Часть 113

Нохара Рин считает, что её рабочая нагрузка заслуживает пересмотра, если она не хочет, конечно, выглядеть так же, как и Какаши. Она любит своего сенсея, она уважает своего Хокаге, но она, возможно, в скором времени совершит государственную измену, если её дорогой и любимый наставник, у которого нет не единого друга, попросит об ещё одном одолжении, ведь он не верит никому так, как им. Итачи прекрасный ребёнок, очень способный, такой, что Рин боится, что ещё год, и ей будет нечему ему учить, но даже на обучения гения нужно время. Рин заставляет себя выдохнуть, предчувствуя боль в висках, когда сворачивает за угол в коридоре больницы; тут она врезается в кого-то, а её медицинские карты сыпятся; тёплая, горячая рука ловит её под локоть, не давая упасть, и первое, что она отмечает — белый; яркий больничный свет лампы делает чужие волосы, собранные в пучок изящной шпилькой с янтарем, слишком белоснежным; не такими, как у Какаши, ближе к седине её очень пожилых пациентов. У женщины перед ней ярко-оранжевые глаза — один ярче другого — подведенные тёмными тенями, делая их ярче и заметнее, и в тон им цвет ногтей. — Прошу прощения, — говорит женщина приятным и нежным голосом, делая шаг от неё, рука покидает её локоть, и она на секунду думает об Итачи; все Учихи очень горячие от природы, но вряд ли эта женщина из их числа. Она наклоняется в ответном поклоне, чувствуя неловкость. — Это мне стоит просить прощения, — быстро говорит она, присев, чтобы собрать документы. Женщина садится рядом с ней, помогая, её лицо скрыто обычной медицинской маской; возможно, она задерживает пациента, несмотря на белый халат, накинутый на её плечи поверх традиционной чёрной юкаты; странно, до праздника осени ещё больше недели. Деревянные дзори стучат по кафельному полу, когда женщина встаёт вместе с ней; чужая юката слегка развязывается и одно плечо оголяется, тонкая белая кожа смотрит на неё, показывая острую ключицу, что может говорить о недоедании. — Будьте осторожны, — произносит женщина, передавая ей документы, чужие глаза не задерживаются дольше необходимого, но Рин кажется, что её изучают, запоминают; от этой интенсивности по её спине проскальзывает холод. Возможно это усталость, а возможно ей стоит сдвинуть ногу, к бедру которой привязан кунай чуть вперед — она так и делает, улыбаясь со всей вежливостью, на которую способна. — Благодарю, — Рин наклоняет голову, достаточно вежливо, но и с достаточным расстоянием, чтобы отпрыгнуть в сторону, если придётся. — Хорошего вам дня, — они расходятся, Рин продолжает своё движение по коридору, не оглядываясь, но и не чувствуя чужого присутствия. Ей всё ещё кажется, что эти глаза следят за ней. (Обито исчезает из Конохи в тот же момент, как сворачивает в безлюдный угол между больницей и старым высоким забором; пояс оби давит на живот, а руки дрожат, сандалии стучат по пещере, в которой не был ни разу с тех пор, как убил Мадару; он сдирает маску с лица, ему нечем дышать. Рин — взрослая; Рин выросла, она красива, сильна, внимательна; его шаринган в правом глазу вращается и вращается под линзой, которая едва скрывает его цвет; у него сдавливает горло, когда он скатывается по каменной стене вниз. Рин выросла. Рин жива. Рин восемнадцать лет. Рин четырнадцать, она умирает, кровь течёт из её рта, чидори разрушил ей сердце — Рин смотрит на него с настороженностью и вежливостью, как и положено для незнакомцев. Один образ накладывается на другой; он пытается вытеснить одно из другого; он ударяется затылком об камни один раз, второй, третий, глухой звук отдаётся эхом, как и что-то влажное, слишком человечное и похожее на всхлип. Это больно, это прекрасно, это похоже на цукиёми, которого он так жаждал. Тени мажут его щёки чёрными следами, и он вцепляется в свои волосы, а шаринган вращается-вращается-вращается, кровь течёт из его глаза, когда активируется мангёку. Что бы он ни делал, первый образ в нём никогда не исчезает.)