Часть 8

Глава 8 Пробуждение в его спальне было похоже на выход из глубокого наркоза. Тело ныло от вчерашней грубости, кожа горела там, где Малек сжимал мои запястья, а простыни всё еще хранили его тяжелый, мускусный аромат с нотками дорогого табака. Но самого Малека рядом не было. Его половина кровати была идеально заправлена, словно на ней никто и не спал. Холод пентхауса пробирался под одеяло, заставляя меня поежиться. Я встала, чувствуя себя разбитой вазой, которую склеили наспех, и клей еще не успел просохнуть. В зеркале на меня смотрела незнакомка: растрепанные волосы, припухшие от поцелуев губы и взгляд, в котором плескалось что-то темное, покорное и одновременно дикое. — Ты сама на это подписалась, Одри, — прошептала я своему отражению, но голос прозвучал жалко. На прикроватной тумбочке лежала короткая записка. Его почерк — острый, летящий, уверенный — казался ударом хлыста. > «Завтрак в 9:00. В 10:00 жду в кабинете. Надень серое платье из второй секции. Никакой косметики. Никаких украшений. Чистый лист, Одри. Помни об этом». Я посмотрела на часы — 8:45. Паника привычно кольнула в груди. Он не просил, он приказывал временем. Я быстро приняла ледяной душ, пытаясь смыть с себя остатки сна и слабости, и надела то самое серое платье. Оно было закрытым, до колен, из плотной ткани, которая ощущалась как вторая кожа — слишком тесная, слишком сковывающая. На кухне меня ждал традиционный набор: белок, овощи и… пустота на месте таблетки. Мои руки задрожали. Я перерыла всё на столе, заглянула под тарелку, но там ничего не было. Только стакан воды. — Где она?.. — выдохнула я, чувствуя, как внутри начинает зарождаться знакомый зуд. Первые признаки «отката» накрыли меня еще до десяти. Голова стала тяжелой, в висках застучало, а кончики пальцев онемели. Малек сидел в своем кабинете за массивным столом из темного дерева. Свет из окон падал так, что его лицо оставалось в тени, превращая его в темный силуэт. — Садись, — он даже не поднял глаз от бумаг. — Малек, там… на кухне… не было таблетки, — я запнулась, подходя к креслу напротив него. — Я знаю, — он наконец поднял взгляд. Холодный, анализирующий, как у патологоанатома. — Сегодня третья стадия эксперимента. «Лишение». Мы проверим твой порог терпимости к реальности без суррогатов. — Но ты обещал… — мой голос сорвался на писк. — Ты сказал, что через три дня будет половина! — Я пересмотрел условия, — он откинулся на спинку кресла и сложил пальцы «домиком». — Ты слишком быстро привыкла к комфорту моей спальни, Одри. Ты думаешь, что секс — это валюта, которой можно откупиться от боли? Ошибаешься. Секс — это лишь способ разрядить твое напряжение. А мне нужно, чтобы ты была натянута как струна. Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот мужчина, который вчера ночью шептал мне на ухо, что я великолепна? Сейчас передо мной сидел чудовищно расчетливый кукловод. — Ты садист, — прошипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Я исследователь, — поправил он абсолютно ровным тоном. — А теперь возьми ручку. На листе перед тобой — список вопросов. Отвечай честно. Если я почувствую ложь — время до следующей дозы увеличится вдвое. Вопросы были изматывающими. *«Когда ты впервые почувствовала себя ненужной?», «Что ты чувствуешь, когда я причиняю тебе боль?», «Кого ты видишь в зеркале, когда думаешь о родителях?»*. Каждый вопрос вскрывал старые раны, заставляя меня заново проживать моменты позора и одиночества. Ломка усиливалась. Перед глазами плыли цветные пятна, желудок скручивало спазмами, а пот катился по спине, заставляя серое платье липнуть к коже. — Я больше не могу… — я бросила ручку. Лист был залит моими слезами, чернила расплылись. — Пиши, — его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. — Осталось три вопроса. — Малек, пожалуйста… мне плохо… физически плохо… Он встал, медленно обошел стол и остановился за моей спиной. Его руки легли мне на плечи. На секунду я подумала, что он обнимет меня, проявит хоть каплю человечности. Но он лишь сильнее сжал пальцы, впиваясь в мышцы. — Боль — это только информация, Одри. Твой мозг кричит, потому что боится потерять контроль. Но контроль уже не у тебя. Он у меня. Сдайся этой боли. Признай, что ты ничто без моих таблеток, без моего одобрения, без моих рук. Я зарыдала, роняя голову на руки. Я чувствовала, как ломаюсь. Тот стержень, что удерживал меня все эти годы — гордость, независимость, даже моя злость — всё это превращалось в труху. Я была раздавлена его холодом. — Чья ты, Одри? — повторил он вчерашний вопрос, но теперь в нем не было страсти. Только холодное требование факта. — Твоя… — прохрипела я сквозь слезы. — Пожалуйста, дай мне что-нибудь… я не выдержу… Он промолчал. Вместо ответа он взял меня за локоть и повел из кабинета. Я едва переставляла ноги, голова кружилась. Мы прошли мимо моей спальни, мимо его спальни и остановились у той самой двери. Красная комната. В этот раз он не включал основной свет. Горели только тусклые лампы у пола, создавая зловещую, багровую атмосферу. — Раздевайся, — приказал он. — Что?.. Опять? — я посмотрела на него с ужасом. — Полностью. И встань в клетку. Мое сердце пропустило удар. — Нет… Малек, нет! Только не в клетку! Пожалуйста! — Одри, — он подошел ближе, его глаза сузились. — Эксперимент не терпит слова «нет». Ты хочешь таблетку? Хочешь, чтобы этот ад в твоей голове прекратился? Я задрожала. Выбор был между достоинством и избавлением от мучительной ломки. И в этот момент зависимость победила. Дрожащими пальцами я расстегнула молнию платья. Оно упало к моим ногам грудой серой ткани. Я осталась стоять перед ним абсолютно обнаженной, беззащитной и жалкой. Малек смотрел на меня без тени желания — он изучал мои реакции, записывая их в свою внутреннюю картотеку. Я зашла в клетку. Прутья были холодными, пахли металлом. Малек закрыл замок. Щелчок прозвучал как смертный приговор. — Ты останешься здесь на два часа, — сказал он, глядя на меня сквозь решетку. — В полной тишине. Наблюдай за своей тягой. Изучай её. Когда я вернусь, ты расскажешь мне, как пахнет твое отчаяние. — Не оставляй меня здесь! Малек! — я вцепилась в прутья, крича ему вдогонку, но он просто вышел и выключил свет. Темнота была абсолютной. И в этой темноте ломка расцвела пышным цветом. Мне казалось, что под кожей ползают насекомые. Каждая мышца пульсировала от боли. Я свернулась калачиком на холодном полу клетки, обхватив себя руками, и выла, как раненый зверь. Время растянулось. Минуты казались часами. Я умоляла бога, черта, Малека — кого угодно — просто прекратить это. Я чувствовала, как мой разум расщепляется. Одна часть меня ненавидела его всеми фибрами души, обещала убить его, как только выберется. Другая часть — слабая, сломленная — боготворила его, видя в нем единственного спасителя, единственного, кто может прекратить эти мучения. Когда дверь снова открылась, я уже не кричала. Я просто лежала на полу, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Малек вошел, включил мягкий свет и подошел к клетке. В его руке был маленький стаканчик с водой и… половинка таблетки. — Ты готова говорить? — спросил он тихо. Я подняла на него глаза. В них не осталось ничего, кроме мольбы. Я была готова ползать перед ним на коленях, лизать его туфли — лишь бы получить это маленькое белое спасение. — Да… — прошептала я. — Я всё скажу. Всё, что хочешь. Только дай мне её. Он открыл клетку, присел на корточки и протянул мне таблетку. Но стоило мне потянуться к ней, как он отвел руку. — Сначала скажи: кто ты для меня? — Твой… эксперимент, — выдохнула я, чувствуя, как последние капли гордости покидают меня. — И кто я для тебя? — Мой… господин. Мой единственный шанс. Он удовлетворенно кивнул и вложил таблетку мне в рот, давая запить водой из своих рук. Ощущение было такое, будто я пью саму жизнь. Через десять минут ад в моей голове начал затихать. Мышцы расслабились, паника отступила, сменившись тяжелой, липкой эйфорией. Малек поднял меня на руки и вынес из красной комнаты. Он отнес меня в свою спальню, но на этот раз не бросил на кровать. Он посадил меня к себе на колени, обнимая за талию. — Видишь, как просто? — шептал он, перебирая мои волосы. — Ты сама создаешь себе демонов, Одри. А я лишь помогаю тебе их приручить. Тебе ведь сейчас хорошо? — Да… — я прижалась к его груди, вдыхая его запах. В этот момент я ненавидела себя за то, как сильно мне было с ним спокойно. — Но подарок за вчерашнее я еще не вручил до конца, — его голос стал глубже, в нем снова проснулся хищник. — Ты была такой послушной на приеме. Такой красивой в своем позоре. Ты заслужила награду. Он начал медленно целовать мою шею, спускаясь к ключицам. Мое тело, еще недавно изнывавшее от боли, теперь отозвалось на его прикосновения с удвоенной силой. Это были эмоциональные качели, от которых кружилась голова: от ледяного презрения к обжигающей страсти. — Я хочу, чтобы ты знала, — он приподнял мое лицо за подбородок, — я сломаю в тебе всё, что мешает тебе быть моей. Каждую ложную мысль, каждую привычку. Ты выйдешь отсюда новой. Или не выйдешь вовсе. Он повалил меня на подушки. В этот раз всё было по-другому. Не было той грубой ярости, что вчера. Его движения были медленными, почти ленивыми, но от этого еще более мучительными. Он дразнил меня, доводил до края и отступал, заставляя меня саму умолять его о близости. — Проси меня, Одри, — шептал он, глядя мне прямо в глаза, пока его пальцы творили со мной невероятное. — Скажи, что тебе это нужно. Что тебе нужен я. — Пожалуйста… Малек… мне нужен ты… я хочу тебя… — я металась по кровати, сгорая от нетерпения. Когда он наконец вошел в меня, я вскрикнула от полноты чувств. Это была странная смесь любви и ненависти, зависимости и страсти. Мы занимались любовью долго, исступленно, в тишине, нарушаемой только звуками наших тел. Каждое движение было как клеймо, запечатывающее мою преданность. В финале, когда экстаз выбил из меня остатки сознания, я почувствовала, как он крепко прижал меня к себе, почти до хруста ребер. — Спи, моя драгоценная, — услышала я его голос перед тем, как провалиться в глубокий, бездумный сон. — Завтра будет еще сложнее. Я засыпала, зная, что завтра он снова станет холодным, снова заберет таблетку и снова будет смотреть на мои мучения с безразличием ученого. Но я уже не могла уйти. Клетка Малека Синера захлопнулась, и ключи были только у него. И самое страшное — я больше не хотела, чтобы её открывали.