Глава 4

Солнышко заигрывало лучами, шаловливо проскальзывая сквозь изумрудную молодую листву и хаотичными пятнами грело кожу. Юноша потёр руки. Холодно. Пробирает в апреле даже на солнце. Тиша сидел подле семейного склепа Вересовых на Смоленском кладбище. Давеча вечером, отыскав наконец особняк, в котором жил старик, он узнал, что несколько дней назад тот помер, а теперь сам, не понимая зачем, оказался здесь, на ступеньках склепа. Ему захотелось посмотреть на мёртвых людей, но на кладбище повсюду ютились лишь земляные бугры, кресты да каменные усыпальницы. Все мертвецы тихо спали под землёй. Из храма при воротах исходил сладковатый запах, такой же, как от «тех», в длинных чёрных робах, приходивших в избу по просьбам женщины, отчаянно именовавшей себя его матерью. Но её Тихон погиб. Тиша потёр шрам на виске. Больно. Он точно знал, что погиб. Вытащив из кармана бумажный пакет, он грыз засохшую трёхдневную пышку, что оставил ему мужчина, напоивший его чаем, и всё думал о том подвале. О людях в нём, «отмеченных» плохими делами, сносивших, как по силам, в основном топясь в саморазрушении и пьянстве, страдания, которых даже и не понимали вовсе. Тиша не жалел их, нет, ему просто становилось обидно от несправедливости непознанного урока. Они нарекли «зовом» и пытались пережить силу «предсмертного слова», точно это была обычная какая-то болезнь. Да даже пусть и болезнь, но не пытались они понять её. Дальше носа своего не видели, точнее не слышали, и оттого не ведали, что надобно делать. А ведь в книге их самой любимой, которую звавшая себя матерью читала ему все прошлые пять лет, так и написано: «в начале было слово». А ещё говорила она, что в городе люди злые, обмануть хотят да забрать последнее. И Тиша с ней особо соглашался. Правда, думал, что дело вовсе не в городе. Просто все люди злые. Но, оказавшись в Петербурге, начал уже сомневаться, что все. Пока встречавшиеся ему на пути лишь отчего-то помогали. Кто дорогу подскажет, кто едой угостит, барышня в пышных платьях подошла и чуть ли не со слезами на глазах вручила монету. Мужчина в глупой шляпе, узнав, что негде остановиться, проводил к доходному дому и даже сам обговорил с хозяином про угол и койку на чердаке. Маленькую, грязную, и потому после перед Тишей извинялся, мол, «не гоже молодым людям в клоповниках таких ютиться, но за средства вами озвученные приличнее ничего не подобрать, вы как на работу наймётесь, сыщите меня на Большом проспекте Петроградской стороны, я вам апартаменты понадежнее сосватаю». И Тиша отдал ему монету, что вручила барышня в пышных платьях. Раньше он ненавидел людей. Всех и каждого. Хотя, может, просто привык не доверять, бояться их. С каждым вздохом своим теперешним надеялся, что это пройдёт, но всё никак не проходило. Ни в деревне, ни в городе. Всё одно. Не чувствовал он себя одним из них. Так и не научился. Старик твердил, что это зря, что сейчас он вот такое «новое существо, времена перемен возвещающее». Старик вообще говорил много непонятного, восторгался идеями, твердил про смыслы и устройства разных обществ, но Тиша в этом его не слушал. Человеческие «слова» ничего собою не «несли», люди каким-то неведомым образом научились говорить, лишь сотрясая воздух, не вкладывая ни души, ни энергии в эти свои «смыслы», в пространство посылаемые. Поэтому первые несколько лет Тиша молчал. Выйдя с кладбища, он уже брёл по Петроградской стороне, когда услышал знакомые свисты, а шрам на лице вдруг обдало резкой болью. От неожиданности Тиша схватил за руку женщину, шедшую по своим делам ему навстречу. — Чего там?! — взмолился он, глядя в её изумлённые глаза и с трудом вспоминая человеческие слова. — Напугал, негодник! — крикнула женщина и залепила ему оплеуху, а потом и ещё несколько, уже полегче. — Совсем юнец, а пьяный уже поутру! Во даёт! Тиша затряс головой и, подключив жесты, попробовал изъясняться с ней точно как с той, именовавшей себя его матерью, начал тыкать пальцами в высокий бревенчатый забор. — Там! Вон там, за ним! Чего? — За забором, что ль? — подозрительно скривилась женщина. — Крики слышала? Там звали! — Ты, юноша, завязывай так пьянствовать. Кабы кто стал звать тебя из-за забора! Вот насмешил! — расхохоталась она. Тиша стоял и смотрел на неё, совсем не понимая. «Ведь слышно же, неужель таким, как она, нет?» Растерянно моргая, смотрел то на неё, то на забор. — Зоосад там, — кивнула женщина в сторону забора, просмеявшись. — Слон, поди, трубил или дракон свистел, мало ль какая животинка здесь пищит. — Там драконы?! — Тиша аж прикрикнул на неё с неожиданности, схватив за плечи и легонько потряс. Она же довольно грубо толкнула его в грудь. Руки крепкие, рабочие. — Да ты откуда взялся-то такой? С деревни, что ль, вчера приехал? Тиша кивнул, и она снова рассмеялась. — Ну даёшь. Да ведь и в деревнях-то даже знают, что в зоосад Эрнест Рост привёз целого бегемота, а император аж двух слонов индийских пожаловал, да и драконы, конечно, есть, светлейшие князья отписали с ферм. Только вот диких нет. Гибридные, двое живут. — А попасть туда? — Тебе-то? — она презрительно осмотрела его грязную тужурку и уже порядком износившуюся одежду, Вересовым подаренную аккурат для переезда в Петербург. Но потом задержалась взглядом на шраме. — Хотя тебя, может, и пустят, почём мне знать, вы черно-шрамные всегда как чего выдумаете. Денег сдерут. Деньги-то есть? — Сколько тебе надо? — свёл брови Тиша. Денег, конечно, у него почти и не осталось. — Ну даёшь! Так надо-то не мне! Почём мне-то знать сколько, я по зоопаркам не хожу! В кассы, в кассы иди вон там, — она грубо развернула его за ухо в сторону, от которой он шёл, и, указав рукой с важным видом, прибавила: — Вдоль забора идёшь, там ворота с башенками резными, а прямо у входа окошко, в котором служитель сидит и билеты продаёт, вот у него и справишься, за сколько он тебе продаст. А мне некогда с такими, как ты. Лучше бы не пил да работал, родителям помогал… Она ушла, продолжая что-то ворчать себе под нос, а Тиша так расчувствовался, что не заметил, как уже бежал вдоль забора, задыхаясь и уворачиваясь от людей. С поиском входа разобрался быстро, женщина, на удивление, описала всё точно и понятно. Тиша переминался с ноги на ногу, стоя в толпе у кассового окошка, сердце бешено колотилось. «Ведь все люди злые», он это точно знал. Потёр горящее место на мочке уха, за которое сильно ухватилась эта странная женщина. Та, что именовала себя матерью, твердила, что все обмануть хотят. А эта будто даже и зла не желала. Пока он стоял в раздумьях, подошла его очередь в кассы. — Пятьдесят копеек за один входной билет, — буднично выговорил мужчина в костюме, восседавший за витиеватой решёткой. Его было еле видно за маленькой полукруглой аркой, в которую можно было просунуть едва ли одну руку. Тиша высыпал всё, что было у него в кармане, на стоящее под её сводом блюдце, и мужчина уставился на него, задрав брови. — Здесь семнадцать с половиной копеек и… — он брезгливо отодвинул корочку засохшей пышки от монет, — и кое-что, что не может пойти в зачёт. — Не достаёт? — расстроился Тиша. — Но мне все звери без надобности! Слоны не нужны и бегемот, только на драконов посмотреть и… — Проход идёт по единой стоимости, а на каких зверей смотреть, это дело исключительно ваше. — А сколько не достаёт? — шёпотом спросил Тиша, практически втиснувшись лицом в арку железной решётки. — Сильно не достаёт, — вздохнул мужчина. — Но если придёте в понедельник утром до полудня, тогда входной тариф будет тридцать копеек, а не доставать тринадцати. Поблагодарив за совет, он собрал все свои монеты и, не забыв прихватить остаток пышки, вышел из очереди. Долго ещё стоял под забором в том самом месте, где расслышал такие знакомые и родные звуки, но никто из драконов больше не подал голос. Тиша даже прикинул, можно ли перелезть, но, вспомнив все причитания старика про «правила, порядки и законы», а также нудные те объяснения про то, как «должно вести себя в городе», решил, что не хочет попадаться городовому, и воротился в доходный дом. Он потратил ещё две копейки на круглую свежую булку, взял так же горькой травы, которой угостил его мужчина в красном мундире. Зелень хрустела на зубах и этим нравилась, да и вкус, смешиваясь со сладким хлебом, отдавал какими-то непонятными воспоминаниями. Женщина, именовавшая себя матерью, растила её подле избы, говорила, убережёт от болезней всяких. Ночью, лёжа на кровати без матраса, слишком уж тот плохо пах, пришлось выставить в угол, он мечтал оказаться на мягком сене, перемешанном с опилками, потянуть перепончатые крылья и, поджав хвост, спрятать под него морду. Но такое больше ему не суждено. Тиша уставился в потолок, сетка больно впивалась в спину. Сколько раз в том загоне он грезил взлететь и в три прыжка выпорхнуть из-за заборов, а потом рассмотреть города, сёла, увидеть леса, лошадей, посмотреть на водопады и реки, что широкие, точно море… А теперь всё бы отдал, лишь бы лежать на том самом сене. А не здесь, не так, не с ними. Он окинул взглядом двух храпящих с пьяна работяг, деливших с ним комнату, и, завернувшись в тужурку, провалился в сон без единого сновидения. *** Тиша зашел в тесный кабинет заведующего хозяйственной частью на первой в городе электростанции. — И вообще-то частная! Но не какая-то тебе мелочь в подсобных у ремесленных лавок, а весь город будем электрическими сетями покрывать уже в течение пяти лет! Вот увидишь! — тряс пальцем и брызгал слюной управляющий. Тиша лишь дивился такой его чувствительной вспыльчивости. — Повтори-ка еще раз, где доселе работал и почему думаешь, что достоин получить работу в акционерном обществе «Гелиос»? Тиша вылупился на него во все глаза. Совсем не ожидал он, что о таком его спросят. Женщина, именовавшая себя матерью, твердила, что коли руки, ноги есть да к честному труду готов, то работа всегда найдется. По приезде в Петербург выяснилось, что помимо рук да ног лучше бы обладать еще какими-то способностями, долго об этом рассуждал мужчина в красном мундире. Но под утро размышления его свелись к тому, что на станции, природными технологиями занимающейся, уж точно всех подряд берут. Тиша стоял молча. Разговоры и так давались ему с мучениями, а что отвечать в подобных ситуациях, никто его не научил. Вот раньше… кабы кто шипел на тебя, можно было зарычать в ответ или поскрести когтями землю, а то и несколько раз грозно стукнуть крыльями по бокам. «Слово пламени» всегда было последним выбором, чем-то, что обратно не провернуть. Огонь выходит, когда нет боле пути дружелюбного решения. Но у людей все было с точностью наоборот. Управляющий все продолжал сыпать гневными словами, а Тиша, окончательно запутавшись, решил просто развернуться и уйти. Он молча выскочил в коридор. «Не важно, спрошу у соседей, что ответить нужно было, да приду завтра еще раз», — размышлял он, успокоившись, и даже так задумался, что не заметил, как ему кричали. Пока мужик, перемазанный сажей, не схватил Тишу за плечо, грубо развернув. По всей шее у рабочего, точно уродливый ошейник, ветвился черный глубокий шрам. — Со слухом тоже плохо? — улыбнулся тот желтыми кривыми зубами. — Глухой? Тиша отрицательно покачал головой, так и не решив, что сказать. А когда мужчина закатился со смеху, вдруг понял, что можно было просто ответить «нет». — Прохор Михалыч! — взревел мужик на всю лестницу. — Нет, — запоздало спохватился Тиша. — Чего нет-то? — Нет, не глухой. — Он выговорил это так, как будто это была настоящая победа, гордо сложил руки на груди и улыбнулся. Мужик снова покатился со смеху и в этот раз хохотал почти до потери дыхания. Согнулся и даже стукнул себя рукой по коленке несколько раз. Тиша готов был разрыдаться. Он абсолютно не понимал, в чем причина таких с ним здесь злоключений. Вроде же ничего никому плохого не сказал, все «правила жизни в городе», которые талдычил ему старик, все исполнены: он одет, обут, помыт, обязательно проследил, чтобы лицо не было грязное и причинные места все одеждой прикрыты. Он здоровался и прощался и жал руку, когда протягивали. Не заходил в двери, в которые не приглашали, не заходил без спроса за ограды и заборы, не брал вещей, чей хозяин ему был неизвестен, а если известен хозяин, то перед тем, как брать, спрашивал, ведь у всего в городе есть хозяин. Выучил список слов невежливых и их не употреблял… а мужик все смеялся. — Да ну ладно, ладно, — одернул сам себя рабочий. — Не хмурься ты так. С деревни приехал? Я ж помочь хотел, а ты повеселил меня, конечно. — Кто кричал? — объявился на лестнице управляющий. — Что устроили-то?! — Да ничего, Прохор Михалыч. Возьму паренька к себе в подработки, коли позволите. Спина уже не та, а он мне хоть на полсмены в помощь сгодится. — Ну, коли знаешь, что сгодится, бери. События завертелись быстро, опомниться Тиша не успел, как уже что-то таскал, держал, подавал, перекладывал. Он успел с десяток раз заблудиться в коридорах, но на одиннадцатый освоился. Здания и расположение построек на территории чем-то, может красным кирпичом, а может и высоким забором, напоминали родную ферму, да и рабочие были такие же, правда, заместо загонщиков, скребщиков и бийцев здесь были истопники, кочегары и смазчики. К концу дня, помимо боли в руках, ногах да и, в общем-то, во всем теле, он ощущал себя почти как «дома». И чувство это было отвратительное. Ферму он ненавидел даже больше, чем людей. В конце смены все шутили и подначивали, кто-то расспрашивал про шрам, один потрепал по волосам и даже похвалил. Стоя в длинной очереди на расчет, Тиша приметил, что почти все рабочие отмечены черными знаками. В окошке выдали на руки двадцать три копейки и бутылку молока. Тиша не мог поверить своему счастью. Оставалось лишь дождаться понедельника. Рабочий-кочегар, поручившийся за него, сказал, что приходить можно три раза в неделю, извинялся, что мало, да пока мест свободных нет, а там дальше посмотрят, как получится, возьмут и на полную ставку. Глубокой ночью, дойдя пешком от зданий «Гелиоса» до доходного дома, в котором на чердаке ютилась его койка, Тиша уселся на ступеньки у парадной. Ноги гудели, и предстоящий подъем на пятый с половиной этаж нависал грузом где-то над плечами. Он сидел на холоде и пил молоко, полученное на электростанции, бутылку сказано было вернуть, и, боясь разбить, Тиша крепко, до боли в пальцах, сжимал горлышко. Над входом сиял пламенный фонарь, окутывая потемки легким перламутровым свечением, шрам саднило от его лучей, а жирный упитанный мотылек кружился в его свете. Тиша вспомнил лето на ферме и то, как задался целью переловить всех кузнечиков и бабочек в их загоне, и еле подавил желание прыгнуть и схватить насекомое. Лишь протянул руку к свету. Шрам обдало новой порцией боли. «Интересно, чья внутри чешуйка?» — задумался он. «Вдруг кого-то из старших драконов с нашей фермы? Знал ли я его? Все ли это, что от него осталось?» Он задумался, а что осталось от него самого? В том пожаре прогорели даже камни. Выходит, что кроме предсмертного слова, красующегося шрамом на щеке его «нового» тела, ничего и не осталось от того, кем он раньше был. Тиша допил молоко и вдруг подумал о старике. «Что оставляют после себя люди?» Он нащупал рукой в кармане бумаги, его почерком исписанные, и вытащил два конверта. Вручив тот, что поменьше, старик сказал: «Если не сможешь в городе устроиться и совсем тяжело будет, а меня вдруг рядом нет, неси это письмо ему», а про второй конверт лишь шепнул: «А это придержи у себя, да не потеряй, отдашь ей, если меня не станет». Тиша в тот день совсем не обратил внимания на его слова. Старик выглядел бодрым и ощущался сильным, веяло от него какими-то энергиями, как от старшего в загоне. В этом Тиша тогда не разобрался, но был уверен, что он преувеличивает и «не станет» случится не ранее десятилетия вперед. Письма взял. И сохранил. А сейчас, покрутив оба конверта в руках, задумался: «Ведь старик умер и никогда не узнает, выполнил ли я поручение, да и не было ее в том доме. А боле нет и смысла туда ходить». Убрал оба конверта в карман да медленными болезненными шагами побрел по лестнице вверх. *** Несмотря на усталость и ломоту во всем теле, он проснулся еще до рассвета и бродил по комнате, перебудив соседей. Выслушал в свой адрес все те самые слова, которые старик запретил ему повторять, и вскоре вышел на улицу. Тиша пришел к зоосаду за час до открытия. Чайки кружили с воплями, а ворона выпросила большой кусок вчерашней булки, который он жевал нехотя, сидя на лавочке подле входа. От волнения во рту так пересохло, что кусок в горло не лез, и он отдал остатки булки товарищам, которых позвала довольная ворона. Он улыбнулся. Всегда приятно видеть крепкую стаю. Хоть птицы и успели подраться за хлеб да громко каркали на весь сквер, что стая дружная и крепкая, Тиша приметил сразу. Кассир, как и обещал, взял с него тридцать копеек вместо воскресных пятидесяти, и вот, пройдя под сводом резных деревянных ворот, он шел по скверу между вольерами туда, как ему объяснили, скорейшим проходом к драконам. Ладони потели, в висках колотилось. Несмотря на раннее утро, вместе с ним по тропинке шло еще несколько человек. Они все столпились у массивной ограды, уставились на маленький искусственный остров, отделенный рвом, а еще сетками и решетками. Женщина вслух читала сыну табличку: «Гибридная порода, Уральский остов, драконы восьми и одиннадцати лет, привезенные с Новгородской и Гатчинской ферм». У Тиши защемило сердце. Гатчина. Но кто из них? Он совершенно не узнавал. И от этого по спине прокатился холодок. Все выглядело совершенно не так. Неужели именно такими они и смотрятся в глазах людей?! А где же свет? А где светящиеся чешуйки? Где все то, что улавливалось и без прямого взгляда? Исчезло. В этом теле он видел решительно меньше. Может, строение глаз, а может отсутствие еще каких-то органов чувств превращало некогда сияющих и прекрасных собратьев в облезлых черных ящериц с потрепанными крыльями. Они выглядели больными и уставшими, и Тиша хотел уже просвистеть им «песню поддержки и спокойствия», но понял, что не помнит ее. И как теперь ее спеть, тоже не знает. Он был уверен, такая песня была, но вот что в ней было? Как звучала? Будто ускользающий по утру сон. Он хотел позвать собрата, чтобы тот понял, что он тоже выжил, но не смог. Не смог даже вспомнить, как произносится его имя. Он попытался воспроизвести похожий звук, вертевшийся на языке, но лишь встревожил женщину, стоявшую рядом, и та уволокла подальше упиравшегося ребенка. Какой-то мужчина подобрал с земли камушек, похваляясь перед своей дамой, что заставит драконов посмотреть в ее сторону, и швырнул камень за забор. Тот плюхнулся с шумом в воду, около которой лежал дракон. Он вскочил на лапы и зарычал, зашипел, уставился на людей, стоявших у парапета, со злостью и ненавистью. Тиша легонько помахал ему рукой, но дракон продолжил злобно шипеть и плеваться, глядя ему прямо в глаза. Слезы скатились по щекам как-то сами собой. В груди от сердечной судороги ломило ребра. Дракон видел в нем теперешнем только человека, такого же в точности, как тот, что кинул камень. А может, подумал, что он и кинул. Тиша развернулся на нетвердых ногах и побрел к выходу из парка. Он опомнился лишь спустя много часов. Просто шел куда-то. Огляделся и даже сначала не понял, куда принесли его ноги, но, подняв взгляд, узнал местность. Дом старика. «Ты теперь, Тиша, один из нас, и чем раньше начнешь учиться жить по-нашему, тем легче тебе станется», — сказал он ему в первую встречу. Но все это время Тиша не хотел верить и чувствовать не хотел, что он один из «них», а теперь осознал, что и драконы никогда более не сочтут его собратом. Он для драконов обычный человек с предсмертным словом на лице, для людей деревенщина черно-шрамная. Он постучал в дверь и спросил, дома ли жена старика. Но женщина, отворившая, прогнала его, приняв за попрошайку. Он думал выкинуть письмо. Даже бросил на мостовую. Но потом воротился, подобрал. Старик единственный, кто считал его «одним из них» и, в отличие от женщины, именовавшей себя матерью, ничего плохого ему не делал. Да вот только взял и помер. Тиша уставился куда-то на низкие серые облака. И правда, раньше в них он видел куда больше. Мимо пронеслась военная повозка без коней, на драконьем жаре, и шрам скрутило так, что желудок вывернуло прямо на тротуар. Он прошел шаг, два и уселся на землю, опершись об оградку. Кажется, где-то здесь в прошлый раз и споткнулся об него человек в красном мундире. «Интересно, о чем кричит ему его красный шрам?» Просидев так с час и выслушав много ворчаний от прохожих, точно каждому из них было важно напомнить Тише о всей ущербности его вида и положения, в которых он и так был полностью уверен, Тиша добрался до того самого подвала. Старик твердил, что люди тоже объединяются в подобия стай, что сносятся в группы по интересам и обстоятельствам. Если сыскать такую, в которой тебя общество примет, то жизнь станет легче, а если вдруг получится влиться в сообщество достойное, то станет еще и счастливее. Тиша спустился в подвал. Внутри, несмотря на ранний час, уже сидело трое посетителей. Двое мужчин в обычных одеждах и один в красном мундире, усевшийся вплотную к печке. Да вот только не тот это был человек. Старше, с культей вместо руки и с очень растрепанными волосами. Старик уверял, что последнее дело — ходить на людях растрепанным да неумытым. Не примут люди такого в своем обществе, отгородятся. «Видимо, этот и не хочет, чтобы с ним говорили», — подумал Тиша и подошел к трактирщику. Сложно давалось начинать разговоры. Он путался постоянно, ведь то надо здороваться в начале, то лучше сразу сказать, что нужно, а иногда стоит сначала что-то спросить про совсем другое. И пока, переминаясь, стоял, подбирая слово, трактирщик вдруг спросил: — Чаю или молока? Тиша аж вздрогнул. — Я уже был здесь. — Что ж, похвально, что воротился. Так чего налить? — Чаю. Трактирщик развернулся к самовару и, пока наливал чай, Тиша все-таки собрался с мыслями. — Я был здесь с офицером в красном мундире. — Он протянул ладонь с горстью монет, и хозяин вынул положенное количество. Чай пах сладко и чуть даже дымился. Горячий стакан сразу приятно согрел ладони. — Он мне имени своего не назвал. С работой помог. А я вот отплатить… может, в ответ помочь смогу. Трактирщик улыбнулся. — Помню я тебя, около трех дней назад, под утро, когда особо собралось много зов чующих. Тиша одобрительно закивал, именно так оно все и было. — Может, знаете, как звать того? — Огнинским звать. Офицер из первого драконоборческого. — А где сыскать, не подскажете? — Тут я тебе не помощник. Не объявлялся он с того дня. Тиша уставился куда-то на дно стакана с чаем, где мерно покачивались несколько проскользнувших чаинок. — Ты можешь записку ему оставить, как объявится, я ему передам. — Не могу, — вздохнул Тиша. — Не умею я писать по-вашему. — Тогда адрес свой скажи, я запишу, передам. А он уж, если решит, что нужно ему с тобой встретиться, пришлет весточку сам. *** Так и бродил весь день бесцельно по городу. Ноги гудели, а с неба полетела мелкая апрельская морось. Ближе к вечеру от урчания в желудке шарахались прохожие, а может, от вида его — уставшего и лохматого. Денег в кармане осталось разве что на половинку булки, да и то вчерашней. Тиша застыл у витрины ресторана в центре города. Он сквозь стекла слышал, как красиво играет на каком-то музыкальном инструменте юноша, ходивший между столиками. Старик как-то говорил ему, как все эти инструменты называются, но с голоду Тиша так и не вспомнил нужное слово. Очень захотелось послушать поближе, да внутрь его не пустили, прогнали. Но в тот момент, пока человек в дверях ругался на него, он расслышал получше звуки, которые издавал инструмент, уложенный на плече. И грустно вздохнул. Он бы с большей радостью ощутил бы сейчас песню старшего в стае. Ту, что дарует спокойствие в ураганные дни или прохладу в знойные полночи. Но возможно ли в этом теле, если не спеть такую самому, то хотя бы расслышать, как поют собратья? Отчего-то он уже знал ответ. И на сердце стало совсем дурно, да еще и мужчина грубо выпихнул его, закрыв со стуком дверь. Тиша шлепнулся на тротуар, ободрав руку. «Скрипка!» — вспомнил он запоздало слово. И, отряхнувшись, вытащил из кармана письмо. Он спросил у нескольких прохожих, пока не нашелся человек, объяснивший ему, как пройти по адресу, написанному на конверте. Оказалось, что нужный дом совсем рядом. По пути, потратив последние деньги на четверть булки и выспросив дозволения вымыть руки в мойке у булочника, Тиша пригладил взъерошенные волосы, отряхнул одежду и, убедившись, что сделано все, о чем твердил ему старик, вскоре поднялся по ступенькам нужного особняка. Он вручил письмо открывшему дверь лакею и, вежливо поздоровавшись, стоял, опустив взгляд, не решаясь что-то прибавить. Лакей же, осмотрев его презрительно с головы до ног, буркнул что-то про ожидание и отвел в боковую комнату. Не разрешив сесть на диван, придвинул ему скрипящий деревянный стул без подушки. Тиша ждал. Затаив дыхание. Не знал он, зачем решился все-таки прийти. Спросить денег? Но чем они ему помогут? Денег он может и на станции «Гелиос» заработать, с четвертью булки до завтра перебьется, а там и молока, может, опять дадут. Спросить совета? Но о чем ему спрашивать? Что сказать? Зачем пришел? Так и сидел он в размышлениях на хлипком стуле, даже не рассмотрев интерьеры. Заметил только, что «богато», но много он в этом не смыслил и разглядывать не стал. Воротился лакей. — Пойдем, примет тебя хозяин. И они поднялись по лестнице на второй этаж. Лакей отворил дверь, запуская его в кабинет, а сам остался в коридоре. За большим столом в свете электрических ламп сидел хозяин дома с раскрытым письмом в руке. Второй же рукой он вальяжно подпирал острый подбородок. Мужчина посмотрел на Тишу поверх бумаги, и от этого взгляда по предплечьям пробежались мурашки. А следом загудел шрам, даже пришлось схватиться за него рукой и чуть потереть кожу, в надежде, что судорога отступит. И в этот момент Тиша вдруг заметил то самое легкое сияние, словно он смотрел на собрата, который вот-вот запоет ему песню. Резкий приступ какого-то детского счастья разлился по животу, и, не помня сам себя, Тиша кинулся через весь кабинет и, схватившись в волнении за край стола, навис над мужчиной. — Вы неужели такой же? — взмолился он, силясь рассмотреть еще раз это родное сияние, но больше так и не увидел. — Не ровняй «нас», юнец, — огрызнулся мужчина, смеривший его хмурым холодным взглядом раскосых темных глаз. — Мне не за счастье возиться с гибридной породой. Он медленно встал и, спокойно обойдя стол, подошел к Тише, властно нависнув уже над ним. Высокий, почти на голову выше, одетый в дорогие вещи. Он был красив и одновременно вызывал чувство какого-то первобытного ужаса. Тише захотелось убежать. Но в тот момент, когда мужчина чуть повернул голову в свете ламп и камина, его глаза на мгновение окрасились красным. — Вы из диких... — ахнул Тиша. — Шшш. Такое лучше вслух нигде не заявлять. Даже у стен есть уши, — он влепил Тише щелбан. — А иногда еще и глаза. Зови меня Феликс. И лишнего никому, слышишь, ни-ко-му не болтай.