Часть 2. Первый дубль

Студия гудела, как растревоженный улей. Воздух был пропитан запахом горячего мастихина, древесной стружки и напряжения. Я сидела в тесной гримёрке, которая досталась мне как «дублёрше», и смотрела на своё отражение в зеркале, окружённом лампочками. Гримёр, мужчина с лицом, лишённым каких-либо эмоций, колдовал над моими бровями, придавая им тот самый «блеквудовский» изгиб, который требовался для героини. «У неё скулы выше, — сухо заметил он, нанося тон слой за слоем. — Но вы ближе, чем я думал. Телосложение у вас лучше. Спортивнее, что ли». Я не ответила. Я смотрела на женщину в зеркале. Это была уже не Рита Хауз с потрёпанным чемоданом. Это был слепок с Сильвии Лэйн — звезды, чьё имя сияло на афишах. Мне пришлось обесцветить брови, накрасить губы алой помадой, а мои золотистые волосы уложили в холодную, безупречную волну. Платье, висевшее на вешалке, было сшито из настоящего шёлка цвета шампань, но оно было тонким, почти невесомым. Под ним не предполагалось нижнего белья — об этом мне «по-дружески» сообщил ассистент режиссёра, шепнув на ухо, когда я переодевалась. Сердце колотилось где-то в горле. Я встала из-за стола, провела ладонями по бёдрам, поправляя скользкую ткань. Платье струилось по телу, повторяя каждый изгиб, но ничего не скрывая. Я чувствовала себя обнажённой, хотя формально была одета. Павильон встретил меня грохотом и полумраком. Рабочие суетились вокруг декораций будуара: огромная кровать с балдахином, пушистый ковёр, тяжелые портьеры. Свет был приглушён, но лучи прожекторов били точно в центр, создавая тот самый магический полутон, который прославил Блэквуда. Он стоял у камеры, высокий и неподвижный, как статуя. На нём был идеально сидящий костюм, в руке — свёрнутый сценарий. Когда я вошла, он поднял голову, и его пронзительно-голубые глаза остановились на мне. В них не было вчерашней холодной оценки. Теперь в них читалась хищная сосредоточенность. — Мисс Хауз, — его голос разнёсся по павильону, заставив замолчать даже рабочих. — Вы вовремя. Я подошла ближе, стараясь, чтобы каблуки не стучали по дощатому полу слишком громко. — Готова? — спросил он, не сводя с меня глаз. — Да, мистер Блэквуд, — ответила я, хотя внутри всё сжималось от страха. Он кивнул в сторону кровати. Там уже лежала Сильвия Лэйн, укутанная в халат, с лицом, искажённым скукой. Она бросила на меня быстрый взгляд — взгляд королевы, вынужденной терпеть присутствие служанки. — Дорогая, — обратился к ней Блэквуд, и его голос мгновенно стал мягче, почти вкрадчивым. — Мы снимем общий план, а затем дублёрша сделает крупный. Вы свободны. Сильвия фыркнула, сползла с кровати и, даже не взглянув на меня, удалилась в сторону своей гримёрки, сопровождаемая свитой из стилистов и ассистентов. Я осталась одна в круге ослепительного света. — Мисс Хауз, на кровать, — скомандовал Блэквуд. — Поза как в сценарии. Вы просыпаетесь после ночи страсти. Вы нежны, расслаблены, вы — воплощение удовольствия. Я забралась на кровать. Шёлк простыней был прохладным, но под светом софитов я мгновенно начала потеть. Я приняла позу: лёжа на животе, голова повёрнута вполоборота, волосы разметались по подушке. Платье собралось на бёдрах, открывая ноги почти до самой ягодицы. — Ниже, — раздался голос Блэквуда. Я подняла глаза. Он стоял прямо передо мной, смотря на монитор. — Опустите плечи. Вы же не на допросе. Вы в постели с мужчиной, который свёл вас с ума. Расслабьте спину. Я выдохнула, пытаясь впустить в себя этот образ. Я представила, что я — не Рита, а та самая роковая женщина. Что эти простыни помнят жар чужих рук. Мои ресницы затрепетали, губы приоткрылись. — Стоп, — Блэквуд шагнул ко мне. — Не так. Он протянул руку и поправил мою голову, поворачивая её под нужным углом. Его пальцы были сухими и горячими. Они задержались на моём подбородке дольше, чем требовалось. — Вы должны смотреть не в камеру. Вы смотрите в никуда. В блаженство. — Хорошо, — прошептала я. — И платье, — он нахмурился, окинув взглядом ткань, облегающую мои ягодицы. — Оно сбилось. Поднимите его выше. По сценарию героиня только что надела его на голое тело, в спешке, не заботясь о приличиях. Оно должно едва прикрывать вас. Мои пальцы дрогнули. Я потянула подол вверх, чувствуя, как воздух касается нижней части ягодиц. Шёлк скользнул легко, обнажая изгиб талии и начало округлости. Я услышала, как за моей спиной кто-то из осветителей шумно выдохнул. — Идеально, — Блэквуд кивнул оператору. — Начинаем. Камера зажужжала. Я замерла, чувствуя, как взгляд объектива, как живой, ползёт по моему телу. Я изо всех сил старалась играть: расслабить лицо, сделать дыхание глубоким и ровным, словно я действительно только что вынырнула из сладкого сна. Я чувствовала, как платье сползает ещё ниже с каждым моим вдохом, как ткань щекочет кожу. В павильоне стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием плёнки. — Крупный план, — тихо произнёс Блэквуд, и камера поползла ближе. Я знала, что сейчас объектив смотрит на то, что было скрыто под платьем. На то, за что мне заплатили. Я закусила губу, чувствуя, как стыд смешивается с диким, животным возбуждением от того, что на меня смотрят. Что я желанна. Что я нужна. — Снято, — голос Блэквуда прозвучал как выстрел. — Мисс Хауз, вы свободны. Зайдите в монтажную через час. Я выдохнула, медленно приподнимаясь на локтях. Всё тело дрожало мелкой дрожью. Я потянулась, чтобы поправить платье, прикрыть себя, как вдруг почувствовала тяжёлую ладонь на своей пояснице. — Не спешите, — раздался голос у самого уха. Я обернулась. Блэквуд стоял позади, нависая надо мной. Он смотрел не на моё лицо, а на то место, где платье всё ещё было задранным, открывая мои ягодицы на свет софитов. — Мистер Блэквуд? — мой голос сел. — Хочу проверить световой блик, — сказал он ровно, но его рука не убиралась. Напротив, она медленно скользнула вниз, задержавшись на изгибе талии. — Оператор переставил софиты. Нужно убедиться, что текстура кожи читается правильно. Я замерла, чувствуя, как его ладонь тяжелеет. Пальцы его легонько сжали мою ягодицу, словно пробуя плоть на упругость. — Мисс Хауз, вы не напрягайтесь, — его голос стал тише, интимнее. — В кино важен каждый миллиметр. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё: гул софитов, запах его одеколона с нотками сандала, жар его ладони, которая внезапно поднялась и опустилась снова. *Шлепок.* Звук получился глухим, влажным. Моё тело дёрнулось от неожиданности, а по коже разлилось жгучее тепло. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, но этого никто не услышал за шумом, который снова наполнил павильон. Рабочие двигали декорации, осветители переговаривались, никто не смотрел в нашу сторону. — Случайно, — произнёс Блэквуд, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на усмешку. — Мушка на софите упала. Испугался, что вас заденет. Пришлось среагировать быстро. Он убрал руку так же спокойно, как и положил. Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как горит моя кожа под тканью платья. Мои щёки пылали, между ног пульсировало от унижения и того странного, незнакомого чувства, которое я боялась назвать даже про себя. Я резко сползла с кровати, одёргивая платье. Пальцы дрожали, когда я поправляла подол, пытаясь прикрыть пылающее место. — Вы злая? — спросил Блэквуд, глядя на меня сверху вниз. Он не извинялся. Он констатировал факт. — Нет, — ответила я, и это была правда. Я не чувствовала злости. Я чувствовала себя загнанной в угол дикой кошкой, которой вдруг дали почувствовать, что клетка открыта, но выходить не хочется. — Хорошо, — он кивнул, и его взгляд снова стал холодным, профессиональным. — Жду вас в монтажной. Посмотрим, что у нас получилось. Я прошла к выходу из павильона, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в спине. Запах сандала всё ещё стоял в ноздрях, а на коже горело алое пятно — невидимое, но отчётливое. Когда я оглянулась у двери, Блэквуд уже стоял к спине, о чём-то разговаривая с оператором, словно ничего не произошло. В гримёрке я закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней лбом и закрыла глаза. Мои колени дрожали. Я подошла к зеркалу, развернулась и, задрав подол, взглянула на своё отражение. На правой ягодице алел отпечаток. Не синяк, нет — просто лёгкая краснота, след ладони, которая легла тяжело и уверенно. Я провела по этому месту пальцами. Кожа была горячей. Я смотрела на этот след и не могла понять, что я чувствую. Стыд? Да, он был, горький, вязкий, на дне желудка. Но выше, в груди, разрасталось что-то другое. Внимание. Выбор. Я была не просто дублёршей, которую раздели и снимали. Меня *заметили*. Даже если это внимание было жестоким, даже если эта рука опустилась на меня как на вещь. Я медленно опустила подол, села перед зеркалом и посмотрела на своё лицо. Грим немного смазался у висков. Помада — та самая, «лэйновская» — осталась нетронутой. Я взяла телефонную трубку внутренней связи, набрала номер монтажной. — Мистер Блэквуд, — сказала я, и в моём голосе не было страха. Только ровная, спокойная решимость. — Я готова. Иду к вам. На том конце провода повисла пауза. А затем я услышала тихое, почти неслышное: — Жду. Я положила трубку, в последний раз взглянула на своё отражение. Та девушка с потрёпанным чемоданом, которая мечтала о неоновых огнях, умерла сегодня в павильоне. На её месте сидела женщина, которая знала цену своему телу и была готова торговаться. Я вышла в коридор, и мои каблуки застучали по мраморному полу громко, ровно, без единой запинки. Голливуд требовал жертв. Я принесла эту жертву. И я вернусь за своей наградой. Даже если для этого мне придётся пройти сквозь огонь, камеры и руки Генри Блэквуда.