Часть 112

— Ты всё ещё злишься на меня? — спрашивает его ани-уэ снизу вверх, когда они выкидывают двух слишком глупых Учих из ментального пространства; эта связь тоже скоро разорвётся, и он не будет обязан отвечать. Курама смотрит на своего брата, всего лишь сгусток чакры того периода, гораздо более молодого, чем он видел его в последний раз. Ты ненавидишь меня, отото? — спросил более старший Ашура, с мрачными морщинами вокруг глаз и слепыми белёсыми глазами; тогда он ответил нет, тогда это было ясно, как белый день, тогда всё было проще. Он знает, что многие из его младших бы простили их брата за дела его реинкарнации; они все любили его — всё ещё любят — но есть вещи, которые Курама не может простить: слишком свежо, слишком больно, слишком неприятно. Этот Ашура другой, как осколок, как фрагмент не самых приятных его черт, как воспоминание о давно минувших днях. — Мне незачем злиться на того, кто даже ненастоящий, — отвечает он, и чакра в образе человека, состоящая из эмоций, лишь усмехается, растворившись в ментальном пространстве, как дым. Это был приятный звук, как детство, похороненное вместе с его настоящим братом.

***

— Кью-сан, смотри! — говорит маленький ребёнок, которого произвела на свет его прошлый сосуд; у него голубые глаза, вместо чёрных, и светлые волосы, вместо тёмных, хотя душа и чакра, безусловно, его старшего брата. Ребёнок показывает ему рисунок, в нём по какой-то причине есть каждый из них, кто сегодня следил за этими детьми. — Из тебя выйдет ужасный художник, — говорит он, наклонившись и указав чёрным острым ногтем на то, что должно быть его собственным изображением, — это на меня совсем не похоже. Ребёнок издаёт забавный расстроенный звук и поворачивает рисунок себе; его голова мечется между ним и своим рисунком, будто бы сравнивая; Курама усмехается, чувствуя некое тепло в груди; может ли его человеческое тело заболеть? Он думает об этом, достав из рукава курительную трубку; он начинает понимать, почему отцу это так нравилось, действительно успокаивает нервы. — Потому что у тебя руки из не того места растут, Добе! — кричит другой ребёнок, чёрноволосый и чёрноглазый, а затем бьёт первого ребёнка по голове; это настолько сюрреалистичное зрелище, что ему не надоест наблюдать за этим ни в одной из других реинкарнаций его брата и сестры. В последний раз, несколько веков назад, когда он видел это, там был мужчина с зелёными глазами без красных вращающихся глаз (меня зовут Минору, — представляется он, и его золотые серьги отражают солнечные блики, когда мужчина гордо поднимают голову, его улыбка также остра, как его меч, — я бы хотел вызвать вас на поединок, Кьюби-сама), а затем был другой мужчина с красными глазами, что преследовал его; возможно, если бы его ане-уэ родилась мужчиной с самого начала, она бы была именно такой, как этот ребёнок и все его версии в прошлом. (Мне нужна твоя сила, — говорит мужчина в ржавых старых доспехах, у него красные глаза, горе в каждом движении, а чакра более тёмная, чем он помнил; этот человек не спрашивал; всегда только требовал.) — Да что ты знаешь, Теме! — возмущается первый ребёнок, а затем бьёт второго маркером по лицу, оставляя полосу; Курама делает ещё одну затяжку, наблюдая, как в следующую секунду мальчики уже катались по полу, дергая друг друга за волосы, кусаясь и крича детские оскорбления. Он оглядывается на диван, к его ожиданию, Хатаке даже не проснулся, а самый младший ребёнок молчаливо смотрел на него большими голубыми глазами, завернутый так, что не может даже повернуться в руках юноши. Один рыжий хвост проявляется по его желанию, и глаза младенца следят за ним, когда кончик его шерсти касается любопытного носа; мальчик дёргается, явно хочет ухватить его за хвост, но связан со всех сторон; Курама усмехается этому и, не глядя, вторым хвостом ловит светловолосого ребёнка, прежде чем тот ударится головой об угол стола. Кажется, люди умирают от таких травм, если он верно помнит. Третьим хвостом он подхватывает черноволосого ребёнка, который уже пытается вырваться, когда Курама поднимает их над землёй. Он подносит их ближе к себе и выдыхает дым им в лицо; маленький Учиха кашляет, недовольно смотря на него, но, если бы это сделал тот человек с лицом ане-уэ, это бы проняло его сильнее — а потому он лишь усмехается. — Мне всё равно, если вы разнесёте это место, но вон тот, — он кивает головой в сторону юного волка, — будет винить себя, если кто-то из вас умрёт. Удивительно, как много он узнает от своего болтливого и излишне прилипчивого сосуда; у него чувство, что этот ребёнок смог бы подружится даже с его отцом, что было бы той ещё задачей. Мальчик с душой Ашуры сразу склонил голову, мальчик с душой Индры хмыкнул так, словно услышал в этом вызов. Курама только радовался, что не ему воспитывать этих глупых человеческих детей. (— Вы подружились? — спрашивает его сосуд, присев перед светловолосым ребёнком. Мальчик поднял большой палец вверх. — Да! — уверенно говорит Узумаки, и его человек хлопает с маленьким человеком ладони вместе. — Мы не сблизились, — недовольно возвращает их к реальности Курама, но поздно, чёрные глаза горят радостью, которую вряд ли что-то может потушить. Учиха уже прилип к его боку, как будто это абсолютно нормально и это его законное место. — Я так горжусь вами, Кьюби-сан! Я всегда говорил, что вы хороший! — произносит мальчишка, и Курама начинает скучать по тому, как выглядели его прошлые печати, когда он был заперт.)