Глава 3

Капли колотили по крыше чёрного экипажа. Ольга Павловна недовольно вздохнула, более чем в сотый за последние четверть часа раз. Стояли под дождём. Апрельские погодные сюрпризы ежегодно портили ей наряды и настроение, но сегодня она восприняла их как личное оскорбление. Омерзительное дополнение к постыдному бегству из общества новоиспечённой вдовы. Да ещё и эти слухи. Многие сплетни успели ей шепнуть, несмотря на столь скорый отъезд из Петербурга. Всё общество уже судачило о возможной нелояльности Платона Илларионовича. «Бредни», — огрызалась Ольга. Большего патриота своей страны она ни в жизни не встречала. «Как же тогда все думы его?! Как же сердечко еженощно за Россиюшку болящее?!» Ольга Павловна вздохнула, более чем в сто первый раз. — Нет вестей, что там приключилось? — уставилась Ольга на свою экономку, сидевшую напротив. Женщина, нервно вздрогнув, одёрнула полы своего просто скроенного жакета. — Так сказали же, Ольга Павловна. Телега на мосту застряла. — Лугина притворно всмотрелась куда-то вдаль мутного окна экипажа. С её места моста с застрявшей телегой не было видно, ровно так же, как и с сидения Ольги Павловны. — Я вестями о починке интересовалась, не стройте из себя дуру, Лугина, — прошипела Ольга раздражённо. Прошлые дни дались тяжелее, чем она себе думала. А думала она о смерти мужа очень даже часто. Платон Илларионович был старше неё на тридцать пять лет. И любой человек, просвещённый арифметическим знанием, а плюсом к нему новыми открытиями в биологических науках, а также статьями статистическими, в которых любили усреднять продолжительности человеческих жизней и приводить цифры по выживаемости в самых разных странах, ожидал бы этого траурного события ещё несколькими годами ранее. Так и Ольга Павловна предполагала, да и планы строила, но жизнь, как всегда, её удивила. Она-то думала, что будет болезнь, трогательное прощание, стоя на коленях у постели мужа, утешительные визиты всей светской знати, во время которых она продемонстрирует им высоты и тонкость своего вкуса, подавая чай в сервизах, продуманных и точно подобранных под вехи научного творчества её великого супруга. Дальше должны были быть похороны, отпевали бы в Исакие, и сам Николай с семьёй бы прибыл, всего, конечно, на пару минут, но он бы точно подбадривающе и очень благопристойно похлопал Ольгу по предплечью и вышел затем столь скоро, сколь много дел и занятости у самодержца. Но сталось всё совершенно иначе. Не попрощались. На удивление, именно это более всего терзало Ольгу Павловну. Она была уверена, что придёт в ярость от той скромной церемонии, которую организовал отец, но нет. Стоя в лавре в душном трепете свечей и смотря на такое уставшее и такое родное лицо, эти все тревоги ушли, будто и вовсе из её характера. Не попрощались. Не помнила она, что именно сказала ему, когда уезжал он в Ломоносов. Точнее, и дома её не было в тот момент, увлеклась променадом с дамами на Невском. Но вот хотя бы в вечер перед отъездом ужинали. И что тогда говорила она ему, тоже не помнила. Отчётливо виделось, как он тихой своей улыбкой отвечал на все её негодования. А негодовала она отчего-то яростно, да вот только отчего, тоже никак не вспоминалось. Слезинка чуть не скатилась по щеке. Но она сдержалась и лишь особо громко вздохнула ещё раз, заставив тем самым Лугину нервно заёрзать на сидении. — Вот тебе и рыцари, Марфа, вот и богатыри! Больше часа телегу с моста убрать не в силах! — раскричалась она, выпрыгивая из экипажа прямо под дождь. Марфа, с ужасом схватив плащ, оставленный на сидении, так и бросилась следом. Ольга пробежалась бодрым шагом, моментально вымокнув. Туфли загублены, волосы липли ко лбу и щекам, нос раскраснелся. «Но это ливень всему виной, а не какие-то там сентиментальности». Ольга выдернула платочек, припрятанный под манжетой, и вытерла щёки, промокнула нос. Самое бесполезное, что может сделать дама под проливным дождём. Двое мужиков уставились на неё, точно это был очередной благородный ритуал, о котором они и не слыхивали. Ольга смерила их гневным взглядом. — Да батюшки! Совсем же измокли! — взвизгнула Лугина, подлетев к Ольге и накинув ей на плечи пальто, раскрыла зонтик. — Ольга Павловна, в Гатчине с простудой слечь не самая светлая идея. Воротимся в экипаж, — умоляюще уставилась она на неё. Ольга лишь задрала подбородок. — Почему долго так возятся на мосту?! Почему… Её прервал стук копыт и двое коней, пролетевших на полном скаку и обдавших грязью из-под подков всех стоявших подле экипажа. Ольга заворожённо уставилась на клок земли, медленно сползавший с её плеча и шлёпнувшийся с громким звуком обратно в лужу. Загублено французское пальто. — Ты ж окаянный, что делаешь! — вскрикнул один из мужиков. Но второй, быстро хлопнув ему рукой по плечу, указал на что-то. Оба замолчали. Ольга пригляделась. Красные мундиры. — Дамы, извинения приносим-с. Один из всадников развернулся и подъехал к ним лёгкой рысцой. Мужики тихо ворча зашагали к мосту. — Спешили очень по срочным поручениям, да вот вас и не заметили. — Он небрежно приподнял фуражку. — Младший офицер первого драконоборческого корпуса Александр Литке. К вашим услугам. А вы, осмелюсь справиться? — Не ломайте комедию, Литке. Ольга вышла из-под зонтика и так целеустремлённо зашагала к мосту, что лошадь под офицером дёрнулась, сторонясь и пропуская даму. — Ну, ну. Тише, тише, — погладил он кобылу. — А вы, стало быть, мадам Лугина? — обратился он к экономке, так и застывшей под зонтом. — А мы как раз и спешили вас догнать да с Ольгой Павловной побеседовать. Долго ли здесь уже? — Да почти второй час стоим. — Женщина заозиралась по сторонам и, завидев Ольгу, поспешила за ней следом. — Не лучшее время для бесед вы подгадали. Ой не лучшее. — Да уж вижу. — Как посмели вы?! — раздался женский вопль в толпе, собравшейся у моста. Литке с тревогой уставился на Огнинского, который, кажется, и так мечтал о скорейшем окончании этого дня, а теперь и вовсе застыл со смесью удивления и мольбы на лице. Поездка их не задалась с самого начала. Не доехав буквально десяти шагов до городской заставы, у экипажа раскололось колесо, завалив всю конструкцию на бок и обсыпав сидевших битым стеклом. Но Огнинский наотрез отказался возвращаться, уж больно не хотелось ему тянуть с отчётами и встречаться ещё раз с Крамским. Выгрузили всё необходимое, доволокли до заставы и обязали караульных отправить с первым почтовым дилижансом за ними следом. Сами взяли лошадей да отправились верхом, и вот только выехали на просёлочную дорогу, как полил дождь. Поездка затягивалась, и останавливаться ночевать на постоялом, не добравшись буквально десяти вёрст до Гатчины, ой как не хотелось, как и ноги ломать казённым лошадям по темноте. Вот и гнали что есть мочи. — А вы-то здесь откуда?! — опешил Огнинский, застряв в рукаве мундира, который снимал. Он закинул его на седло, оставшись в лёгкой рубашке, и, закатав рукава, всучил поводья Ольге. — Подсобите, раз уж сами объявились. Ольга Павловна так много разом хотела ему высказать, что забыла все слова одновременно. Так и стояла с приоткрытым ртом. Евгений же, быстро скомандовав что-то мужикам, столпившимся и невпопад раскачивавшим завалившуюся телегу, помог разгрузить и сложить мешки да ящики рядом с ней. Дальше взяли бревно, разобрав боковины, и по двое навалившись поставили телегу ровно. Подложили под колёса доски, и пока толкали, все попадали да перемазались. Евгений снял рубашку и закинул её на седло к мундиру следом. Ольга Павловна почувствовала, как подкашиваются ноги. Огромный красный шрам, глубокий и чёткий, расходился по всей левой стороне его торса. Начинаясь рубцовой вмятиной на плече, ветвился точно молния через грудь на живот, и даже несколько лучиков убегало на спину чуть ниже талии. Ольга сжала поводья. Он был восхитительно прекрасен, этот шрам. Какая же несправедливость, что на таком «владельце». Телегу протащили, освободив мост, и Огнинский воротился, потянулся было за рубашкой, но Ольга схватила его за руку. — Давно ли у вас этот шрам? — приблизилась она, совершенно не смущаясь всех взглядов, разом брошенных на эту сцену. Она теперь вдова, чего ей более смущаться?! — Давно, — буркнул Евгений и, вывернув руку, схватил рубашку и быстро оделся. — А то вы же и думали, что просто так Безглавым наградили. — Оставьте. Не хуже меня знаете, как у нас награждают. На всю Сибирь столько Диких не осталось, сколько в год орденов выдают. — Сколько-то осталось. — пожал плечами офицер, натягивая мундир. — Есть, впрочем, и те, кому по заслугам присуждают. Она вдруг посмотрела ему прямо в глаза. Не так, как до этого смотрела из мутного тёмного зеркала, стоя в красных одеждах. А ещё более злобно. И как-то обиженно. Евгений нахмурился. — Неужто вы при таком-то муже Диких жалеете, Ольга Павловна? — Кого я жалею, а кого нет — дело не ваше. Просто не верится, что трое на счету. — Нус, тут вы правы, конечно, что не верите. Своими руками одного только загубил. С двумя помогал, но записи делают на весь отряд. Дикий — это вам не медведь какой-то. В одного разве что богатыри былинные ходили. Да и то, сказки это. Не верю я в такое после того, как побывал… — И как же?! — перебила Ольга его размышления. — И как же что? — Как вы убили дракона? — Застрелил. *** После освобождения моста от грузовой телеги дела тронулись быстро. Экипажи, столпившиеся змейкой, прогромыхали по доскам и разъехались, всадники в красных мундирах так и унеслись куда-то вперёд. До Гатчины добрались уже глубокой ночью, уставшие и замёрзшие. Ольга мечтала лишь о горячей воде и тепло истопленной изразцовой печке в гостиных комнатах их поместья. Удивительно, как самые простые бытовые невзгоды вытесняют мысли, должные занимать весь разум. Ольга хотела поразмышлять и о делах, оставленных почившим супругом, и о том, какое отношение к этим всем делам теперь имеет её отец, и о том, почему именно драконоборческий корпус назначен на данное расследование. Ведь если тайная канцелярия подозревает нелояльность или, боже упаси, шпионаж, то были бы их молодчики, а здесь военные… Значит, оружие? Да, конечно, именно то, в котором разбираются красные мундиры. Но любые мысли Ольги сначала спотыкались о тот самый красный мундир, легко закинутый на седло, а дальше — шрам, разбегавшийся от плеча по груди. Он немного сиял алым светом в её воспоминаниях. Но дальше мысли продолжали блуждать, разбиваясь о холод в отсыревшем платье. Как же она ждала скорее положить ладошки на изразцовую печеньку. Ольга размяла замёрзшие пальцы. Она подняла взгляд на Лугину. — Вот-вот уже приедем, близко совсем. Это Анисимовых летние дачи проехали, а значит, ваше имение следом. На ступенях дома встретили дворовые. В поместье на зарплатах существовало около пятнадцати душ, а ещё небольшая деревня с посевными полями и наёмным трудом. Раньше имение процветало за счёт драконобойни, погоревшей пять лет назад, а теперь большинство жителей перекочевало в города да соседние сёла на заработки. Вересов не собирался восстанавливать ферму, и помнилось Ольге, что говорил что-то про использование реки, даже встречался с кем-то, но все эти дела она знала очень поверхностно. А теперича, стоя в окружении людей, столпившихся у крыльца и ждавших её прибытия, на миг потерялась. «Что же ждут они? Каких слов?» — Горюшко-то какое! — вдруг взвыла кухарка, а несколько женщин и мужчин закивали и зашептались. Кто-то перекрестился. Любили Петра Илларионовича простые люди куда больше, чем светские подлизы. И хоть Ольга никогда не разделяла его ответных к ним чувств, сейчас вдруг ощутила своим долгом поговорить с ними так же, как говорил бы он. Да вот только от решимости этой слова подбираться лучше не стали. «Как же он всегда это делал?! Так просто да с душой. Уже же так близко изразцовая печенька была…» — Милые мои, велико горе на порог к нам пожаловало, — громко начала Ольга, оглядев собравшихся, — но знайте, похоронили достойно, и дела его брошены не будут… — Так говорят, изменник… — неуверенно шепнул кто-то в толпе. — Кто посмел сказать?! — сорвалась на крик Ольга, как лучинка вспыхнув яростью, копившейся все прошлые дни. Она схватила юношу за рубашку. — Ты говоришь?! Или, может, ты?! — ткнула она в плечо курносой румяной девчонке. Толпа расступилась на полшага, точно боясь заразиться безумием. Ольга сделала глубокий вдох. Глаза щипало обидой и разочарованием. — От кого ещё услышу подобное — высекут. И не посмотрят на образцовую службу. Она зашагала по ступенькам, окончательно убедившись, что разговоры вне балов и богато обставленных гостиных не её сильная сторона. Пройдя мимо управляющего, стоявшего чуть дальше от собравшихся, почти у самых дверей, она тихонько шепнула: — Известно ли вам, Фёдор Аркадич, кто слухи уже пустил? — Так оно же, Ольга Павловна… так разве ж слухи? — испуганно замямлил молодой мужчина. Он правил делами поместья прошлые пять лет, ровно после того, как предшественник его, а по совместительству отец, погиб в пожаре на драконобойне. Платон Илларионович, несмотря на все возражения Ольги относительно отсутствия каких-либо у юноши талантов к управленчеству, назначил его руководить имением. И убеждал Ольгу, что юноша худо-бедно справляется. Ольга задрала брови, готовая уже разразиться истинной и недостойной истерикой на них на всех. — Мундиры красные в доме поджидают, — зашептал он заговорщически. — Документы досматривают. Вот и как же ж это слухами-то называть? Если офицер заявляет прямехонько? — Какой из офицеров заявил? — спокойно осведомилась Ольга. Злость и волнение как рукой сняло. «Нет ничего хуже неизвестности. Узрев лицо врага, единственное, что остаётся — его победить», — говаривал отец. И она, хищно улыбнувшись, приблизилась к управляющему, шепнув тихим голосом, в котором переливчато звенела сталь: — Скажите мне сейчас дословно, Фёдор Аркадич, какой из офицеров? Тот, что постарше, или тот, что помоложе, да с глупыми своими усами слухи подобные распускает?! А после того, как припомните всё слово в слово, спуститесь с крыльца и растолкуете всё люду, что слухи да и только. Муж мой был величайшим учёным и, конечно, для армии многое делал. Важное, секретнейшее! — потрясла она замёрзшим пальцем прямо подле испуганного лица управляющего. — Так вот, будь вы армейским генералом и вложивши столько сил и средств в разработки тайные, после гибели прискорбной единственного человека, что в них сведал, как бы вы поступили? Неужто оставили бы всё на молодую вдовушку?! — Нет же! Нет же, Ольга Павловна, прислал бы людей поболе меня сведущих и… — И вот и в Петербурге так порешали. Видите, как получается, Фёдор Аркадич, не ошибся в вас муж мой. И правда, аж по-столичному умны. Так вот идите и растолкуйте, что расследование устроенное только с секретными разработками и связано, с теми, которые должны быть скорейше найдены и описаны. А для этого собраны должны быть все-все документы для дальнейшего изучения научного. Вот достойнейшие из драконоборцев этим-то и занимаются. Управляющий закивал и бросился с крыльца. Но Ольга его окрикнула: — Какой из офицеров? И что дословно вам наговорил он?! Офицеры удобно расположились на диванах в гостиной первого этажа. Огнинский увлечённо листал одну из учётных тетрадей тёмно-бежевого бархата. «Документы времён погорелой фермы», — опознала Ольга Павловна канцелярию. «Из верхнего кабинета. Правый шкафчик. Уже, значит, обшарили да вниз всё спустили». Тот, что помоложе, Литке, вальяжно развалившись, перекидывал через руку отдельные пергаментные листы, особо не вчитываясь. Ольга на мгновение захотела разразиться воплями, но, увидев любимую печку, рябящую зелёными узорами на нежной светлой глазури, молча прошла через гостиную, не повернув головы в их сторону. Она прижала руки к тёплым, даже горячим плиткам. «Как же хорошо», — испугала её собственная мысль. Она напомнила себе обещание, ещё в раннем детстве данное, что «никогда больше не будет довольствоваться малым». Подержала руки на печи ещё мгновение и развернулась к драконоборцам. Литке улыбался высокомерной улыбкой. Той, которой обычно одаривают особо знатные юноши смазливых и глупых барышень. Ольга, сделав вид, что не заметила его ужимок, уставилась на Огнинского. — Надеюсь, приняли вас радушно и предоставили всё необходимое, — холодно сказала она. Евгений вынул из внутренних карманов бумагу и приподнял её вверх, зажимая меж пальцев. Ольга почувствовала, как ярость разогнала кровь, в момент согрев руки куда лучше изразцовой печеньки. Все манеры и воспитание понадобились ей, чтобы спокойным, очень медленным шагом подойти к офицеру и взять протянутую ей бумагу. Она не стала читать. Незачем. Сам почерк — аккуратно выверенные завитки после каждой буквы «у», а ещё шапочки над строчной «п» — говорили ей более, чем смысл слов, в предложении увязанный. А ещё подпись «его» под печатью с драконом. Росчерк сдержанный и холодный. Что бы там ни было написано, всё сыграет против неё. «Признай, что твоё положение фатальное. Что обоз с припасами не подъедет, и кавалерия не вывернет с фланга. И вот когда ты поймёшь, что помощи ждать неоткуда, что расчёты провалились и брошены войска на погибель, вот тогда и начнут открываться призрачные возможности: местность, погода, любой ресурс, что человеческий, что огненный, используй на эту последнюю надежду», — говорил как-то отец брату после провальной охоты, пока тот витал в облаках, а Оленька, в отличие от него, слушала. Она сделала вид, что внимательно изучила бумагу, и, нежно свернув её, протянула обратно, попутно улыбнувшись третьей из своих любимых светских улыбок. С радостью приметив то самое глупое выражение, мелькнувшее на лице Огнинского. Никакие инженеры или церковники никогда не смогут разгадать магию робко глянувших из-под ресниц чуть влажных и потерянных девичьих глаз. Огнинский свёл брови, а Ольга Павловна, поймав момент замешательства, метнулась голубкой и со всей элегантностью невесомых барышень в момент оказалась сидящей подле него. Да намеренно так близко, что будь он юношей чуть моложе, она бы точно смогла разглядеть всю красноту его щёк. Но Огнинский лишь смотрел на неё холодом уставших глаз. Ольга, подметив их льдисто-синий оттенок, сочла его вполне приемлемым противником и, отыграв на нём классические «в угол, на нос, на объект», вдруг заговорила с Литке: — Александр Михайлович, как матушка ваша поживает? Литке недоверчиво уставился на Огнинского, промямлив что-то про поездку матери в Италию и явно потерявшись от необходимости вести светскую беседу. «Любезничать не собираются. Неужто и правда что-то настолько серьёзное?!» — заколотилось сердце у Ольги. — Вам Платон Илларионович не сообщал случаем о бумагах, переданных ему на разработки Дмитрием Скворцовым? — спокойным, вкрадчивым тоном спросил Евгений. «Хотя он же и не спрашивает. Уверен в ответе». — Нет. Имя в первый раз слышу. Это кто-то из московских учёных? — небрежно хмыкнула Ольга. Это имя она слышала. Хоть и всего единожды, да вот только не от мужа вовсе. «Как интересно всё складывается!» — чуть не ахнула она, вспомнив, как рукоплескал Сандро в той самой наёмной квартире, хвалясь тем, как представил Николаю концепцию новых тихоокеанских крейсеров, что спроектировал некий Скворцов. Да вот только в драконьем жаре, так же как и в тагмоискусстве, тот не был достаточно сведущ, вот и обратился за него Сандро к Платону Илларионовичу, с высочайшего, конечно, дозволения и согласования всех министерств. А было это ровно в год, когда погорела ферма. Ольга присмотрелась к бархатной учётной книге в руках офицера и приметила, что уголок его губ еле заметно дёрнулся, поймав её взгляд. — Ольга Павловна, а известно ли вам что-либо о встречах вашего супруга с представителями акционерного общества «Гелиос»? Литке заёрзал на диване, а Ольга никак не могла опознать документы в его руках. Но страшнее всего было то, что она не могла решиться, как же поступить дальше. Отстаивать репутацию Вересова? Отрицать любые причастности? Сколько им уже известно? И главное, что достоверно известно ей самой. — Что именно ищете в его документах? — «под вистующего с тузующего» решила Ольга зайти с самого старшего из имевшихся вопросов. — Об этом не положено… «Сбросил», — мелькнуло у Ольги. «Неужто не в масть?!» — Вы знаете, Евгений, — перебила она его, не желая разыгрывать следующий ход. — Вы правы, конечно, про «не положено», простите дуру грешную. Со всеми этими бедами почти что помутилась. И правда же, чем может помочь вам женщина? Да только рассказать, какие костюмы ему из Франции выписывала. Вы ведь знаете, Платоша совсем модами не интересовался. Ни тканями новыми, ни уютом. Вот даже печку эту… — она грациозно махнула рукой, отточенно, неброско, но вовсе даже не скромно, озаботившись, чтобы складка нового чёрного платья на плече не ускользнула от его внимания. — Он реставрировать годами отказывался, пока, кстати, по совету Александра Михайловича матушки из Италии мастера не выписала. И всё сама! А теперь что же? Чем же помочь мне вам? Как имя доброе сохранить его? — Не об имени вовсе вам бы сейчас переживать, — вдруг вставил Литке и сразу был награждён суровым взглядом Огнинского. Ольга подметила, что на неё он смотрит иначе. «И пусть. Начинать стоит с малого». — Вы бы помогли, Ольга Павловна, если бы отыскались документы, совместно со Скворцовым разработанные, или же, может, известно вам, где муж ваш мог особо важные бумаги хранить? — В кабинетах второго этажа в особняке в Петербурге, — очень участливо выпалила Ольга, сочтя, что уже досмотренный кабинет ничем не ухудшит расклад у неё на руке. Ведь если в Гатчину наведались, значит, в Петербурге нужных документов не нашлось. — Ясно, — почесал Евгений лёгкую щетину. — Долго ли планируете досматривать здесь документы? Она взяла тетрадь со столика, но Огнинский выхватил её и положил обратно в стопку. «Видимо, с этим помощи от меня они не ждут», — улыбнулась Ольга Павловна. — Сообщим вам, как только управимся. А пока, коли не в силах помочь, то хоть не мешайте. — Располагайтесь как вам удобно. А я, пожалуй, чтобы не смущать следствие, отправлюсь в имение к Анисимовым. Они всегда радушно нас принимали. Если будут у вас вопросы или потребности, прошу, обращайтесь к Фёдору Аркадичу без всяких стеснений. Она встала и вышла, а офицеры её не остановили, что немного порадовало Ольгу, но не слишком сильно. «Уж не сегодня, так завтра», — ругала она себя за внезапное и ничем не подкреплённое чувство облегчения. Часом позже она смотрела из окна второго этажа дома Анисимовых на свет в кабинетах мужа и никак не могла представить, что же ей делать дальше и как жить хотя бы и завтрашний день. Прошлая жизнь закончилась. Это были счастливые девять лет. И, ютясь на узкой и неудобной гостевой кровати, она, смотря в белёный потолок, вспоминала, как Платон Вересов объяснял ей, ещё совсем юной девушке, принцип пламенного жара, устроенного чешуйкой в лампе-ночнике, вытянутой конусом и дающей нежно-фиолетовое свечение без всякого огня. Масло, залитое в стекло, чуть бурлило, окрашивая пузырьки радужно-перламутровыми переливами. В его устах это звучало так просто. А теперь она не могла вспомнить даже основной принцип. Всё мироустройство и вся будущая жизнь их в его устах всегда звучала элементарно и логично, а теперь… Ольга встала с кровати и, накинув на лампу плотный плед, погрузила комнату в темноту. А теперь ей со всем придётся разбираться самой. *** Поутру прибежал Фёдор Аркадич с жалобами, какой беспорядок учинили за ночь драконоборцы. Полы в кабинетах ковыряли, шкафы двигали, даже обои подрали в некоторых местах. Он оставил, конечно, двух несчастных горничных прибираться, да мастера выписал из Петербурга, только когда тот пожалует, неизвестно. Вот и прибежал, дабы Ольга Павловна не получила удар при виде дома в таком ужасающем состоянии. Ольга же, выслушав его спокойно, полюбопытствовала только, в имении ли доселе офицеры. — Поспали немного, да ещё побесчинствовали на рассвете, а как десятый час пробил, убыли в гостиницу. — И всё? Не воротятся боле? — Ольга глотнула обжигающего чая на летней веранде. На улице распогодилось. А фарфор у Анисимовых всегда был на самом достойном уровне, что несомненно улучшило настроение, подпорченное вчерашними приключениями. — Да разве ж, Ольга Павловна, отчитываться они передо мною будут? С таким-то декретом подписанным. — И правда. Не станут. А документы? Многое забрали? — Сложили стопками у дверей, и уходя в руках тетради были, но совсем и немного. — Значит, может, и воротятся за оставленным. — Я, собственно, зачем к вам пожаловал: вы если день-два дадите нам, то мы всё подготовим и в приличное состояние комнаты вернём. — Фёдор Аркадьевич. Состояние комнат меня сейчас в последнюю очередь трогает. Вы начните со спален и залы обеденной, а боле мне ничего и не нужно. Во времена сложные нужно сильной и стойкой быть и довольствоваться положенным. — Она улыбнулась приторно и притворно, да так не таясь, чтобы понятно с десяти шагов стало, что вчерашний позорный её приезд не забыт и уж тем более не прощён. Они смотрели друг другу в глаза. Управляющий, конечно, прекрасно понимал, что говорит она это всё только в рамках приличий и что срок ему выдан до вечера привести дом в достойное состояние. Ольге доставляло удовольствие выражение, друг за дружкой мелькнувшее на его лице. Она даже на мгновение задумалась о благородствах и о том, как не будет придираться, проходясь по разгромленным кабинетам. Но, вспомнив толпу у крыльца и это их «так изменник же», трусливо, безлико выкрикнутое, решила, что отыграется вечером за все обиды, до этого полученные. Но сидеть в поместье весь день не хотелось. В летнем доме Анисимовых решительно нечем было себя занять. Много детей и их нянек, часть комнат ещё к сезону не готовая, сады в упадке после снежной зимы, да даже рояль в летней витражной галерее стоял ещё чехлами покрытый, не говоря уже о музыкантах, которых Анисимов выписал только к середине мая. Ольга Павловна окликнула Фёдора Аркадича, уже развернувшегося уходить. — Вы пришлите мне в сопровождение кого-нибудь, на кого положиться можно. Мы с мадам Лугиной после завтрака поедем, свечей поставим за Платошу, да ферму осмотреть желаю. Что сталось с ней после пожара. *** Не в пример погожему утру, после полудня небо затянуло серыми низкими облаками. Мелкий дождь моросил, никак не решаясь пролиться, когда Ольга Павловна, подбирая чёрные юбки, спустилась с высокой двуколки. Лугина вылезла следом, а один из мужчин, сидевший на козлах, покачал головой, показывая, что с ними не отправится, второй же бодро спрыгнул. Прилично одетый, в летах, светящийся неподобающей бодростью сельский учитель, которого Фёдор Аркадич сосватал им в сопровождение. Ольгу сразу отвратила его манера невпопад нервно сыпать витиеватыми предложениями. «Уж лучше бы молчал», — подумала она, намеренно пропустив его имя мимо ушей. Втроём протиснулись в покосившиеся ворота. Ольга Павловна шла на несколько шагов впереди, стараясь не обращать внимания на беседы Лугиной с учителем, но прислушалась, когда они обсуждали открытые ворота. Выяснилось, что пожар был долгий и свирепый, больше суток потушить силились. А когда затих, кроме каменных стен и плаца с желобами ничего уже не осталось. Вот и не запирают. Ольга прошлась по каменистому грунту. За пять лет не выросло в этом месте ни травинки. Только стены из фабричного красного кирпича и железные заборы, поплавившиеся от драконьего пламени, стояли теперь как безмолвные свидетельства той катастрофы. Сердце замерло. На внутреннем перекрёстке между корпусами Ольга пробежалась быстрым взглядом по кругу. Как же она мечтала попасть сюда, когда здесь ещё жили драконы. Но муж был против. Это, наверное, было единственным, что он ей запрещал за почти десятилетие брака. И ни ссоры, ни уговоры, ни обращения к влиятельным товарищам так и не помогли ей добиться его одобрения. Женщинам на драконьи фермы путь был заказан. Как и на кадетские места в драконоборческих училищах, как и на должности в инженерных корпусах, работавших с драконьим жаром. Никогда в своей жизни Ольга не видела ни живого дракона, ни мёртвого. И даже на тех двух несчастных, содержавшихся в Императорском зоопарке, ей не довелось посмотреть, хоть она и молила сначала отца, а после мужа, раз за разом получала отказ. «Негоже благовоспитанным девицам из светлейшего общества на гибридную породу глазеть». То ли дело Дикие. Но увидеть Дикого было столь же практически невозможно для светской дамы, как повстречать, например, кашалота или синего кита, да и столь же опасно. Говорят, сама Екатерина Великая как-то раз снарядила экспедицию в степи Губерлинских гор и повстречалась с драконом. На почтенном, конечно, расстоянии, но всё же. А всё, на что могла рассчитывать Ольга, — иллюстрации в различных научных книгах, которыми был заставлен весь кабинет её почившего супруга, да та самая ненавистная картина Сурикова «Налёт Змия на Москву». Стоя у полуразрушенного красно-кирпичного здания, Ольга воображала, как бы тот огромный дракон смотрелся на этих стенах: вальяжно расставил бы и потянул перепончатые крылья, сжал когти, обвалив несколько кирпичей, да, вытянув длинную грациозную шею, издал бы визг такой громкий и такой манящий, точно сотни соловьёв запели одну ту самую высокую ноту, призрачно маячащую за правым краем фортепианных клавиш. Ольга ощутила, как у неё подрагивают кончики пальцев от этого её воображения. В её мечтах драконы всегда были прекрасны. Но её наваждение прервал дождь, всё же решившийся разродиться, полив сразу ливнем, без малейшего предупредительного залпа. Все втроём бросились к двуколке и, поняв, что вымокнут целиком на пути к поместью, свернули, по настоянию школьного учителя, к дому местного старца, каким-то неведомым чудом не пострадавшим при пожаре и стоявшим одиноко подле заборов фермы. — Говорят, ему уже под столетие. Бабы местные ходят к нему поголовно за советами. Об Алексие Никифоровиче и в Петербург сообщали. И с визитами бывали, даже из князей, — затараторила Лугина шёпотом Ольге на ухо, пока они проходили в покосившуюся избу, а учитель здоровался с собравшимися. Ольга не раз бывала в сельских избах ещё с самого детства и, может, оттого эта показалась ей уж слишком сомнительной, какой-то неправильной. Устроена она была не как жилище, а как алтарь для одного человека. В дальнем от входа углу стоял, грубо сбитый из досок, стол, за которым восседал старец, да так подгадано, что против окон, в которые днём солнце светит, хотя на другой стороне избы были ещё окна. Подле него по бокам расходились лавки, на которых ютились несколько деревенских бабёнок, смотрящих на него точно он сам из себя какой-то пророк. — Ольга Павловна, — взволнованно шепнул учитель, возвратившись к ним от стола старца. — Не принято у него без приглашения разговаривать, даже то, что знатная вы, не посмотрит, и на горе недавно вас постигшее внимания не обратит. Но это обычно. Человек он странный, непоследовательный, и я, объяснивши ему, что нас дождь во время осмотра фермы застал, вдруг получил от него согласие. Говорит, обождать нам немного нужно со всеми наравне, и примет вас. Учитель сиял точно выбил для Ольги должность в почётных фрейлинах у императрицы и уставился на неё в ожидании одобрения. Она уже и хотела сказать, что достаточно в жизни наслушалась советов от старых и непоследовательных мужчин, но отчего-то вдруг передумала. — Ну, значит, обождём со всеми наравне. — кивнула Ольга, приведя тем самым Лугину в какое-то недоумение, показавшееся ей очень даже забавным. — Прикройте рот, Марфа, прошу вас, и садитесь уже. — улыбнулась она ей и сама грациозно опустилась на одну из лавочек, на которой уже сидела женщина, как и она, одетая во всё чёрное. Лугина и учитель уставились на неё и уселись в недоумении на лавку у противоположной стенки. — Соболезную горюшку вашему, Ольга Павловна. — обождав, пока все рассядутся, заговорила тихим и спокойным шёпотом женщина. — Хорошим человеком Платон Вересов был. Но Господь всегда лучших к себе прибрать спешит. Вы не тревожьтесь. Пройдут и невзгоды, и печали пройдут, а он за вами присмотрит. — погрозила она пальчиком потолку. А Ольга так и не поняла, кого именно «из них» она имела в виду. Говорила женщина тихо и так спокойно, не поворачивая головы, и всё смотря на старца или, может, на красный угол где-то над его головой. Может, оттого, что говорила голосом мягким и добрым, Ольга, отбросив вчерашние думы про разговоры лишь в богато обставленных гостиных, решилась попробовать ещё один последний раз. — Не припомню имени вашего. Встречались мы уже с вами? — Да встречались, конечно, правда было это давехонько, когда вы только после свадеб столичных в поместье воротились. Сын мой Тихон тогда на ферме работал, а дочка в помощницах у кухарки бегала, да вот мы и гуляли вместе со всеми у Платона Илларионовича на празднестве. Аксиньей меня звать, куда ж вам упомнить, коли и не называлась вам тогда. — Часто сюда приходите? — сменила Ольга тему, не желая погружаться в воспоминания. — Да как же не часто. Почти каждую неделю пороги обиваю, да вот только Алексий Никифорович не принимает меня. — Отчего же не принять? — удивилась Ольга. — Да говорит, что и сказать ему мне нечего. — А спрашиваете вы о чём? Женщина вздохнула и, развернувшись, заглянула Ольге прямо в глаза. Круглолицая, с нежным и каким-то уставшим взглядом. — Раньше про мужа всё спрашивала. Ушёл в солдатах ходить да пропал много лет назад, теперича про сына спрашиваю, а ответов никак не найдётся для меня у старца. Сама и не знаю, зачем хожу, а ноги точно сами ведут. — А сын ваш? На ферме если работал, в пожаре, значит, сгинул? — Нет, нет, боженька упас хоть бы и от этого. Пожарище-то Тиша пережил. Да вот, получивши отметину, совсем в разуме помутился. Разговаривать совсем перестал, хоть раньше и книжки читал и даже писал худо-бедно. Учитель-то вон, с вами который, даже нахваливал его по малолетству… Ну а после пожара год лежал, молчал, а потом ползал точно сам не свой. Я уже его и врачам на последние деньги показывала, всё бестолку. Платон Илларионович как к нам заезжал, беседовал с ним, и даже точно лучше стало ему: заговорил и ходить начал, и даже в Петербург захотел отправиться, да и отправился после того, как письма ему рекомендательные супруг ваш выписал. С неделю всего как уехал. Она вздохнула и снова уставилась куда-то в красный угол. — Так о чём же вы пытаетесь у старца выспросить? Коли в Петербург Тихон ваш отправился, нужно просто адрес сыскать и с кем-нибудь, кто туда наведывается, передать вести, не письмом, так хоть и устно. — Да нет же, Ольга Павловна, не об этом совсем сердечко материнское тревожится. — А о чём же? — Да кажется мне, что это уже и не мой Тиша. Точно бес огненный в него в том пожаре вселился. Был один, а воротился другой. И всё мне твердят, что виной всему шрамы чёрные, что такое случается с теми, кто ими обзавёлся, что и характер меняется, и привычки. Но знаете что?! Сердце материнское ведь не обмануть-то! Любила его боле жизни своей, а на следующий день перестала. И ненавижу себя за это, и свечки ко всем святым в церкви ставила, а так и не могу. Отказалось сердце моё от него. Да и славно, что уехал. Хоть и выдохнула. — Какой же ответ вы от старца-то хотите услышать? — Да как же какой? Хочу, чтобы он сказал мне, хороший ли я человек. Мужа Господь прибрал, и моего, и вашего, сына пламюшко забрало, а я вот на лавках так и сижу. Никто меня и не прибирает. — Так и я с вами здесь на лавках сижу. — выдохнула Ольга. — А знаете что? Не нужно вам от старца никаких ответов. Живите как живётся, да в завтрашний день не лезьте. Так он и сам за нами придёт. Ольга встала и, протянув к Аксинье руки, сжала её узловатые грубые ладони. — Хочется коли вам хорошим человеком быть, так просто будьте. Дочка-то ваша жива? — Женщина кивнула, уже заливаясь слезами. — Так вот ей сердце своё материнское и оставьте. Она развернулась и вышла из избы. *** Ольга Павловна сидела в полутьме разгромленного кабинета. Она уселась в рабочее кресло мужа, воображая себе, как бы он рассмеялся, зайдя вдруг сейчас в комнату. Но он больше не рассмеётся. Она нежно погладила краешек стола. Любила Платона Вересова как друга, как отца, как самую доверенную свою душу. Обо всём она могла рассказать ему, особенно когда смотрел он на неё своими добрыми и светлыми глазами, а он всегда её слушал, даже когда она заваливала его сплетнями глупыми, казавшимися ей неимоверно чем-то важным, а спустя неделю и не вспоминались вовсе. Ольга сложила лицо в ладошки и в голос разрыдалась. И даже и с этим она опоздала. Не попрощалась как положено. «Но и это ничего», — решила вдруг Ольга, схватив со стола нож для писем. — Над памятью его светлою не дозволю издеваться! — прорычала она, вытирая с щёк слёзы рукавом траурного платья. — Ни драконоборцам, ни Сандро, ни хоть самому Николаю! И вогнала нож в ножку стола, обрамляющую внутренние ящики. Покачала туда-сюда точно рычаг и, чуть навалившись, с хрустом отщёлкнула тайник. Вытащила расковыренную внутреннюю часть, высыпала на стол всё, что хранилось внутри. В мелком тайнике обнаружилось всего несколько бумаг, плотными квадратиками сложенных, да ещё какая-то латунная сфера со скошенными гранями, выгравированными кругами, чёрточками и символами на латыни. Странный этот предмет напоминал игральную кость, только очень уж сложной формы и слишком многогранную для какой-либо из известных Ольге игр. Повертев её в пальцах, спрятала в карман платья и развернула документы. Щёки полыхали, пока бежала она в апрельской ночи по тёмной улице, так и сжимая листки. Гостиница отыскалась практически сразу, а вот с хозяином пришлось долго ругаться, пока он не слишком воодушевлённо согласился проводить её на второй этаж к комнате, нанимаемой офицером. Стучались несколько раз, да никто не открывал. — Ещё стучите! — накинулась Ольга на хозяина. — Да как же?! Ночь же уже на дворе. Спят. Не откроют. Вы бы завтра с утра воротились да всё бы передали. — Стучитесь, говорю вам. Сведения срочные. Потом, не иначе, вам же и попадёт, что до утра такую бумагу важную оставили. Хозяин постучал ещё несколько раз, и в комнате послышалось ворчание, а следом распахнулась дверь. Огнинский застыл в домашнем халате, уставившись сначала на хозяина, а потом на Ольгу. — Вы время видели, Ольга Павловна? С чем пожаловали? — в голосе его сквозило почти что разочарование. Но Ольга не обратила на это никакого внимания. Все её мысли устремились лишь к веточкам красного шрама, игриво выглядывающим из-под халата. Она вытащила бумагу из внутренних карманов и, зажавши её между пальцев, легонько размахнула листами прямо у офицера перед носом. — Пойдите прочь, — буркнул Евгений хозяину гостиницы и, схватив Ольгу за руку, затащил её в комнату, захлопнув дверь. Он пристально смотрел на бумаги, крепко держа её запястье. Шаги за дверью затихали, удаляясь. Огнинский хотел схватить документы свободной рукой, но Ольга вдруг разжала пальцы, и листы, шурша, посыпались на пол. Руку её он так и не отпустил, лишь свёл в недоумении брови и только открыл было рот, чтобы что-то сказать, как Ольга Павловна вдруг накинулась на него в яростном поцелуе.