Часть 110

Обито должен был понять, что последний месяц был слишком мирным, слишком спокойным, слишком размеренным; в его жизни так заведено, что за излишне мирные дни приходится платить безумием. Это начинается безобидно, где-то между тем, как он появляется в чужой безлюдной квартире Какаши, оставляя второй танто во второй половине сентября (точно такой в другом цвете он отдал Хакуши пару недель назад; мальчик смотрел на него такими большими глазами, полными благодарности, что даже его мёртвое сердце дрогнуло раз или два); не то, чтобы он всегда оставлял подарки на их дни рождения, но каждый год комната Рин будет полна цветов со всех уголков континента, а на кровати Какаши появится новое оружие (Наруто он дарит игрушки, хотя и знает, что его мать избавляется от неизвестных вещей в доме); и тем, что он навещает Шисуи, энергичного и скучающего, который просит его о спарринге. Обито, которого ничему не учит даже вторая жизнь, имеет глупость согласиться, а затем перемещает их на границы страны Воды и страны Чая; не совсем их стихия, но меньше вероятности, что они сожгут пару лесов. Шисуи быстр в своём мерцании и шуншине, но всё ещё медленнее своего Хокаге или Мадары, которые действительно заставили бы Обито двигаться с намерием убить. Их шаринганы оживают, они кружатся вокруг друг друга, движения отпечатываются на обратной стороне век, и это действительно похоже на столь далёкое прошлое, которое он едва помнит, ещё до того, как у него появился шаринган, до Каннаби, до… до всего. Когда был только он, не самый талантливый ребенок, и его младший кузен, который всегда побеждал его даже в столь юном возрасте. Проблема начинается внезапно, его мангёку в правом глазу оживает, чисто инстинктивно, рефлекторно, его дурная привычка использовать Камуи в пассивном и не только режиме, всегда пряча лицо под маской — проблема в том, что Шисуи тоже активирует свой мангёку. Каждый мангёку уникален, кто-то может получить два разных в своих глазах, как он сам сейчас или Итачи. Но когда два мангёку встречаются это… нечто. Сложно описать словами те разрушения, которые случаются, когда разные силы отталкивают друг друга или притягиваются, как магнетизм риненгана. Когда он тренировался с Мадарой, их глаза столкнулись слишком близко лишь один раз — гендзюцу старика разбилось, как стекло, с оглушительным звоном внутри черепа, прошлое сдвинулось, будущее исчезло, в одной секунде была вечность, в которой их, возможно, выбросили ненадолго за пределы их тел, страны, планеты, прежде чем с болью вернуть обратно в жалкие смертные тела, а голова болела так, что он лично не мог двинуться больше часа, и старик, скорее всего, тоже. Когда он предложил Итачи, только присоединившемуся к Акацуки лёгкую разминку, когда кровь их клана всё ещё была свежа на их одежде, когда луна была яркой и полной над их головами, а жажда крови затуманила ему здравый смысл — их мангёку встретились посередине вместе со звоном их клинков, и огонь горел. И они вместе с ним. Аматерасу пожрал их и проходил сквозь них, небо стало красным, а затем снова чёрным, всё было белым, а затем снова нормальным, они проваливались через иллюзию, созданную Итачи, чьи глаза кровоточили, и упали в совсем другой стране, нежели в той, где начали. Это было менее болезненно, чем с Мадарой, но более сумбурно, отчего Обито задумался, не зависит ли это от чистоты их кровной связи? Чем ближе родословная, тем больнее? Или же наоборот? К счастью, у него и Итачи после этого проснулись зачатки самосохранения, и они молчаливо решили никогда больше не повторять это потрясающий опыт. Конечно, как последний идиот, он забыл об этом, именно когда два узора мангёку встречаются вновь посередине, воздействуя друг на друга, и мир замирает. Здесь нет ни единого звука. Он стоит на воде, вокруг нет ни неба, ни облаков, ни горизонта, справа от него Шисуи, перед ними огромный рыжий лис, который смотрит на них с довольно справедливым осуждением и разочарованием. — Вы оба выжили из ума? — произносит рокочущий голос, хотя лис даже не поднимает головы со сложенных лап. — Хотя, о чём это я? Так и есть. Чужие руки появляются и обвиваются вокруг его талии, он знает эти руки, и Обито едва не рычит; чем меньше он видит Ашуру, тем лучше для его рассудка. Мужчина, тем не менее, кладёт подбородок на его плечо, хотя раньше бы положил на макушку, пользуясь своим несправедливо высоким ростом. Тогда Обито замечает это: он выше, его плечи ощущаются шире, лицо свободно от маски, волосы не прикрывают его уши, он поднимает правую руку, рвано сдёргивая перчатку, и та человеческая, вместо белой плоти Зецу, в чём нет никакого смысла. — Я переживал, ане-уэ, — протяжно, нежно и ноюще сразу, произносит древний ублюдок ему в ухо, прижимаясь к правой щеке, Обито не чувствует шрамов, но он старше, его тело то же, каким оно должно и не должно быть. Это чертовски странно. — Какого чёрта?.. — произносит Шисуи рядом с ним, переводя чёрные глаза с него, снова на Ашуру, и обратно; не то чтобы они не знакомы, но, видимо, этот маньяк хорошо скрывал свою одержимость. А может дело в его взрослом теле; кто знает, что именно Шисуи шокирует в этой ситуации. — Неважно, потом, — говорит он кузену, надеясь потом избегать этого разговора годами, и стряхивая с себя лапающие его руки, поворачиваясь к ублюдку лицом. — Что случилось? — ещё одни чёрные глаза смотрят на него, тоска-боль-желание, всё и ничего сразу, и Обито теряет ту слабую надежду, что с возрастом бы стал меньше похож на женщину, которую ищет этот мужчина. — Вас чуть не выбросило в другую вселенную, — говорит Кьюби, и Обито поворачивается к нему, чтобы поднять бровь. — Не смотря на меня так. Не с этим лицом. Я абсолютно серьёзно. — Почему мы должны были попасть в другую вселенную? — спрашивает Шисуи, протискиваясь между ним и Ашурой, вставая, как маленький, кучерявый, но надёжный буфер. — Что это за вселенная? Другой мир? Они существуют? Это как мир с призывными существами? Как бы мы оттуда выбрались? Вы бы пошли с нами? Нет, не так, как вы помешали этому случиться? И да! — он смотрит на Обито. — А с тобой что?! Обито смотрит на свое отражение в воду под ногами, он воспроизводит то, каким видел себя в зеркале совсем недавно, белые волосы, минус пятнадцать лет — облик меняется его представлению, Шисуи уже не так сильно запрокидывает голову, но выглядит ещё более возмущенным чем-то. — Решил, что моё внутреннее состояние должно выглядеть на тот возраст, который я чувствую, — отмахивает он, а Шисуи едва ли по-детски не надувает губы; руки Ашуры снова находят него, прижимая его спину к крепкой груди; боги, как он устал от этого извращенца, кто бы знал. — Эй! Отпусти его! — кричит Шисуи, что пытается защитить его честь, которой давно нет. Ашура ухмыляется, Обито просто чувствует это, прижимая его ближе, крепче, его рёбра практически скрепят, а дыхание сбивается. — Я ждал это почти десять тысяч лет, в очередь, малыш, — произносит мужчина самодовольно и вызывающе, и Шисуи недовольно щурится, а рука тянется за оружием, которого не находит. Обито устало встречается взглядом с Кьюби, ему кажется, но лис будто бы сочувствует ему. Слегка-слегка. (— Куда бы мы могли попасть? — спрашивает он, когда они возвращают Шисуи в мир живых первым. Кьюби бросает один долгий взгляд на Ашуру, ничего не говоря, но Обито почти может попробовать эту обиду на вкус и расписать её в красках. — Туда, откуда ты родом, — говорит биджу, и Обито думает о голубых глазах, о белых волосах, о мире, который он разрушил и который вряд ли захотел бы увидеть его ещё раз. Он не благодарит, что они остановили их, но надеется, что это заметно в его молчаливом кивке; по крайне мере, руки ублюдка явно чувствуют себя достаточно смелыми, чтобы скользнуть под его одежду, прежде чем Кьюби с недовольством выбрасывает его отсюда с рывком красной чакры и взмахом рыжего хвоста.)