Глава 5

Ольга Павловна откушала чай, прячась от суеты в излюбленной своей книжной комнате особняка на Фонтанке. В этом их столичном имении библиотек было целых три. Первая представляла собою часть кабинета Платона Вересова, отделялась от него лишь аркой, но фактически являла собой его логическое продолжение, место, в котором, отвлекаясь от дум и расчётов, учёный мог присесть на диван, обитый тёмно-коричневой, блестящей кожей, и в удобствах предаваться чтению. Супруг её заниматься подобным любил, Ольга регулярно раскладывала обратно по местам все эти «важные книги». Вторая библиотека была меньше и являла собою некоторую часть его спальных комнат. Там, на шкафах, ютились книги, которые Платон постеснялся бы оставить в рабочих кабинетах: философия, романтика, то, что не должно, по мнению московских коллег, увлекать адепта пламенных наук, а ещё религия. Платон очень даже не брезговал читать слово Божье. Любимая же Ольгой библиотека пряталась на первых этажах, совсем близко к витражному зимнему саду, созданному по образу и подобию того, что был выстроен в особняке Кшесинской, только ещё более роскошному. Уж тут Ольга Павловна не поскупилась и ни на какие возражения Платона Илларионовича на тему «бесполезности вложений» не обратила внимания. Сад нужен был ей только ежели он будет во всём превосходный, а главное, конкурентный. И, отгородив его стеклянной дверцей, дабы избежать вредоносного для книг климата, Ольга Павловна устроила здесь третью в доме, камерную «дамскую» библиотеку. В шелках пастельно-розовых оттенков и бежевом нюдовом занавесье создавался тёплый и спокойный уют. Две монстеры и один гигантский фикус перекликались через стеклянную дверь с зимним садом, оттеняя, разбавляя зеленью пространство, так же, как и кованый столик перекликался со стеклянными дверьми, создавая нужный контраст. Света через высокое окно проникало достаточно, но было и прочее освещение, дабы читать было удобно в любое время суток, в которое может возникнуть такая потребность. Ольга расслабилась, полулёжа на любимой тахте. Она ловила себя чёрным, мутным пятном в стеклянных отражениях, так разительно контрастирующим со всей этой нежностью. Обыск, конечно, был и в этой части дома, это было приметно по следам на полу, оставшимся от сдвинутых горшков, книжек на полках, стоявших до унизительного «примерно в том же порядке», да вот только вовсе и не в том. Ощущение было настолько неприятным, что Ольга поплотнее завернулась в свою тёмную шаль. Во всём этом ныне пошатнувшемся мире и быте эти чёрные траурные одежды вселяли какой-то покой и, может, даже стабильность. Они были честны. Прямолинейны. Никакого больше тебе притворства и надежд, никаких ожиданий лучшего завтра. Просто плотная, тёплая шаль, лежащая на плечах и щитом, и грузом. Тахта, конечно, тоже стояла неправильно. Ольга привстала, чуть толкая её обратно к равенству геометрических линий, пропорций и углов. Пока двигала, запустила аккуратно тонкие пальчики за рейку, шедшую по нижней боковине конструкции, но ощутила лишь пустоту. Медальон Сандро, как и письма его, исчезли. — Вот же наглец! — шёпотом выругалась она, вовсе и не сомневаясь в личности присвоившего. И перед глазами всплыли все те страстные, но до ужаса постыдные воспоминания из душного номера дешёвой гатчинской гостиницы. Ольга гнала эти мысли уже третий день, а они нагоняли её на каждой совершенно безобидной и не связанной с этим человеком мелочью. То кучер сказал «Ясно» говором, на его похожим, то кухарка, вдруг махнув где-то красной скатертью, напомнила про чёртов этот мундир. «Но а сейчас-то отчего?!» — поражалась Ольга самой себе, вспоминая, как он крепко сжимал её пальцы меж своих. «Сейчас-то зачем в голову всё это лезет?!» — отчитывала она себя, не в силах выкинуть из мыслей образы его торса, изрезанного восхитительным шрамом. Ольге чудилось тогда, что она слышит лёгкий шёпот, может, тихий вой, точно поют церковники в гулких и очень дальних комнатах. Она лежала на его обнажённой груди, прижимаясь крепче к шраму ухом, но от этого дивного, еле слышного воя её постоянно отвлекало его колотящееся сердце. Ольга вспомнила, как заглянула в бесстыжие, ясно-голубые глаза. — Нужно было прямо там его и придушить, — пожаловалась она книгам на полках. И переставила несколько из тех, которые стояли не как им должно, заодно достав два томика, ради которых и присела за чаем в библиотеке. Сборник алхимических обозначений и астрономических имён, подаренный ей Паскевичем в прошлом году, — увесистая книга, до которой так и не добрались руки, а также любимое её издание летописей и легенд по истории драконов на Руси. Эту энциклопедию пожертвовал в дамскую библиотеку сам Вересов, ровно в год погорелой фермы, и отчего-то уверилась Ольга Павловна, что именно в этих двух книгах, возможно, и отыщется решение вопроса, который мучил её прошлые несколько дней. Она запустила руку в карман юбки и, плотно сжав между пальцев сферу, найденную в тайнике, вдруг задумалась о том, что высокие окна и стеклянные двери, о которых она так грезила во время ремонта, могут сыграть с ней злую шутку. «Нужно было слушать мужа», — зашипела она сама на себя тоном, свойственным скорее её матери, — «ведь чтение — дело приватное, а ты себя напоказ», — и не стала вынимать сферу из кармана, лишь положила книги на столик, решив позже вечером забрать их в свою спальню. Помимо домашних дел, на этот день у Ольги Павловны было запланировано ещё одно важное мероприятие. Предстояло нанести визит поверенному. Сей порядочный человек, отказавшись жертвовать своим честным именем, не выдал документы, хранящиеся в его ведоме, даже самому начальнику тайной канцелярии. И, несмотря на Ольгину расписку, которую отец заставил заполнить прямо на похоронах, заявил, что всё будет предоставлено согласно правилам и только лишь в её личном присутствии. Велено было подойти к полудню к зданию на Гороховой, где селились рабочие кабинеты юридического общества. Лугина пыталась увязаться с ней, но Ольга решительно отказала, завалив экономку множеством поручений по приведению особняка в должное после всех этих обысков состояние. А также выдала поручения по подготовке памятного ужина. На девять дней решено было собраться этим же вечером, небольшим составом, в доме у Паскевича. А вот на сорок Ольга планировала устроить настоящий банкет и созвать самых высокопоставленных поминателей. *** Отца подле здания не было. Очередные срочные государственные дела, конечно, отвлекли его от им же и устроенных хлопот. Ольга с грустью подумала о том, что вовсе не собиралась забирать какие-то там документы. Все эти наследные дела с имуществом и так были заведомо разрешены в её пользу, и она просто ожидала прихода поверенного к ней в дом после какого-нибудь юбилея, может, сорокадневного, а может, и полугодовалого. Отец же терзал её уже тремя записками, короткими и присланными в ночи по одному вечеру каждая. «Необходимо забрать документы». — Да что же ищут они такое?! Ольгу вдруг осенило. Она стояла, запустив руку в карман, крутя ровные грани между пальцев. Может, та самая многогранная сфера и является целью их изысканий? — Вот и пусть, — улыбнулась она. — Не стоило им от меня замалчивать цели свои. Кабы знала я, что её ищут, сразу бы и отдала. А так, ведь они всё про какой-то документ твердят. Боковым зрением она заметила размытое красное пятно — приближающегося человека. Шёл быстрым шагом. Сердце предательски заколотилось, Ольга удивилась своей внезапной радости от предстоящей встречи. Она заправила локон за ухо и несколько раз прищипнула щёчки, дабы придать им яркости. А развернувшись, застыла с гримасой разочарования. — И вам доброго дня, Ольга Павловна, — отчеканил Литке. — Неужто не меня вовсе ожидали? Он скривился в поистине светской ухмылке. «Не думаю, что рассказано ему многое», — пронеслось в голове у Ольги, но в том, что известно этому плуту больше, чем следовало, сомневаться не приходилось. Ольга вдруг вспомнила хлипкие стены той дешёвой гостиницы и свои же, ничем не скрываемые возгласы, и щёки зарделись как-то сами собой. — Красные мундиры… И зачем только их до сих пор шьют? Чтобы напоминать, что эпоха героев миновала? Где начальник ваш, которому должно передать документы? — состроила она строгий и властный тон. И, не дожидаясь ответа, пошла в сторону входа, к ступенькам, да так быстро, что офицеру пришлось бежать за ней, неуклюже, чуть не споткнувшись в попытках ответить и вернуть колкость. — Нашлись, знаете, у героя, — выкрикнул на бегу Литке, — дела поважнее ваших документов. — Ах вот как. Так, может, и нет нужды тогда в их изъятии из надёжного места? — Ольга остановилась на ступенях, развернувшись, и уставилась на него сверху вниз. Офицер еле успел затормозить и не врезаться в неё. — Что вы… Но ваш же отец… — Мой отец на них не имеет никакого права. Ведь если можно было забрать без моего содействия, то мы бы с вами здесь не стояли. — Да, так-то оно и есть, но ведь он же и прислал меня, дабы забрали, — в голосе Литке мелькнула какая-то детская нерешительность, и Ольга решила ещё чуть поиздеваться. — Так вас только по «не самым важным поручениям» посылают? — Ольга Павловна, ну простите, ради бога. Важные, важные, конечно, это бумаги, что же за слова-то вы так уцепились, — взмолился Литке, поняв, что она просто из прихотей своего характера может отправить его объясняться перед Крамским с пустыми руками. — Так и какие дела начальник ваш счёл первостепенными? — тоном куда более сладким пропела она, спустившись на ступеньку ниже и прихватив Литке под локоть. — Какие из ферм и лабораторий ещё не досмотрены? — Так не положено же мне вам… Она заглянула ему в глаза. «Я всё равно узнаю», — кричал её взгляд, «ты же всё тогда слышал, он сам мне потом и расскажет», — шепнул игриво приподнятый уголок её губ, «а ты станешь мне врагом да ещё и отправишься отсюда с пустыми руками», — подытожили хмуро сведённые брови. Ольга остановилась. — Ну не положено, так не положено, — пожала она плечами. — Знаете, Александр, сегодня… — Он к светлейшему князю отправился! — Литке перехватил руку, которую она собиралась отдёрнуть, и устроил понадежнее у себя на локте, а ещё прибавил шагу, увлекая Ольгу за собой вверх по ступенькам. — Аукнется мне это потом, конечно, но вы же иначе меня доведёте, знаю я вас! — Зачем же он туда направился? — пропустила причитания мимо ушей Ольга. — Вот тут что хотите делайте, но не могу сказать. — Неужто из-за медальона того идиотского?! — Какого медальона? — Что дома у нас в библиотеке хранился. — Не помню такого, нет, там с крейсерами и теорией этой ментальной, которая… Да что ж вы делаете-то, Ольга Павловна?! Меня же потом на трибунал по вашей милости отправят. — Не было медальона среди вещей изъятых? — удивилась Ольга. — Да почём мне помнить-то? У нас в кабинетах завал, хаос, может, и был. Если он к делу нынешнему отношения не имеет, то вам всё воротится, не тревожьтесь, просто к князю не за этим отправились. А вот отчего — не выспрашивайте. Не дозволено. — Так а вас-то почему не взяли? — искренне удивилась она. — Евгений Огнинский может и не сильно по вашим меркам знатен, да и образован не слишком, но вот дело своё знает, уж поверьте мне. И то, как с людьми характеров разных себя держать, дабы выяснить, что требуется, он мастер. — И каким же таким мастерством он решил пронять самого Александра Михайловича?! — брови Ольги восторженно поползли вверх. — Я твердил ему, знаете ли, что дурная затея. Но разве он послушает?! Взял с собою Шаталова, парень неплохой, да вот только в светских делах совсем не искушённый. И вот этим-то и хочет он светлейшего князя из равновесия морально вывести. — Заставить императорского зятя ответ перед низкородным держать? Хитро. Да вот только, кроме злости, ничем не закончится. Хотя вполне может и кляузой какой выйти. — Вот. Так и я ему об этом! — оживлённо поддакнул офицер. Ольга призадумалась. Оскорблённые личности всегда стремглав несутся к покровителям в поисках достойного за них возмездия. И если Сандро полетит на всех парах к Николаю, прикрываться его могуществом, то начальник тайной канцелярии убедит самодержца, что допущена «ужасная ошибка», промашка, и всё выговором строгим ограничится, так как технически всё устроено в рамках согласованного расследования. Но если Николай не в курсе всех его тайных дел? Если есть ещё и другой покровитель? То заставить Сандро занервничать и в ярости понестись… — Быть может, и станется с идеи этой, — прижала Ольга палец к губам в полной задумчивости. — И вы туда же. Да и бог с вами со всеми. Давайте с нашими делами покончим поскорее. Меня уже заждались в местах куда приятнее этих самых кабинетов, — он подмигнул ей так пошло и многозначительно, что получил хлопок перчаткой по локтю. И Ольга, обогнав его на несколько шагов, зашла в кабинет поверенного. *** Вечером сидели молча. Не так уж и много великих личностей собралось на девять дней. Ольга оглядела стол. Во главе восседал Паскевич, о чём-то тихо шептавшийся с одним из братьев Нобелей. Следом за ними восседала её матушка. Ольга прищурилась: они с Платоном Вересовым куда больше подходили бы друг другу, коли это был бы настоящий брак, устроенный полюбовно и по всем канонам. Ольга иногда подозревала, что, может, много лет назад у них и была какая-то совместная история, но никто об этом не говорил, и она не стала спрашивать. Матушка сидела в своём излюбленном тёмно-зелёном платье и смотрела обречённо куда-то на кутью, так и не притронувшись к еде. Напротив Ольги ёрзал на стуле тот самый лаборант. Вот, в общем-то, и всё — не так много получилось собрать близких и достойных девятидневной памяти. Ольга Павловна отхлебнула вина и, всем назло ясно улыбнувшись, подняла свой фужер: — Не сыскать больше Россиюшке такого светлого ума. Невосполнимая потеря для дела драконьего жара и пламенных наук! Все так и молчали, но подняли фужеры и выпили не чокаясь. И Ольга, не в силах более сидеть за этим до ужаса немноголюдным столом, встала и вышла к картине. В анфиладах было уже темно, но это не смущало: ненавистное полотно она знала до каждого мазка наизусть. Хотя теперь и здесь кое-что изменилось, разозлив её пуще прежнего новизной переживаний. В первый раз ей не хотелось смотреть ни на дракона, ни на стрельцов и драконоборцев-дружинников. Всех она обделила обычным своим взглядом и уставилась лишь на старца, обречённо сидевшего в центре бушующей композиции, прижимая шапку к груди. Всё так же — к дракону спиной. — Не мог Платон Вересов… — начала она свою обычную присказку и захлебнулась вздохом, давя подступившие слёзы. На плечо легла рука. — Злишься, Оленька, вижу. Да вот только по какому поводу — не разобрать мне, — улыбнулся ей Паскевич. — Злюсь я от того, Фёдор Иванович, что ищут они всякое, а не тех, кто сгубил его, — накрыла она своей ладонью старческую руку. — Так простуда сгубила, отчего же её искать? — Злюсь ещё более от того, Фёдор Иванович, что девятый день пошёл, а уж точно и не было никогда ни его самого, ни разума его, ни величия. Ничего же нет?! — она развернулась и даже не постеснялась свести хмуро брови, демонстрируя неприкрыто свои переживания. — А чему, по-твоему, должно быть, Оленька? — точно не разглядев её бушующих чувств, всё так же спокойно продолжил старик. — Ни научное общество вечера памятного не устроило, ни князья, ни армия — никто ничего и не говорит про него, не поминает! Некролог был, да и тот в газетёнке, что сплетнями живёт, да и только. Разве должно же так?! А я? А мне что сделать с этим? Как сохранить… — А что именно, Оленька, ты хочешь сохранить? Разве ж об этом тебе тревожиться должно? Разве же не сообщал тебе Платон о том, чего бы ему самому-то хотелось в такие дни? — Никогда не говорил со мной о таком, — обречённо выдохнула она. — Примета, говорил, плохая. Да только в эту и верил, остальные отрицал. Так а вам? Может, вам сообщил? Вы же другом ему милейшим, ближайшим самым столько лет были. Уж вам-то наверняка сказал и всё пояснил! Поведайте же мне! Направьте, чтобы метаниями моими не сделать хуже имени его! — Оленька, голубушка, так разве думаешь ты, что мне бы он боле тебя открылся?! — рассмеялся вдруг старик. — Ты же была его душою, совестью его, годами так и не сысканной, была. Уж точно он открылся тебе в истинных желаниях своих. Упрятал, как всегда, за кухонные разговоры. Но так и он-то точно был в тебе уверен! Что именно ты, голубка, во всём и разберёшься. Ольга смотрела на него во все глаза. Разве мог Платоша так с ней поступить? Неужто и он о дне сём думал многократно? Да он важное ей бы точно не доверил. Вот Паскевичу или учёным московским, но не ей. — Вы говорите, Фёдор Иванович. Не заговаривайте зубы мне, молю. Что же такое мне должно разыскать в своих воспоминаниях? С чего начать? Старик вдруг просиял хитрой улыбкой. — Ну, Оленька, ведь уже и часть документов вы нашли же, в отличие от этих красномундирных сыщиков. Сердце Ольги пропустило удар. «Знает. Откуда?!» Знает, значит, что нашла именно она и что она же их и отдала Огнинскому. «Управляющий донёс? Или хозяин гостиницы?» Мысли закружились, ища разные возможности узнать стороннему, в столь скором времени, о подробностях, которые хранились в какой-никакой тайне. «Ну держись, старый лис!» — вдруг сжала кулачок за спиной Ольга и, выпрямив плечи, пропела сладко-сладко: «уж под этого с самой мелочи нужно заходить». — Да там же всё случайно, само собою вышло. Заметила, что драконоборцы с фермы документы обыскивают, вот и посетила сначала её, а потом же и вечером бумаги сыскались. Так это же были расходники да чертежи, и не было в них никакого научного умысла, так и отдала их, конечно. Неужто буду содержать инженерные его изыскания? Паскевич всё улыбался, а Ольга, никогда не замечавшая за ним этой его стороны, вдруг подумала о том, что, возможно, он и про сферу знает? «Опасно помянуть, а что если нет?! Уж её-то точно никто, кроме меня, ещё не видел. Конечно, если Паскевич вдруг знал, где содержится Платоном тайник, и знает про хранившийся в нём сей странный механизм, но…» — Объявился ли у вас Тихон, позвольте спросить, Ольга Павловна? — он повис на дамском локте и утянул её из анфилады, продолжив на ходу полушёпотом. — Не будем тревожить спокойствие собравшихся столь долгим нашим отсутствием. А про Тишу вы подумайте, что, как и кому отвечать, коли спросит кто, конечно. Ольга шла молча. Тиша. Имя это мелькнуло в памяти вместе с ощущением сморщенных женских рук на кончиках пальцев: «Уехал в Петербург и аж выдохнула», — сказала ей тогда Аксинья в покосившейся у фермы избе. «Неужто так и совпадение опять?» — дивилась Ольга и думала, что не скажет старому лису больше ни слова, уж если должно что раскрыться, пусть сам всё и высказывает. Хуже и не придумаешь, ещё и голова предательски закружилась. — Платон всё собирался представить вам юношу, тут точно знаю, обучал его да снабжал полезными вещами и навыками. Вот только не успел. В Гатчине же уже его и не имеется? — он посмотрел на Ольгу своими пронзительными тёмными глазами, такой теплотой исполненными, что ей на мгновение стало даже стыдно, что она позволила себе усомниться в чистоте его намерений. Но про сферу, несмотря на подступивший стыд, рассказать так и не решилась. — Нет, из Гатчины выехал. Я давеча встретилась по случайному совпадению с матушкой его. Говорит, что в Петербург направился. Но вестей не получала. — Ну, города большие кружат юношам головы. Тут и думать нечего, уверен, что Платон обо всём позаботился и, может, и возникнет в скором времени у вас на порогах. Вы-то, главное, не гоните. — Так а что же такого в юном этом даровании? — Ольга припомнила ёрзающего на стуле лаборанта и с десяток талантливых юношей, до него пристроенных стараниями Платона Вересова на серьёзные научные и военные должности. — Неужто гений деревенский в нём открыл? Может, новый наш Ломоносов? Паскевич вдруг рассмеялся, смутив тем самым Ольгу в неуместности её сравнения. — Ох, голубушка, да бог с вами, не нужно нам больше таких гениев. Думаю, здесь другое, хоть и не все подробности мне известны, тут скорее «проект» благотворительный. Ольга хотела ещё расспросить о юноше, но лестница и коридоры, казавшиеся обычно бесконечными, вдруг резко оборвались возникшей дверью гостиной залы и поджидавшей за ней матерью. Сухо попрощавшись с Фёдором Ивановичем, та, даже не глянув на дочь, сообщила лишь, что Ольгу ожидает вечером отец, и выпорхнула наружу. Остальные гости вскоре разошлись, и Ольга, решив не обременять пожилого хозяина дома излишними расспросами, тоже направилась в город. Она решила пройтись пешком, а после выпить чая в шумном ресторанчике на Невском, дабы оттянуть момент неизбежной встречи. В городе было многолюдно, и, сидя на балконе второго этажа, она наблюдала за вечерней суетой, удобно устроив подбородок на ладошке в чёрной кружевной перчатке. По улицам вперемешку с конными каретами и телегами мчались безлошадные военные повозки на тяге из драконьего жара. Несколько фонарей над особо богатыми витринами излучали нежное перламутровое сияние, притягивая взгляд. Но дальше по улице уже зажигались и жёлтые электрические лампы. В ресторанчике, в огромном, в пол, зеркале, с двойником, находящимся, возможно, где-то в Европе, танцевала известная танцовщица, и все посетители, пришедшие поужинать, столпились полукругом, шумно аплодируя её пластике и лёгким, невесомым движениям. Скрипач, находившийся подле зеркала, пытался суматошно угадать размерность музыки, звучавшей в помещении, в котором перед вторым из двойников находилась танцовщица. Он несколько раз не угадал и, подставив тем самым прекрасную фею, вызвал негодующее улюлюканье собравшейся толпы. Ольга улыбнулась и повозила чашкой по блюдцу, раскручивая жидкость. Микроскопическая инкрустация драконьей чешуйки в фарфор на краткий миг придала чаю лёгкую перламутровую расцветку. «Вкус волшебства», — обычно говорили дамы, «влияние драконьего жара, энергий и сил на биологическое строение рецепторов», — обычно обрывал подобные фразы почивший супруг. Улыбка слетела с губ от воспоминания этого его говора. Теперь это всегда будет лишь вкус волшебства. В первый раз её расстроила подобная мысль, и, залпом допив горячий чай, она вышла из ресторанчика. Медленно вышагивая по мостовой, снова всеми силами оттягивала момент, чтобы завернуть на угол Малой Морской. Даже постояла недолго на перекрёстке, проводив завистливым взглядом даму с необычной шпилькой в волосах. В украшении явно была какая-то хитрая инкрустация, придающая причёске самые необычные оттенки в зависимости от количества попадающего на них света. Ольга даже тихонько ахнула, когда дама шагнула в свет перламутрового фонаря: так в этот момент пряди, подцепленные шпилькой, полыхнули такими яркими цветами, что не иначе как волшебными или, может, даже космическими Ольга описать их не могла. «Завтра же у меня такая будет», — решила она и зашагала в сторону квартир, нанимаемых отцом. Он сидел на своём скромном деревянном кресле. В руках его, на удивление, не было никаких документов. Просто молча и задумчиво смотрел в полыхающий камин. И головы не повернул, когда Ольга зашла и, как всегда, застыла у дверей. «Недобрый знак», — подумала она. — Знаешь, Оленька, что говорила мне твоя бабушка о стараниях? — вдруг тихо начал он. А Ольга ощутила, как капелька потной испарины прокатилась вниз по спине. Очень много плохих разговоров в её жизни начиналось именно с этой его фразы. — Если запастись терпением и проявить старания, то посеянные семена непременно взойдут, — спокойно выговорила она одну из тридцати семи излюбленных отцовских фраз. Он наконец посмотрел в её сторону. — Тогда можешь ли ты объяснить мне, невзошедшее ты моё семечко, чего же не хватает тебе? Ольга знала, конечно, как стоит отвечать, не раз и не два попадалась она в эти дидактические его ловушки и давно уже выработала с десяток стратегий на всякое его заявление, в любом настроении и обстоятельствах произнесённое. Но каждый, абсолютно каждый раз стояла она в раздумьях, делая едва заметный, глубокий вдох в надежде, что вот именно сегодня она ему всё и выскажет. «Чего не хватает мне?!» — клокотало в голове. «Что ты скажешь, если не хватает любви?! Заботы! Обычного, человеческого участия, нежности! Всего, что, прикрываясь идеалами и стремлениями к величию, к судеб чужих вершению, ты меня лишил. Обделил». Смолчала. Бесполезно. Да и говорила она всё это как-то много лет назад. Но не готовые слышать так и не услышат, что им ни тверди. Ольга подошла к столу и, налив воды в хрустальный стакан, подала его отцу. Молчание было её излюбленной против него стратегией. В избранной тишине она ощущала опору, точно становилась гладкой, прямой и величественной, как мраморная колонна, без единого уступа. Не забраться. Не даст она ему зацепиться за неосторожно брошенное слово. Не сегодня. Отец ещё какое-то время сидел, попивая воду мелкими глотками, а она стояла подле его кресла, как и он, уставившись в пламя камина. — Твоего нынешнего содействия недостаточно, Оленька, — устало вздохнул он на середине стакана. — Вы, кажется, о содействии мне и вовсе не сообщали, отец. «Как дела обстоят в Гатчине? Вот этим и займись» — кажется, это всё, чего я удостоилась. Ах да, ещё подписанная доверенность, несколько принесённых в ночи записок и, кажется, покорно снесённые мною обыски во всех моих имениях, вашим же именем и заверенные, — она говорила так скромно, так спокойно, почти что молебенным шёпотом. Аж сама подивилась тому, как слова, кои должно было кричать, тихонько меняют смысл, лишаясь упрёка. — Не припомню ничего о содействии и тем более о пояснениях, в чём именно это самое содействие мне стоило бы усерднее проявлять. И, кажется, именно этот тон и сработал. «Возможно, та самая покорность, о которой всё твердит матушка, даром что наигранная», — дивилась Ольга. Отец заглянул ей в глаза. «Уставший», — подметила она тревожное ощущение и, положив руку ему на плечо, шепнула: — Неужто невозможно вам мне довериться? Неужели всерьёз обдумываете, что могу я принять сторону, отличную от вашей, отец? — Обо всём ли найденном в Гатчине ты сообщила офицерам? — вдруг сухо и строго выговорил он, больно, до хруста сжав её пальцы, лежавшие на плече. — Обо всём, — бескомпромиссно кивнула она. Уж врать отцу было любимейшей из семейных забав ещё с раннего детства. Ответ держать легко, особенно когда уверен в непогрешимости лжи. Или же как братец глуп или отчаян, точно матушка. — Что ж, Оленька. Тогда, видимо, нет у меня больше выбора, кроме как довериться тебе полностью, — горько вздохнул отец, а она мигом прикинула, что и десятины правды сейчас не услышит. Но на безрыбье… — Вляпался покойный твой супруг в пренеприятнейшую историю. Платон Илларионович, конечно, был умнейшим человеком во всём, абсолютно во всём, что касалось пламенных наук. И поверь мне, веками будут его почитать и разбирать его труды. Но, как и всякий человек, достаточно углублённый разумом в одну какую-то сферу знаний, жертвовал, конечно, он чем-то иным. — Чем же? — разыгрывая детское нетерпение, ввернула Ольга в повисшую паузу и, успев придвинуть стул, стоявший подле стены, уселась сбоку от отца. — Неразборчивость должна бы быть таким же грехом, как и глупость. А то и хуже. Связался он не с теми людьми. Да и только. Его можно вполне и понять. Ведь он же прикипел к ним за их идеи, идеалы, то, что вещали они на своих собраниях. А он в то время со светлейшими князьями разрабатывал кое-что, именно этим их идеалам противоречащее на корню. — И что же за люди это такие? Чьи идеалы могут идти вразрез с монаршими? — абсолютно искренне поразилась Ольга, чем заслужила лишь отцовский пренебрежительный вздох. — Слышала ли ты когда-нибудь об акционерном обществе «Гелиос»? — продолжил он неохотно. — Да, — без стеснения заявила Ольга, а брови отца удивлённо поползли вверх, чем очень даже её развеселили. — Давеча один из офицеров задавал мне ровно такой же вопрос. Вот тогда и слышала. А ещё про Скворцова поминал. — Ах, это, — потёр подбородок отец. — Огнинский? Ольга кивнула. — Талантливый. Но далеко не пойдёт. Умён, упёрт, бесхитростен и крайне не амбициозен. Такие становятся отличным инструментом в умелых руках, но никогда — рукою, сим инструментом правящей. Он на мгновение задумался, потеряв мысль, а Ольга еле сдержалась, чтобы не улыбнуться или, того хуже, вскрикнуть: «Не знает!» Поразилась она и даже не пожалела о том, что пропадут все семь заранее заготовленных фраз и аргументов, задуманных в зависимости от его первого хода. «Но чтобы вот так и сразу — мизер! Не знает, не знает, не знает! Да как же так?! Литке не шепнул?» — и стремление улыбнуться схлынуло, точно талая вода. «Похвально, если решил сберечь своё начальство, но слишком маловероятно, а вот сделать должницей дочку того, кто наводит на него ужаса… плут!» — Чтобы тебе понятнее стало о должном содействии, — продолжил отец, всё это время не стесняясь размышлявший над той версией событий, которую можно доверить дочери, — мне стоит упомянуть лишь о том, что общество «Гелиос» выстраивало свои научные изыскания на теориях, имеющих кардинально противоположное направление с деятельностью Вересова. Оттого и не было у нас никогда в эту сторону ни подозрений, ни наблюдений. — Электричество, — кивнула Ольга. — Муж признавал его значимость, но не считал возможным прогресс, построенный лишь на этой технологии. — Верно. Да и никто не считал. Зачем, если были драконы… — Были?! — собственный голос сыграл с ней злую шутку, предательски дрогнув. Так и застыла с открытым ртом. — Именно «были», Оленька. — Он выделил слово, как показалось Ольге, не злобно, а как-то даже обиженно. — Дикие истреблены почти что полностью, да и славно. Туда им и дорога: к прогрессу и науке они всяко не пригодны. Не отловить и толком не забить, да и в дальнейшем не использовать. Один лишь террор от них да сожжённые сёла и фабрики. Всё наше благо нынешнее зиждилось лишь на гибридной породе. Но она начала вырождаться. Стремительно, слишком быстро. Из восьми крупных ферм за двадцать лет осталось четыре. А через десять не будет ни одной. И тут и вступилось общество «Гелиос». Они предложили план, который принят был на самом высшем уровне: альтернативное развитие, дополнительные технологии. Да вот только ждать десятилетия до своего тотального триумфа им не захотелось. Платон же, Вересов, получил в разработку задание по возрождению гибридных драконов. Сам император верил, что уж ему-то это по силам. И, может, и по силам было. Но тут вмешались «Гелиос» с их «идеями» и попросту сбили его с этого пути. — Быть такого не может. Он бы не отступился от драконов. Никогда, какими бы идеями они ни забивали ему голову. Попросту невозможно! — Тут, Оленька, ты заблуждаешься. Идея — она ведь как сорняк. Как тёплый весенний ветерок подбрасывает семена, и к началу лета загублено всё поле. Так и они начали издалека. Есть горстка учёных, называющих себя «дети Тиамат». Отщепенцы, но спонсируют их очень даже изобильно те, кто к делам драконьего жара не допущен и никак иначе не имеет возможности распространить своё влияние: купцы и знать опальная. Отвратительное сочетание, нами просмотренное. И самый опасный из них — Феликс. Ольга сжала кулак лишь при упоминании его имени и сразу вспомнилось его ухмыляющееся лицо на балу в доме Паскевича. Он знал. Ещё тогда знал о смерти Вересова, раньше даже неё, а может, и раньше всех. — Так это он же… — Не продолжай, — оборвал отец, — и не разбрасывайся словами, за которыми ничего, кроме домыслов, нет. Феликс — кошелёк. И при этом не единственный. Из достоверного: именно он подослал к мужу твоему всех этих учёных, забивших ему голову своими постыдными теориями, своротивших его с достойного пути. А дальше осталось лишь вмешаться обществу «Гелиос». Но здесь-то и кроется загадка. Всё утеряно. Нет никаких документов о его разработках. Нет ни прогресса в возрождении гибридной породы, как нет и никаких вредительских теорий по её скорейшему вырождению. Ничего. Так ещё и разработок, которые велись под присмотром светлейших князей для крейсерского флота… и их нет. — А мог он всё уничтожить? — Ты знала его. Вот и ответь. Ольга вспомнила те славные вечера на летней веранде у Анисимовых, его смех и жаркие споры с Паскевичем. Как же он любил всё, связанное с драконами. Может, даже сильнее её самой. — Не мог, — констатировала она. — Так эти документы должно найти? — Либо проследить, чтобы не найдены были никогда. Ольга уставилась на отца в недоумении. — Обществу «Гелиос» на руку скорое вырождение породы. Но и лезть впереди повозки они не станут. Если документов у них нет — то и пусть. Но дело слишком важное для подобного попустительства. Поэтому мне, Оленька, необходимо твоё полное содействие. Коли он их спрятал, утаил, то определённо в месте, которое тебе известно. Кому бы он ещё доверился? Ольга сидела, уставившись на него круглыми, как у совы, глазами: «Да кому угодно, кроме меня?! Паскевичу, московским коллегам, любому из своих лаборантов, бывших или нынешних, но разве возможно, что мне?» — Я разыщу их, отец, — кивнула она. — Уже есть те, кто именно этим и занимаются, — строго напомнил он. — Нет нужды тебе их искать. Всё, что мне нужно от тебя, — это должного содействия офицерам-драконоборцам и, в особенности, Огнинскому. При этих его словах в голове предательски всплыла картина душного номера дешёвой гатчинской гостиницы и офицер, сжимавший её запястье, и тот самый поцелуй, и всё то, что следом… Щёки полыхнули. — Обещаю вам, отец, со всей страстью ему посодействовать, — улыбнулась Ольга. Она вскочила и, коротко простившись, выбежала из комнат, даже не дождавшись его: «Ах да, Оленька…» Не помня себя, спускалась по лестнице и отчего-то пошла пешком по проспекту, остановившись лишь несколько домов спустя у той самой витрины с фонарём, изливавшим перламутровое сияние. Дышала, точно после бега, хотя шла даже и не быстрым шагом и никак не могла отдышаться. Ольгу накрыла паника. «Какой же будет дальше жизнь, если это всё исчезнет?!» — колотилось сердце. «Ни зеркал, ни тепла в домах, горячей воды, вееров и колец, подправляющих внешние изъяны. А что военным? Дальнострельное оружие, прицельные стёкла, окуляры, что позволяют видеть ночью точно днём… всё это, весь быт и вся мощь армии исчезнут?» — вопрошала она у фонаря, но вдруг, развернувшись, заметила небольшой столб с желтоватой электрической лампой. «Разве сможем мы вернуть весь наш прогресс? А если сможем, то сколько же лет на это потребуется? Столетие? Больше? Нет. Нельзя!» Ольга заметила смутную тень и развернулась. Человек, натянувший шляпу на самый лоб, юркнул за угол. Она прошлась ещё несколько шагов и, окрикнув извозчика, отправилась домой. В библиотеке так и ждали книги, оставленные на столике. Собрав их и спровадив Лугину, приставшую с вопросами, она отправилась в спальню. Зайдя, раскрутила лампу, наполнившую комнату лёгким розоватым свечением, и, швырнув привычным жестом верхнее платье, улеглась с книгами на кровать. Мысли так и кружились в голове, читать было невозможно. Ольга уставилась на ширму с небрежно переброшенными чёрными одеждами и, неохотно выбравшись из тепла, подошла и порылась в складках юбки. Она достала тихонько из кармана латунную сферу и, точно ребёнок, ворующий ночью сладости с кухни, босиком пробежалась обратно до кровати, чуть ли не прыгнув на матрас, накрылась с головой одеялом, точно прибрежной волной. Она спрятала сферу под подушку и долго изучала её кончиками пальцев, вертела туда-сюда и даже попыталась подковырнуть ногтем. Но странный механизм никак ей не ответил ни на один из кружившихся в голове вопросов. Как и всегда с его изобретениями. — Куда мне тебя понять, — шепнула Ольга и так и заснула.