Часть 3. Цена кадра

Монтажная встретила меня полумраком и запахом табака. Это была небольшая комната, заставленная коробками с плёнкой, с огромным экраном на одной стене и пультом управления на массивном деревянном столе. Генри Блэквуд сидел в кожаном кресле, положив ногу на ногу, и держал в руке бокал с янтарной жидкостью. Когда я вошла, он даже не обернулся. — Закройте дверь, мисс Хауз. Я подчинилась. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. — Садитесь, — он указал на кресло рядом с собой. — Посмотрим, что мы наснимали. Я села, стараясь держать спину прямой. Платье всё ещё было на мне, но после того, что случилось в павильоне, ткань казалась прозрачной, бесполезной. Блэквуд нажал кнопку, и плёнка ожила. На экране появилась я. Моё тело, подсвеченное софитами, мои ягодицы, обтянутые шёлком, крупным планом. Камера ласкала каждый изгиб, каждую тень, каждую ямочку на коже. Я смотрела на себя со стороны и не узнавала. Та женщина на экране была не мной. Она была объектом. Вещью. И при этом — прекрасной. — Видите этот кадр? — Блэквуд нажал паузу, и изображение застыло. Мои бёдра, крупный план ягодиц, платье, задранное почти до талии. — Это искусство, мисс Хауз. Не порнография. Разницу чувствуете? Я молчала. Я чувствовала только, как кровь приливает к щекам, а между ног нарастает пульсация. — Вы напряжены, — он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза казались почти чёрными. — Это плохо для кадра. Вы должны быть расслаблены. Доверять мне. — Я доверяю, — прошептала я, хотя это было не совсем правдой. — Докажите, — он поставил бокал на стол и повернулся ко мне всем телом. — Снимите платье. Моё дыхание перехватило. — Мистер Блэквуд, мы уже... я уже показывала... — Вы показывали для камеры, — перебил он, и в его голосе появилась стальная нотка. — Теперь покажите для меня. Я должен знать, что снимаю. Каждый сантиметр вашего тела должен быть мне знаком, как текст сценария. Это моя работа. Я смотрела на него, пытаясь найти в его лице намёк на шутку. Его лицо было бесстрастным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который я видела вчера в кабинете. Мои руки потянулись к плечам. Я медленно стянула тонкие бретельки, позволяя платью упасть к ногам. Ткань скользнула по телу, зацепилась на мгновение за бёдра, а затем послушно легла на пол. Я осталась полностью обнажённой, сидя в кожаном кресле напротив самого влиятельного режиссёра Голливуда. — Хорошо, — выдохнул Блэквуд, и в его голосе впервые прозвучала хрипотца. — Очень хорошо. Он не торопился. Он смотрел на меня так же, как вчера, но теперь между нами не было стола, не было продюсера, не было никаких барьеров. Только полумрак, запах табака и его взгляд, прожигающий меня насквозь. — Встаньте, — приказал он. Я встала. Платье осталось на полу, и я стояла перед ним совершенно голая, чувствуя, как воздух касается каждого участка моей кожи. Мои соски затвердели от холода или от напряжения — я не знала. Я только знала, что не могу отвести от него взгляд. — Повернитесь. Я медленно повернулась, чувствуя, как его взгляд скользит по моей спине, по ягодицам, по ногам. Я вспомнила шлепок в павильоне, и моя кожа снова вспыхнула в том месте. — Подойдите. Я сделала шаг вперёд. Теперь он сидел прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Я чувствовала тепло его тела, запах одеколона и виски. Его глаза смотрели снизу вверх, и в этом взгляде было что-то собственническое, хищное. — Вы знаете, почему вы здесь, мисс Хауз? — спросил он тихо. — Чтобы стать звездой, — мой голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Нет, — он покачал головой. — Вы здесь, потому что вы хотите, чтобы вас хотели. Вы приехали в Голливуд не ради искусства. Вы приехали, потому что вам нужно, чтобы сотни, тысячи мужчин смотрели на вас и желали. Я прав? Я хотела возразить. Хотела сказать, что я актриса, что я люблю театр, что я приехала играть. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Где-то глубоко, в самой тёмной части моей души, я знала, что он прав. Мне нужно было, чтобы меня видели. Чтобы меня желали. Чтобы я была не просто Ритой из захолустья, а *объектом* желания. — Да, — прошептала я. Блэквуд медленно поднялся. Теперь он стоял вплотную, его дыхание касалось моей шеи. Он был выше меня, и мне приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо. — Тогда перестаньте играть в невинность, — его рука легла на мою талию, пальцы впились в кожу. — Вы пришли сюда голой. Вы позволили себя снимать. Вы позволили себя шлёпнуть. Чего вы хотите на самом деле? Я молчала. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Между ног пульсировало, влажно и горячо. Я ненавидела себя за это возбуждение, но не могла его остановить. — Скажите, — его рука скользнула ниже, сжала мою ягодицу, и я вздрогнула. — Скажите словами. — Я хочу... — мой голос прервался. — Я хочу, чтобы вы меня хотели. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Это не ответ. Конечно, я вас хочу. Я хочу всех красивых женщин, которые приходят в мой кабинет. Но вы, мисс Хауз... вы особенная. Вы не просто хотите, чтобы вас хотели. Вы хотите, чтобы вас *использовали*. Я открыла рот, чтобы возразить, но его рука резко развернула меня, прижимая грудью к холодной стене монтажной. Мои ладони упёрлись в шершавую поверхность, лицо оказалось в нескольких дюймах от экрана, где всё ещё висел застывший кадр моего тела. — Смотрите на себя, — прошептал он мне в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Смотрите, какая вы есть на самом деле. Я смотрела. На экране были мои ягодицы, крупным планом. Идеальные, округлые, подсвеченные софитами. А рядом, в отражении тёмного стекла, я видела наше отражение: он, полностью одетый, стоит позади меня, голой, прижатой к стене. Его рука скользнула с моей талии вниз, между ног, и я замерла, чувствуя, как его пальцы касаются того места, которое горело огнём. Я была мокрой, и он это почувствовал. — Видите? — его голос стал низким, почти рычащим. — Вы не просто позволяете. Вы хотите. Я хотела сказать «нет». Я хотела оттолкнуть его, одёрнуть его руку, убежать из этой комнаты. Но моё тело не слушалось. Мои бёдра сами раздвинулись шире, моя голова откинулась назад, на его плечо, а из груди вырвался тихий, почти беззвучный стон. Он вошёл в меня резко, без предупреждения. Я вскрикнула, прикусила губу, чувствуя, как он заполняет меня полностью. Его рука сжала моё бедро, пальцы впились в кожу, оставляя синяки. Он двигался медленно, почти лениво, словно пробуя меня на вкус. — Вы думали, что дублерша — это просто стоять спиной к камере? — прошептал он, и его дыхание было горячим, прерывистым. — Нет, моя хорошая. Дублерша делает всё, что не хочет делать звезда. Всё. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы — стыда, унижения, возбуждения — текут по щекам. Я ненавидела его. Я ненавидела себя. Но я не хотела, чтобы он останавливался. Он ускорил ритм, его рука скользнула выше, сжала мои волосы, оттягивая голову назад. Я смотрела в потолок, видела там трещины в штукатурке, и почему-то вспомнила свою крошечную комнатушку, утро, когда я смотрела на потолок и видела там неоновые огни. Они были здесь. Неоновые огни. Но они жгли, а не светили. — Откройте глаза, — приказал он. — Смотрите на себя. Я послушалась. На экране всё ещё висело моё тело, идеальное, желанное. А в отражении я видела себя настоящую: лицо, искажённое страстью, растрёпанные волосы, губы, искусанные в кровь. Он кончил с глухим рыком, вжимая меня в стену так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его пальцы сжали мои ягодицы до боли, и я почувствовала, как внутри меня разливается горячая волна. Мы замерли. В монтажной стояла тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием. Блэквуд медленно отстранился. Я услышала, как он поправляет одежду, как его шаги удаляются к столу. Я стояла, прижавшись лбом к холодной стене, не в силах пошевелиться. — Можете одеваться, мисс Хауз, — его голос снова стал ровным, деловым. Как будто ничего не произошло. Я медленно повернулась. Он сидел в кресле, снова держа в руке бокал с виски. Его взгляд был спокойным, почти скучающим. Только лёгкая усмешка в уголках губ выдавала, что он чувствует. Я нагнулась, подняла платье с пола. Мои руки дрожали, когда я натягивала его через голову. Ткань коснулась кожи, и я вздрогнула — каждый миллиметр моего тела был сейчас живым, болезненно чувствительным. — Вы хорошо поработали сегодня, — сказал Блэквуд, отпивая глоток. — Завтра съёмки в десять. Сцена с крупным планом лица. Ваше лицо, мисс Хауз. Научитесь делать такое же выражение, какое было у вас минуту назад. Я посмотрела на него. В его глазах танцевали насмешливые огоньки. — Это была игра? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо. — В Голливуде всё игра, — он пожал плечами. — Разница лишь в том, кто пишет сценарий. Я стояла перед ним, чувствуя, как его семя вытекает из меня, пропитывая тонкую ткань платья. Я должна была чувствовать себя униженной. Разрушенной. Но вместо этого я чувствовала странную, пугающую силу. — Я хочу свой экземпляр, — сказала я. — Что простите? — Плёнку, — я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Сцену. Я хочу иметь копию. Он удивлённо приподнял бровь, а затем медленно улыбнулся. В его улыбке впервые не было насмешки — только уважение. — Умная девочка, — он кивнул. — Завтра у вашего агента будет контракт. С вашим именем. И отдельный пункт о бонусах за... специфические сцены. Я повернулась и пошла к выходу. Мои ноги дрожали, но я не позволяла себе споткнуться. У двери я остановилась. — Мистер Блэквуд, — сказала я, не оборачиваясь. — В следующий раз, когда вам понадобится, чтобы дублёрша сделала что-то, чего не хочет звезда... цена будет выше. Тишина за моей спиной длилась несколько секунд. А затем я услышала его смех — низкий, искренний, почти восхищённый. — Договорились, мисс Хауз. Я вышла в коридор. Ноги подкосились, и я прислонилась к стене, чувствуя, как холодный мрамор остужает мою горящую спину. Я смотрела на портреты звёзд, висящие на стенах, и теперь их улыбки не казались мне насмешкой. Они казались мне предупреждением. Я знала цену, которую заплатила сегодня. Я знала, что эта цена будет расти. Но когда я вышла на улицу, и вечерний воздух Голливуда коснулся моего лица, я улыбнулась. У меня была плёнка. У меня был контракт. У меня было то, чего не было у Сильвии Лэйн: готовность идти до конца. Я провела рукой по бедру, чувствуя, как платье прилипает к влажной коже. Моё тело больше не принадлежало мне. Оно было инструментом, оружием, валютой. И я научусь торговаться так, чтобы никто больше не мог назвать меня просто дублёршей. Я шла по улице, и мои каблуки стучали в такт сердцу. Голливуд требовал жертв. Сегодня я принесла самую большую жертву из возможных. Но завтра начнётся новый день. И завтра я стану на шаг ближе к тому, чтобы моё имя зажглось на небосклоне. Даже если для этого мне придётся пройти через ад. Я уже была в нём сегодня. И, к моему ужасу и восторгу, мне там понравилось.