2. Нечто в подвале и нечто в зеркале

      Малкольм Кёртис стоял в полной темноте, и это была его стихия. Под ногами шебуршились тысячи маленьких лапок, где-то в углу плели паутину его будущие помощники, а в глубине подвала, куда не проникал свет даже его магических светляков, грузно ворочалось что-то большое. Очень большое.       — Интересно, — прошептал Малкольм, поправляя маску, скрывающую страшный шрам. — Ты кто?       Из темноты не ответили. Но Малкольм услышал, как огромное тело шевельнулось, задевая стены. И запах — тяжёлый, сладковатый, не похожий ни на что известное — ударил в ноздри даже сквозь магическую защиту.       — Ну что ж, — Малкольм улыбнулся под маской. — Будем знакомы. Я Малкольм Кёртис. А ты, кажется, станешь моим самым интересным экспонатом. Если, конечно, не съешь меня. Но я был бы рад, если бы мы нашли общий язык.       Из темноты донеслось шуршание и клацание. Нечто приближалось.       Малкольм не отступил.

***

      Левис даже не пытался запоминать дорогу. Ботинки стучали по паркету, и этот звук — резкий, злой — заглушал всё остальное.       Слабый.       Слово Домины висело в воздухе, въелось в кожу, пульсировало в висках в такт шагам. Этот выскочка-первокурсник смел называть его слабым. Смотрел на него своими спокойными глазами, в которых не было ни капли сомнения, и выносил приговор. Как отец.       — Да чтоб ты провалился, Блоулайв! — выплюнул Левис в пустоту.       Легче не стало, но звук, казалось, отрезвил Левиса, и он остановился, переводя дыхание. Только сейчас он заметил, где оказался.       Узкий коридор расширялся, переходя в просторную залу. Высокие окна с той стороны, где ещё держались стёкла, пропускали мутный дневной свет. Но главным здесь были не окна, а зеркала.       Они висели на всех стенах, от пола до потолка, в тяжёлых рамах. Резные, с позолотой, облупившейся и тёмной; гладкие, в строгих деревянных багетах; маленькие, похожие на иллюминаторы, и огромные, в полстены. Они стояли на полу, прислонённые к стенам, и даже лежали на старинных комодах, под слоем пыли, сквозь которую угадывалось мутное стекло.       Галерея.       Но отнюдь не самая пустынная из галерей.       Левис шагнул внутрь, и десятки его отражений шагнули навстречу из разных углов и рам. Он видел себя со спины, в профиль, анфас. С повязкой на правом глазу, со злым оскалом, со светлыми волосами, разметавшимися по плечам.       — Прекрасно, — рявкнул он. — Мало мне проблем, теперь ещё и любоваться на себя!       Он двинулся вдоль рядов, краем глаза отмечая, как отражения повторяют его движения. Или нет?       Левис замер.       В одном из зеркал, дальнем, в тяжёлой тёмной раме с облупившимися амурами, его отражение опаздывало. Левис поднял руку — отражение дёрнулось через секунду. Левис моргнул — отражение прикрыло веки заметно позже.       — Временная аномалия, — сказал он вслух, пытаясь убедить себя. — Старая магия, остаточные плетения. Ничего страшного, совсем небольшой рассинхрон.       Он пошёл дальше, но зеркала будто оживали. В одном из них, маленьком и круглом, он увидел не себя, а чей-то размытый силуэт. В другом, с ржавыми подтёками на стекле, мелькнуло лицо — чужое, с пустыми глазницами. Левис резко обернулся — никого.       Воздух здесь был другим. Спёртым, но не затхлым. Сладковатым, с привкусом чего-то гнилостного. А потом он вдруг стал холодным — холод проникал под одежду, под кожу, к самым костям.       — Я не затем сюда пришёл, чтобы пугаться старых вонючих стёкол, — процедил Левис сквозь зубы.       Но голос прозвучал неуверенно. Левис сжал палочку и ощутил прилив сил. Своей магии он мог доверять.       Внезапно в одном из зеркал, самом большом, что занимало всю стену напротив, его отражение остановилось. Левис шёл — отражение стояло. Левис замер — отражение сделало шаг вперёд, приближаясь к стеклу изнутри.       — Что за… — выдохнул Левис.       Отражение улыбнулось и это была чужая улыбка. Спокойная. Уверенная. В ней не было ни капли той злости, что клокотала в груди Левиса.       У отражения не было повязки. Два глаза, живых, золотистых, смотрели на него из-за стекла. Правый, тот самый, который Левис потерял после особо жёсткого отцовского урока, был цел. И глядел насмешливо.       — Узнаёшь? — спросило отражение.       Голос шёл ниоткуда и отовсюду. Он звучал внутри головы Левиса, отдавался в старом шраме под повязкой.       Левис попятился, но упёрся спиной в другое зеркало. Холодное стекло толкнуло в лопатки, словно чьи-то руки.       — Ты не я, — выдохнул он.       — Ошибаешься, — отражение в большом зеркале склонило голову, и светлые волосы упали на лицо, скрывая правый глаз. — Я — это ты. Тот, кем ты мог бы стать. Тот, кем ты должен был стать. Если бы не…       Оно замолчало, но Левис знал, что должно последовать. Если бы не Лави. Если бы не отец. Если бы не собственная слабость.       — Заткнись!       Левис вскинул палочку, и ударная волна рванула к зеркалу, но стекло даже не дрогнуло. Магия впиталась в него, как вода в песок, и погасла, не оставив следа.       — Магия здесь не работает, — заметило отражение всё с той же спокойной улыбкой. — Вернее, работает не так. Ты не можешь причинить вред сам себе. Напоминаю, я — это ты.       — Ты не я! — Левис ударил кулаком по стеклу. Ладонь обожгло холодом, и по зеркалу пошли круги, как по воде. В них закружились образы: детская комната, двое мальчишек с одинаковыми светлыми головами, смеющихся над чем-то; отец, стоящий в дверях с палочкой в руке; крик, боль, темнота.       — Вспоминаешь? — голос отражения стал тише, мягче, и в нём послышались интонации, от которых Левису захотелось заткнуть уши воском. — Это был не просто удар. Это был вердикт. Ты был недостаточно хорош. И ты знал, кто виноват.       — Это был не Лави, — выдохнул Левис.       — А кто? — отражение приблизилось к стеклу вплотную. Теперь их разделяла только прозрачная преграда, и Левис видел каждую чёрточку этого лица — своего, и в то же время нет. — Кто был слабее? Кто не мог защитить себя? Ты пытался быть сильным, ты пытался победить любой ценой. Но цена всегда была одна.       — Это не Лави и не я! — Левис ударил снова, и снова без толку. — Я не виноват! Это отец…       — Отец лишь проверял вас, — перебило отражение. — Воспитывал и закалял. А ты выбрал себя. Ты хотел не победить- ты хотел, чтобы отец перестал тебя бить. И Лави принимал удары за тебя. Снова и снова. А теперь он угасает — и всё из-за тебя. Из-за твоего эгоизма.       Каждое слово било наотмашь. Шрам под повязкой начал саднить, сердце забилось сильнее, воздух стал вязким, и его было всё труднее глотать.       — Я не… я не хотел…       — Но так вышло. — Отражение вздохнуло, и в этом вздохе было столько усталости, что Левис на мгновение поверил — перед ним действительно часть его самого. — Ты называешь себя сильным, но внутри — тот же мальчишка, который боялся отца и ненавидел брата.       — Я никогда его не ненавидел!       — Правда? — Второе зеркало слева вдруг ожило. В нём Левис увидел себя — подростка, стоящего над постелью Лави. Увидел своё лицо — искажённое, злое. Услышал свой голос: «Вставай, тряпка! Ты должен сражаться! Ты должен! Ты должен…»       — Это ложь, — прошептал Левис.       — Это глубины твоей памяти, — поправило третье зеркало, справа. Левис развернулся к нему. Там была другая сцена: тренировочный зал, они с Лави, отец смотрит на них. Левис атакует, Лави едва уворачивается, падает, и отец качает головой — разочарованно, брезгливо. Левис видит своё лицо в тот момент — и не узнаёт себя. Торжество. Чистое, неприкрытое торжество. Он наконец-то победил.       — Ты радовался, — прошелестел голос из большого зеркала. — Каждый раз, когда он проигрывал, ты радовался. Потому что наказание доставалось не тебе. Ты убивал его медленно, день за днём, своей жаждой победы.       Левис зажмурился, зажал уши руками, но голоса не стихали. Они шли изнутри, из самой глубины его существа.       — Ты не нужен отцу.       — Ты слаб.       — Ты эгоистичен.       — Ты предал брата.       — Ты ничтожество.       — ЗАТКНИТЕСЬ!       Воздух вокруг Левиса загустел, металлические предметы в галерее — подсвечники, детали рам, старые гвозди — задрожали, приподнимаясь над поверхностями. Левис стоял в центре гудящей магнитной бури, сжимая палочку до побелевших костяшек, и тяжело дышал. Тишина вернулась. Зеркала молчали, но в их глубине что-то шевелилось, перетекало, ждало.       — Ты прав, — вдруг хрипло произнёс он в пустоту. — Ты прав во всём.       Он посмотрел на своё отражение — взглянул в оба здоровых глаза.       — Я слаб. Я эгоист. Я… я правда радовался, когда он проигрывал. А потом я понял, что это я заставляю его страдать. И стало только хуже.       Отражение молчало, но в его взгляде появилось что-то похожее на интерес.       — Он живой, но он словно уходит. Я вижу, как с каждым днём он тает. А я ничего не могу сделать. Я сильный маг, я могу призвать бога, я могу разнести эту чёртову галерею в щепки, но я не могу спасти брата и вернуть ему здоровье. Я не могу… не могу себя простить.       — Ты хочешь прощения? — Голос из зеркала изменился. В нём появилась вкрадчивость, мягкость, почти нежность. — Ты хочешь искупления?       — Я хочу… — Левис запнулся. Чего он хотел на самом деле? Победы? Признания? Или просто чтобы перестало болеть внутри?       — Я знаю, чего ты хочешь, — прошептало зеркало. — Ты хочешь быть сильным. Настолько сильным, чтобы никто и никогда не смог причинить боль тебе и тем, кого ты любишь. Ты хочешь защитить Лави. Ты хочешь, чтобы отец наконец-то посмотрел на тебя с гордостью, но брату не пришлось бы за это расплачиваться. И ты хочешь стереть этого розоволосого выскочку в порошок и показать ему, кто на самом деле сильный, а кто — слабак.       Каждое слово попадало в цель. Левис чувствовал, как они входят под кожу, растекаются по венам, заполняют пустоты.       — Я могу дать тебе это, — продолжил голос. — Я — это ты. Твоя сила, воля, твоя решимость. Без страха и вины. Без этой грызущей пустоты внутри.       — Как? — выдохнул Левис.       — Оставь здесь то, что тебя тянет вниз. — В большом зеркале, за спиной двухглазого отражения, начала проступать тень. Другая фигура — такая же, но сгорбленная, с повязкой на глазу, с опущенными плечами. Та самая слабая половина, которую Левис так ненавидел. — Всю эту боль, вину, все эти воспоминания — оставь их здесь, в зеркале. А сам иди и живи. Сражайся. Побеждай.       — А Лави? — Левис смотрел на сгорбленную фигуру и чувствовал, как в груди что-то обрывается. Это был он. Настоящий он. Тот, кто плакал по ночам в подушку, зажимая рот, чтобы никто не слышал, и молился всем богам, чтобы Лави выздоровел — и тот, кто днём снова нападал на брата, лишь бы не получить наказание от отца. Тот, кто ненавидел себя за каждую мысль о победе над братом.       — Лави получит лучшего брата, — голос стал совсем ласковым. — Сильного. Уверенного. Того, кто сможет его защитить. Не этого жалкого… — Двухглазый кивнул на Тень, — …неудачника.       Тень подняла голову. И Левис увидел свой глаз — мокрый, полный такой боли, что перехватило дыхание.       — Ты… — прошептал он.       — Я — это ты, — ответила Тень голосом, в котором не было ни злости, ни укора. Только усталость. — Я — та часть тебя, которая любит брата. Которая помнит, как мы играли в детстве. Которая плакала, когда отец… когда он…       — Замолчи, — перебил Двухглазый. — Ты слабость. Ты — всё, что мешает ему стать сильным. Уйди в стекло и забери с собою боль. А он… — Двухглазый посмотрел на Левиса, — …он станет свободным, потому что избавится от камня, который тянет его на дно.       Тень покачнулась, сделала шаг к стеклу, и Левис вдруг понял: если эта часть его уйдёт, если его любовь и боль останутся здесь, он действительно станет свободным: от вины, от страха, от всего, что мешало ему быть первым.       Но тогда… кто будет помнить, как Лави в детстве тайком приносил ему сладости, когда отец запирал избитого Левиса в комнате за проигрыш? Кто будет помнить, как они вместе читали приключенческие романы под одеялом с одним фонариком на двоих? Кто будет помнить, как Лави улыбнулся ему и сказал: «Я буду исследовать поместье с тобой, и это не обсуждается»?       — Я не могу, — выдохнул Левис.       — Можешь, — Двухглазый шагнул к самой границе стекла. — Ты должен. Иначе он умрёт. Твоя слабость убивает его. Твоя вина высасывает из него силы. Ты — его бремя. Освободи его. Освободи себя. Освободи…       Тень за его спиной согласно кивнула и задрожала, словно расплакалась.       Левис не выдержал.       Он вспомнил всё. Каждую тренировку, где он выкладывался, чтобы победить брата. Каждую ночь, когда он ненавидел Лави за его победы. Каждое утро, когда он видел его бледное лицо и чувствовал облегчение — на этот раз наказание достанется не мне.       — Я чудовище…       — Ты человек, — поправил Двухглазый. — А люди слабы. Но ты можешь перестать быть слабым. Прямо сейчас. Просто оставь этот груз по нашу сторону стекла.       — А что с ним будет… — Левис кивнул на Тень.       — Останется здесь, в этом маленьком безопасном хранилище. Всё будет надёжно спрятано. И никто никогда не подумает, что ты тряпка.       Логика была безупречной. Жестокой, но безупречной.       — И что я должен сделать?       — Просто шагни билже и протяни руку к отражению, — улыбнулся Двухглазый. — Тень заберёт твой груз, а ты станешь таким, каким и должен быть.       Он подмигнул здоровым глазом.       Левис медленно подошёл к большому зеркалу. В нём теперь встретились все трое: он сам, стоящий перед стеклом; Двухглазый — уверенный, сильный, спокойный; и Тень — сгорбленная, заплаканная, с повязкой.       — И я буду защищать Лави, даже забыв о том, что было? — спросил Левис у Двухглазого.       — Ты будешь лучшей версией себя, — ответил тот.       Левис поднял руку и коснулся стекла. Тёплое и живое, оно пульсировало в такт его сердцу. Левис последовал его колебаниям, и рука прошла в глубину. Двухглазый подтолкнул Тень ближе, и тот протянул руку навстречу.       — Ради нас, Лави, — прошептал Левис и пожал руку Тени.       Левис почувствовал, как его тело теряет плотность, превращаясь в нечто текучее. Мысли стали чужими, будто кто-то вынимал их одну за другой, перебирал, оценивал и отбрасывал. Воспоминания — детство, отец, Лави, боль, радость, вина — мелькали перед глазами с неестественной скоростью, рассыпаясь на цветные осколки. Кто-то закричал. Воздух вокруг загустел, превратился в вязкую, ледяную смолу, и Левис понял, что тонет.       Он попытался вырваться, дёрнулся всем телом — и в этот момент ремень сумки соскользнул с плеча. Левис машинально потянулся за ней, но пальцы сомкнулись на пустоте. А затем что-то резко толкнуло его, и он упал вглубь зеркального мира, прямо на Тень. Он ударился спиной о что-то твёрдое, перекатился, вскочил, не понимая, где верх, где низ. Голова гудела, перед глазами плыли разноцветные круги.       Левис обернулся и увидел своё собственное лицо по ту сторону стекла. Уверенное. Самодовольное. С двумя здоровыми глазами.       — Спасибо, — одними губами произнёс Двухглазый. — Я справлюсь.       И развернулся, чтобы уйти. Вокруг него разливался слабый мерцающий ореол.

***

      Галерея зеркал встретила Малкольма тишиной.       Он ступал осторожно, хотя знал, что его маленькие приятели предупредят его об опасности раньше, чем он сделает лишний шаг. Под маской он довольно улыбался, вспоминая встречу в подвале.       Огромный жук-мутант оказался на удивление контактным. Малкольм потратил полчаса, чтобы установить с ним ментальную связь через колонию специально выведенных им когда-то клопов-проводников, и результат превзошёл ожидания. Существо не просто признало в нём хозяина — оно подчинилось с готовностью, которая выдавала долгие годы одиночества и тоски по живому общению.       — Хороший мальчик, — прошептал тогда Малкольм, и жучище довольно клацнул, отчего по подвалу прокатилась дрожь.       Теперь часть его помощников осталась там, налаживать контакт с новым питомцем. А сам Малкольм отправился на поиски остальной команды. Он уже собирался свернуть в боковой коридор, когда краем глаза заметил движение.       Он остановился.       Зеркало в тяжёлой раме, чуть наклонённое, стояло у стены особняком. В нём отражался он сам, но не тот Малкольм, к которому он привык за последние годы. Не фигура в маске, скрывающей уродливый шрам. Не чёрные глаза с белой радужкой, пугающие случайных знакомых.       Из зеркала на него смотрел прежний Малкольм. Тот, кем он был до неудачного призыва насекомого. Симпатичное лицо, открытый взгляд, лёгкая улыбка — та самая, которой он когда-то привлекал внимание, не прилагая к этому никаких усилий. И никакой маски. Конечно, никакой маски.       Малкольм замер, вглядываясь в отражение, и где-то глубоко внутри, под слоями прагматизма и принятия, что-то дрогнуло.       — Вот каким ты мог быть, — прозвучал голос в его голове. — Вот каким ты был. И девушки смотрели на тебя иначе. Когда ты мог…       Мысль оборвалась, потому что думать об этом было бессмысленно. Прошлое не вернуть. А напоминать себе о потерянном — значит тратить ресурсы, которые можно направить на более полезные вещи.       — Красивое зеркало, — вслух произнёс Малкольм, и голос его прозвучал ровно, без тени эмоций. — Очень качественная иллюзия.       Отражение не ответило. Оно просто стояло и смотрело — прежний Малкольм, который ничего не знал о жуках, вгрызающихся в лицо, о боли, которую невозможно забыть, о привыкании к новой внешности.       Малкольм сделал шаг в сторону, чтобы уйти. Зеркало будто качнулось вслед за ним, удерживая отражение в фокусе.       — Я понимаю, чего ты хочешь, — сказал он зеркалу, как собеседнику. — Ты показываешь мне то, что я потерял. И предлагаешь вернуть. Правильно?       Тишина стала гуще, внимательнее.       — Знаешь, я действительно иногда думаю об этом. Например, когда Галуф рассказывает о какой-нибудь девушке, которую встретил в столовой. Я думаю: а могло бы у меня быть такое? Мог бы я сидеть с кем-то вечером, говорить о пустяках, не боясь, что меня испугаются?       Он помолчал, рассматривая своё прежнее лицо.       — Но потом я вспоминаю, что отказался от этого сам. Зачем мне обременять собой какую-нибудь юную леди? Чтобы она каждое утро просыпалась и видела это? — Малкольм коснулся пальцами маски. — Чтобы мои возможные дети шарахались от собственного отца? Нет. Это был правильный выбор. Рациональный. Я принял себя, и буду жить с тем, что у меня есть, не навязываясь другим.       Отражение в зеркале несогласно качнуло головой. Губы прежнего Малкольма шевельнулись, и хотя звука не было, Малкольм прочитал по ним: «Ты достоин любви. Ты всегда был достоин».       — Мило, — хмыкнул он. — Кто бы тебя ни создал, ты умеешь бить по больному. Жаль, что со мной это не работает.       Он отступил на шаг, оценивая зеркало уже не как ловушку для себя, а как объект изучения. Жаль, что Галуфа нет рядом. Он, конечно, идиот, и девушки в итоге сбегали от него, несмотря на то, что он никакой маски не носил, но он был полезен в тандеме. Особенно когда нужно что-то растворить.       — Но я справлюсь и сам, — решил Малкольм.       Он поднял руку, и из кармана его мантии выползли несколько мелких жуков — почти невидимых, с прозрачными панцирями. Они замерли на ладони, ожидая приказа.       Это были дети его нового друга, оставшегося в подвале — не простого хищника, а настоящего санитара, пожирателя мёртвой магии: заклинаний, не нашедших цели, проклятий, впитавшихся не полностью, остаточных явлений. Большинство магических тварей избегали такой «пищи», но этот вид, проживая в подвале, смог приспособиться и выживать, переваривая то, чем побрезговали бы другие.       Именно их Малкольм и собирался напустить на зеркало — не просто попытаться заблокировать иллюзию, а вытянуть из стекла суть искусителя, которая была отражением — мёртвой магией, прикинувшейся живой.       Малкольм издал невообразимое поскрипывание — всё-таки его маска была весьма полезна. Жуки сорвались с ладони и расселись на раме зеркала. Секунду ничего не происходило, а затем зеркало пошло рябью, похожей на судороги — стекло корчилось, будто живое, пытаясь сопротивляться. Феромоны жуков не просто создавали помехи — они вытягивали из магической структуры зеркала тонкие, едва видимые нити, похожие на паутину. Это и была мёртвая магия. Нити скручивались, сворачивались и втягивались в прозрачные тела «трупоедов», наполняя их мутным сероватым светом.       Рябь усилилась, изображение прежнего Малкольма исказилось, пошло полосами, а затем исчезло совсем. Вместо него на мгновение проступило что-то бесформенное, серое, с пустыми провалами вместо глаз — искуситель, лишённый своей иллюзии. Он беззвучно закричал, но жуки впились сильнее, высасывая последние остатки мёртвой магии, из которой он состоял. А потом он растаял. В зеркале осталось только пустое отражение залы, и ни в одном из её зеркал больше не было нежданных гостей.       Малкольм подождал минуту, наблюдая за поведением жуков. Те сидели неподвижно, но их прозрачные панцири теперь светились изнутри тусклыми огоньками — они насытились. Скоро они переварят поглощённую магию, и её частицы растворятся без следа.       Время от времени жуки подёргивали усиками, — значит, структура нейтрализована, но не уничтожена до конца, и где-то в глубине надёжно затаился, выжидая, другой такой искуситель. Если кто-то подойдёт к зеркалу, процесс может запуститься снова.       — Разбить тебя было бы проще, — задумчиво произнёс Малкольм, обращаясь к зеркалу. — Но во-первых, мало ли кого привлёк бы шум. А во-вторых, зачем уничтожать то, что можно использовать? Это нерационально.       Он щёлкнул пальцами, издав короткий, щёлкающий звук, понятный только его насекомым. Жуки послушно снялись с рамы, возвращаясь в карман, чтобы там спокойно переваривать добычу. Зеркало осталось стоять — внешне такое же, как и минуту назад. Но теперь оно было безопасно. По крайней мере, для него.       — Спасибо, добрый друг, — мысленно обратился Малкольм к огромному жуку в подвале. Тот ответил едва уловимым скрежетом, передав через колонию чувство удовлетворения. Его малыши — магические трупоеды — хорошо сделали своё дело.       Малкольм двинулся дальше по галерее, размышляя о том, что это место — настоящая находка для устроителей триатлона. Если здесь столько ловушек, сколько он уже успел заметить, испытания получатся захватывающими.       Он уже почти дошёл до выхода — высокой арки, ведущей в следующий коридор, — когда что-то заставило его остановиться.       Малкольм замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Насекомые молчали, но они реагировали только на явные угрозы. А это… это было что-то другое.       Он медленно повернул голову и посмотрел на одно из зеркал слева. Самое обычное на первый взгляд — в простой деревянной раме, чуть запылённое, с потрескавшейся амальгамой по краям. Малкольм постоял минуту, вглядываясь в мутную гладь. Потом покачал головой.       — Померещилось, — решил он. — Здесь слишком много магии. Это давит на восприятие.       Жуки были спокойны, и Малкольм пошёл к выходу. Нужно было найти остальных.