Часть 12

Глава 13 Три недели после того, как в моей спальне прозвучал вердикт доктора Эванса, превратились в череду бесконечных ритуалов. Пентхаус, который раньше казался мне просто холодной квартирой, теперь стал моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Малек изменил всё. Распорядок дня, меню, температуру воздуха, даже ткани, к которым я прикасалась. Я сидела в гостиной у панорамного окна, глядя, как город внизу захлебывается в вечерних пробках. На мне было платье из мягчайшей шерсти — Малек запретил шелк, утверждая, что он слишком холодный для моего нынешнего состояния. На шее неизменно покоился стальной чокер. Он стал частью меня, как родинка или шрам. Тошнота отступила, сменившись странным оцепенением. Я больше не плакала. Слёзы казались пустой тратой влаги, которая теперь была нужна не только мне. Дверь лифта открылась, и по пентхаусу разнесся знакомый звук уверенных шагов. Малек вернулся раньше обычного. В последнее время он проводил в офисе всё меньше времени, делегируя полномочия помощникам. Его внимание теперь было сфокусировано на одной единственной точке пространства — на моем животе. — Одри, — он подошел со спины. Я не обернулась, но почувствовала, как воздух вокруг наэлектризовался. Его руки легли мне на плечи, большие пальцы привычно коснулись металла на шее, проверяя замок. Это был его способ поздороваться. — Ты сегодня мало ела. Доктор прислал отчет по датчикам на твоем браслете. Я посмотрела на тонкое серебристое кольцо на запястье — еще один подарок, который круглосуточно передавал данные о моем пульсе, давлении и температуре в его кабинет. — У меня не было аппетита, — тихо ответила я. — Аппетит — это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. Твое тело теперь принадлежит не тебе. Ты — жизнеобеспечивающая система для моей крови. Ты обязана функционировать идеально. Он развернул кресло ко мне, заставляя смотреть ему в глаза. В них не было нежности, к которой стремятся обычные женщины в моем положении. Там была голая, первобытная воля владельца, осматривающего свой самый ценный актив. — Пойдем в кабинет. Пора проверить, как ты усвоила теорию, — приказал он. Кабинет Малека теперь превратился в место моих ежедневных «уроков». Он заставлял меня изучать структуру его корпорации, основы биохимии и даже психологию управления. — Ты не будешь просто инкубатором, Одри. Мать моего наследника должна иметь острый ум. Ты станешь моей правой рукой в офисе. Завтра ты едешь со мной. Я вскинула голову. — В офис? В таком виде? — В идеальном виде, — отрезал он. — Ты наденешь закрытый костюм. Никто не должен знать о твоем состоянии, пока я не решу иначе. Но ты будешь сидеть рядом на каждом совещании. Ты будешь учиться чувствовать ложь так, как чувствую её я. Он сел за стол и жестом подозвал меня к себе. Я подошла и, уже не дожидаясь приказа, опустилась на колени у его ног. Это стало моей естественной позицией в его присутствии. Малек запустил пальцы в мои волосы, слегка оттягивая их назад, заставляя меня смотреть на него снизу вверх. — Твоя покорность делает тебя сильнее, — прошептал он. — Видишь, как меняется мир вокруг? Раньше ты была никем. Теперь ты — центр моей вселенной. Но помни: если ты подведешь меня, если ты подвергнешь опасности то, что носишь внутри… я уничтожу тебя. — Я знаю, Малек, — ответила я, и в моем голосе не было дрожи. — Я твоя. До последней клетки. Он удовлетворенно хмыкнул и вытащил из ящика стола небольшую папку. — Это досье на Рут. Она пыталась связаться с тобой через старые каналы. Искала встречи. Мое сердце пропустило удар. Рут. Моя единственная связь с той, прошлой жизнью. — И что?.. — Я дал ей понять, что ты больше не нуждаешься в её услугах. Впрочем, — он сделал паузу, — если ты хочешь доказать свою преданность, ты сделаешь это сама. Завтра она будет ждать в кафе у офиса. Ты выйдешь к ней и скажешь, что ты счастлива. Что ты выбрала меня. И что она для тебя мертва. Это был новый этап ломки. Он хотел, чтобы я сама сожгла мосты. Чтобы у меня не осталось никого, кроме него. — Хорошо, — выдохнула я. — Я сделаю это. Малек внезапно смягчился. Он поднял меня с колен и усадил к себе на стол, раздвинув мои ноги. Его ладони скользнули по моим бедрам вверх, под платье. — Твое тело меняется, — пробормотал он, его голос стал хриплым. — Кожа стала нежнее. Ты пахнешь иначе. Он приник губами к моей груди через ткань платья, лаская её руками. Я почувствовала, как внутри разливается знакомый жар. Беременность сделала мои чувства обостренными, почти болезненными. Каждое его прикосновение отзывалось электрическим разрядом. — Пожалуйста… — прошептала я, выгибаясь к нему. — Нет, — он отстранился, глядя на мое раскрасневшееся лицо с ледяным превосходством. — Сегодня обойдемся без завершения. Ты должна сохранить это напряжение для завтрашнего дня. Ты должна быть голодной до моего одобрения. Он встал, поправляя рубашку. — Иди в спальню. Доктор прислал новые витамины, прими их и ложись. Я приду позже, только чтобы проверить твой сон. Я ушла, чувствуя себя так, словно меня лишили воздуха. Это была его новая тактика — давать мне ровно столько тепла, чтобы я не сошла с ума, и забирать его в самый пиковый момент, заставляя меня молить о большем. Лежа в кровати, я гладила свой живот, который еще оставался плоским. — Мы справимся, — шептала я в темноту. — Мы станем такими, какими он хочет нас видеть. У нас нет другого пути. Я понимала, что становлюсь сильнее. Моя сила была в моем полном бесправии. Я была слабой женщиной в руках монстра, но этот монстр теперь зависел от моего благополучия. Это была странная, опасная игра, где ставкой была жизнь ребенка и моя собственная личность. Малек зашел в комнату за полночь. Он не раздевался. Он просто сел на край кровати и положил ладонь мне на живот. Я не спала, но притворилась, что сплю. Его рука была тяжелой и горячей. В тишине я услышала его едва уловимый шепот: — Ты даже не представляешь, Одри, какую власть ты теперь имеешь надо мной. И именно поэтому я никогда не дам тебе почувствовать себя свободной. Я закрыла глаза плотнее, сдерживая рвущийся наружу вздох. Точка невозврата осталась далеко позади. Теперь мы были связаны кровью, сталью и тайной, которая росла внутри меня, превращая нас в единое, неразрывное и глубоко больное целое.