Глава 7

Огнинский согнулся, подпирая рукой гудящую голову над обитой зеленым сукном столешницей, и нервно постукивал корешком своего рабочего блокнота. Шаталов что-то прилежно разбирал в коробках, но накатившая похмельная волна мешала Евгению вспомнить, что же он поручил ему отыскать. Литке еще не объявился, очевидно перебрав с вином и женщинами на вчерашнем празднестве. Стрелки настенных часов подкрадывались к полудню и отчего-то отвратительно громко тикали. Воспроизводя под этот цокот события вчерашнего дня, Огнинский все же отложил рабочий блокнот и потер впадины у переносицы. Началось давеча, как и вся прошлая неделя, с отчетов и теперь уже ставшей рутиной «извинительной корреспонденции». По ощущениям, каждый отдел любого из государственных ведомств ополчился лично на Евгения, на его помощника, а следом и на весь первый драконоборческий. Огнинский был уверен, что вся обида, как и инициатива, исходила исключительно от одного человека и поэтому отвечал на претензии кратко, сухо, сдержанно, лишь бы не оставить повода для дальнейших придирок. Светлейший князь оказался человеком мелочным и весьма мстительным, но это лишь забавляло Евгения. Он пару раз даже одернул себя от надежд, в которых ему «хотелось», чтобы ответы на все постыдные вопросы вели именно к Александру Михайловичу, но, прилаживая поутру Безглавого к мундиру, ругал себя за такие недостойные мысли. «Факты. Только факты», — повторил он себе под нос, точно заклинание, и открыл рабочий блокнот. Все ожидали, что Сандро, коли не побежит к Николаю за защитой (на что у Крамского, по его словам, был заготовлен отдельный экстренный план), то обязательно пойдет к своим «призрачным» покровителям, без знания личностей которых в расследовании никак не складывался смысл. У Евгения было два основных предположения, у Крамского — три. И никто не оказался прав. Сандро, точно раскусив их планы, просто не делал абсолютно ничего. Точнее, не делал никаких дел, разительно отличавшихся от обычной его рутины. Они пытались следить, по возможности, за ним самим и за его подчиненными. Крамской же утверждал, что у него есть возможность просматривать ежедневную корреспонденцию и записки, но и это не принесло никаких результатов. И в итоге всю первую половину солнечного дня Огнинский провел в шатаниях по проспектам и записи мест, посещенных Аязовым, а, возвратившись в корпус, передал эту обязанность младшим кадетам. Его же подчиненные собирались посетить празднество, задуманное Алиной Андреевной ко дню пламени. И Евгений, рассмотрев порочный огонек в глазах Литке и отсутствие хоть какой-то инициативности во взгляде Шаталова, решил отправиться с ними. Он понял, что зря, уже когда ощутил знакомую поступь холода, стоя на теплом ветерке подле экипажа. Подбирался Зов. Но он все равно поехал, а по прибытии собирался сбежать почти что моментально, лишь удостоверившись, что светлейший князь не объявился, и так бы и сделал, коли не подошел к нему давнишний товарищ. Евгений никак не мог назвать его другом, но отказывать в просьбе подсобить для представления тоже не было никаких особенных причин. В боях на день пламени по традиции выигрывал «рыцарь», и драться за «дракона» желающих всегда было мало. Завидев Огнинского, товарищ-артиллерист чуть ли не с мольбами кинулся к нему с объятиями и объяснениями. Мол, Алина Андреевна придумала подстроить красивый бой, дабы после представить офицера очень интересующей его особе. Огнинский снял мундир, вручив его Шаталову, а после долго возился с красной повязкой. Уж очень хитрым был узел, который еще и положено было завязывать семь раз за семь горьких лет великого пламени. Он подошел к артиллеристу, уже разобравшемуся со своей, спросить помощи. Лакей, ряженый в традиционные одежды, наливал масло в бороздку земляного круга. — Краем глаза ее увидел, хороша, конечно, — рассыпался в непрошенных комментариях артиллерист, завязывая четвертый из узлов на повязке Огнинского. — А вы, Евгений, помню, как Аннушку нахваливали: скромна, кротка, и что-то там про формы… эх, дни юности нашей, как вспомню все эти ночи в кадетских корпусах! Женились вы на ней? — Не довелось, — взгляд Огнинского так и притянуло к земляной бороздке. — Отчего же?! — не унимался артиллерист. — Не дождалась. — Ах, это. Да уж, в тихом омуте… — А вы почему не остепенились? Была же на сердце… вот только имени не упомню. — На сердце-то была, но сердце — это, знаете ли, плохой помощник в достойной жизни устройстве. Я, кажется, достиг ныне карьерного своего предела и решился поправить дела за счет капиталов будущей супруги, взамен, конечно, гарантировав ей полнейшее почтение и даже уважение, да вот только барышни с капиталами, как сказать, либо крайне уж разборчивы, либо вовсе и не обворожительны. А хочется, чтобы и сердце при виде нее замирало, и на респектабельную жизнь в банке было уготовано. Вот только сейчас, по счастью, и сыскалась. Точнее даже сказать — освободилась. Евгений наконец обернулся на него. А лакей под всеобщие аплодисменты зажег масло в «пламенном круге». — Неужто?! Так и которая? — Да вон же, с Алиной Андреевной у яблони шепчется, вдовушка новоиспеченная Платона Вересова. Ну как же хороша! Да вот только черный ей не к лицу, ну ничего, это мы быстро переоденем. Евгений схватил деревянный меч, дивясь сам себе и той ярости, которую вдруг вызвали в нем эти обычные для многих военных, а может и для многих мужчин, слова, перешагнул струящееся пламя огненного круга, встав в самом центре. — Бой будет честным, — прорычал он артиллеристу. И это были последние слова, которые он мог ясно припомнить из того вечера. То ли Зов вступился особо сильно, то ли шипящая Ольга Павловна в красных одеждах, что так и лезла под меч во время боя, а может, и настоящая Ольга Павловна в плотном черном платье, смотревшая с презрением, а может, и все это разом заволокло сознание какой-то пеленой. Он не помнил, как закончился поединок, не помнил, как уезжал с празднества, знал, что сидел долго в Подвале вместе с офицерами, а потом бродил по улицам, пытаясь отвязаться от босоногого наваждения, вышагивающего за ним следом. «Как же все было проще, когда Зов приходил в обличии Аннушки», — дивился Евгений. И в этих своих мыслях добрел до парадной своего дома и так и застыл. «Не может же это быть настоящая она?» — опешил он и подпер столб плечом. — «Неужто теперь и в такие игры со мною это решило играть? С ума хочет свести?» Он смотрел долго, гадая, кажется ли ему или вдруг и правда она зачем-то здесь. Ольга Павловна развернулась и заглянула ему прямо в глаза. Сердце от этого ее взгляда провалилось куда-то в живот, заставив заурчать желудок, и к горлу подступила тошнота. Последующие воспоминания смешались комом из беготни по лестнице, летящей на пол одежды, она что-то говорила о союзниках, гладила его шрам, царапала спину, шептала в самое ухо про драконов, про краеугольный камень стабильности и крах прогресса, а может, и империи, и так сладко при этом вздыхала, запустив нежные свои пальчики ему в волосы. Огнинский всмотрелся в зеленое сукно своего рабочего стола, уже без стеснения сложив на него голову, а юный драконоборец с грохотом повалил очередную коробку. — Точно. Медальон, — пробубнил Евгений. Вспомнив, как она ворчала своим сладким голосом, одеваясь поутру, про изъятый из тайника в библиотеке медальон, по ее словам, к расследованию не имевший никакого отношения, и требовала воротить немедля, да еще и свела так забавно брови, стараясь состроить хмурое лицо. Огнинский улыбнулся. — Не нашелся? — спросил он Шаталова. — Да и не было его у нас, как я и говорил, — огрызнулся юноша. — Ну ты ищи, ищи. А то Ольга Павловна ведь следом отцу жаловаться побежит, и тогда точно огребем неприятностей. — Юноша недовольно обернулся на своего начальника. — А как Литке объявится, можешь сказать ему, чтобы повторил поиски. — А вы? — А я пойду, нужно проверить еще одну ниточку. — Неужто Шаргородский? — удивился Шаталов. — И как? Где же сыскался? Кто нашел? — Коли раздобудешь к вечеру медальон, тогда и расскажу, — улыбнулся Евгений, выходя из кабинета. — Уж больно вы веселы сегодня, — бубнил ему вслед юноша. — Не к добру. И Евгений был с ним абсолютно согласен. Но если причины излишнего веселья были ему очевидны, то чувство какой-то внутренней тревоги от предстоящей встречи казалось чем-то необычным. Точнее, не от самой встречи, а скорее от обстоятельств, ей предшествовавших. Странным казалось то, что разыскать Шаргородского — одного из ученых, часто упоминавшегося в дневниках Вересова, — у них никак не получалось, хоть и выходило, что он вовсе и не скрывался, да вот только когда бы ни пришли, выяснялось, что его куда-то вызвали, или конференция, уехал, еще три месяца назад на эту дату назначено было. В своих квартирах был неуловим, в лабораториях тоже. «Вот только и вышел с четверть часа назад», — и так постоянно. Точно гонялись за собственной тенью. Огнинский поделился как-то в Подвале с одним из собутыльников о подобной странности, и вот давеча этот его товарищ сообщил о назначенной встрече. Да попросил явиться без сопровождения, для приватной беседы. Евгений завернул за угол облезлого дома, прошел двор-колодец, ведущий в еще один, и потом еще, прошагал мимо покосившейся оградки сада и, сверившись у входа на лестницу с адресом, поднялся на мансардный этаж. Мужчина, коротко стриженный и чуть взъерошенный, впустил его в квартиру. Самуил Шаргородский был молод и худощав, выглядел скорее уставшим, чахоточным помещичьим сыном, нежели действительным членом академии пламенных наук. Евгений прошел внутрь комнаты, уткнувшись в панорамное окно. С этих высот открывался величественный вид на купол Исакия, маячащего вдали, а следом за ним вырисовывались все важнейшие очертания города. — Красиво тут у вас, — наконец оторвался от окна Огнинский и принялся разглядывать обстановку в квартире. — На величие лучше смотреть издалека. Но разве о видах из окна вы пожаловали поговорить? — мужчина нервным движением поправил маленькие круглые очки, усадив их еще глубже на переносице. — Сразу к делу? Что ж, похвально, день сегодня не для хождений вокруг да около. Хотя… — протянул Евгений, приметив позу ощетинившегося ежа в своем собеседнике. «С таким настроем много не выведать, открестится от каждого вопроса, да выставит». — Я бы не отказался выпить чаю, коли вы предлагаете. — Я не предлагал. — Так, может, и стоит предложить? Шаргородский вышел в коридор, что-то бубня, а Евгению осталось лишь дальше рассматривать комнату. На стенах крепилось множество бумаг, исчерченных линиями — прямыми и дугообразными; одна, точно детской рукой нарисованная картина из таких же линий и каких-то елочек, висела в рамке. На полке изразцовой печки и на комоде, что подле нее, ютились камни, ветки, шишки и книги. Вроде обычная захламленная квартира человека, ставящего свои научные изыскания превыше бытового благополучия. Огнинский подошел вплотную к комоду. Мусор да и только, но отчего-то само расположение его вызывало какое-то тревожное чувство. Что-то инстинктивное. Знакомое. Шаргородский вернулся с чаем. Поставил его на стол, попутно сдвинув подносом разбросанные бумаги, инструменты и книги. Одна керамическая вазочка подпрыгнула и зашаталась, но все-таки удержалась на краю стола, сбросив лишь крышку, которую ловко поймал подоспевший Евгений. Он собирался вернуть ее на место, да так и вылупился во все глаза на содержимое. — Даже и не сомневался, что опознаете, — вздохнул Шаргородский и уселся на стул. Евгений взял керамическую склянку, последовал его примеру. — Любой, кто не был в логове, и внимания не обратил бы. Просто склянка с мелкими камнями. Но вы, вижу, участвовали в полевых экспедициях. — А разве же это не обычные камни? — удивился Евгений и даже высыпал несколько себе на ладонь. — Обычные, совершенно обычные. Но скажите, вы же сразу… одного краткого взгляда вам хватило, чтобы распознать, что это камни из драконьего логова? Как же? — Если так подумать… то, наверное, и никак, просто предположил, интуиция. — Или же опыт. Сколько драконьих логов вы посетили? — Достаточно. Даже на одно больше, чем достаточно. — У нас это называют «натуральным опытом». Вот если бы я вам сказал, что есть научные критерии, как определить группу камней, бывших в логове, от группы камней, просто собранных человеком в лесу или на заливе, но критерии эти довольно сложные и требуют долгих расчетов и анализа. Но вы, не зная теорий и фактов, просто, руководствуясь своей насмотренностью, сразу определили, что эта конкретная группа булыжников точно изъята из логова. — И что же это за критерии? Ученый уставился на драконоборца, выбирая, какого объема и сложности лекцию стоит ему зачитать, но, к радости Евгения, начал он с простого. — Мы предполагаем, что это аналог нашего понятия «подчерк». По одному или даже по двум-трем изъятым камням такое не определить, так как на мелких цифрах не видны закономерности. Но если собрать десятки камней и сравнить их с аналогичным количеством из другого логова, а лучше — из нескольких логов, то закономерности становятся до ужаса очевидны. — И в чем же они проявляются? — У нас был собран исчерпывающий материал по дракону, что нападал двадцать лет назад на форпосты Оренбуржья… — Красный Жут?! — перебил восторженно Евгений. — Да, он. Так вот, он собирал в логове преимущественно шероховатые камни, асимметричные, разбитые, возможно, какие-то разбил и сам; с камнями в логове лежали ветки, тоже кривые и с изломами, и преимущественно толстые. Так же в те же годы раздобыли материал из логова с восточного склона северного Урала. И не в пример с оренбургским Жутом у этого дракона были мелкие камушки, ни одного большого булыжника, все гладкие, светлые и разложены по восходящему оттенку от белого к темному цвету. Все ветки — ветловые, тонкие хлыстики, хотя леса вокруг преимущественно хвойные. И в том и в другом случае эти камни и ветки были нетипичны для ландшафта, то есть дракон собирал, искал и вкладывал какие-то намерения. Если объяснить вам еще проще, камни, собранные в логове, подчиняются какой-то единой системе, не всегда очевидной с первого взгляда, но система эта достоверно имеется. — Даже если и так… — Это так. Доказано. — То что же, по-вашему, они делают с этим своим «подчерком»? — А разве не очевидно? — Евгению не нравилось чувствовать себя в дураках, и даже пришлось сжать кулак, дабы чего не ляпнуть, но интерес перевесил раздражение, и он смолчал, а Шаргородский продолжил, как ни в чем не бывало. — Они пишут. — Что пишут? Драконы?! Вы же про драконов? Как они могут писать? — затараторил от удивления Огнинский, а ученый лишь хитро улыбнулся, точно дозволяя ему прийти к какой-то важной мысли самостоятельно. — Подождите, вы что же, хотите сказать, что они разумны?! — Разум — понятие относительное. Сложно измеримая конструкция. По-вашему, крестьянин, не выучившийся ни читать ни писать и верующий, что солнце встает от того, что небесная колесница тянет его по небу, разумен? Считается, что да, — ответил на свой же вопрос ученый и, не обращая внимания на пытавшегося что-то возразить Евгения, продолжил, — потому что он умеет изъясняться с семьей и барином так, чтобы они его поняли. А вот если этот же крестьянин попадет куда-нибудь, скажем, в Маньчжурию, где и выглядят все иначе, и язык разительно другой, и уклад, будут ли его там считать разумным? Он вздохнул, точно высказал накипевшее, и, встав из-за стола, прошелся и снял со стены картину. — Юкагирские тосы, — протянул он Евгению рамку с рисунком, который показался ранее детским. — Малочисленный народ, замкнутый и сформировавший свою культуру и быт в изоляции от того, что жителю Петербурга видится цивилизацией. Но это что-то иное и поистине прекрасное. Можете вы прочитать, что здесь написано? Евгений непонимающе уставился на него. Это был не текст. Никаких букв или цифр, ничего подобного, ни намеков на пиктограммное письмо, ни на какую-то восточную вязь. Рисунок изображал пять длинных елок, одна из которых была чуть согнута, точно на ветру; над елками — две каракули, напоминавшие облака, и все это объединяла тропинка, ведущая к отрезанному, вдали стоящему деревцу. — Это карта? Написано про какое-то место на карте? Шаргородский ухмыльнулся и склонился над картиной. — Здесь женщина говорит: «Всяк находит себе пару, но я одна обречена думать о том, кто уже принадлежит другой, и довольствоваться лишь тем, что он меня еще не совсем забыл», — прочитал он с картины и уставился на Евгения, явно довольный его удивленным выражением лица. — Рисуночное письмо. — То есть в каждом логове имеется какое-то осмысленное послание?! Но кому? — Этого достоверно мы не знаем. Но можно предположить, что тем, кто будет в силах прочесть. Видите ли, с архаичными народами, использующими рисуночное письмо, можно поговорить, сложно, конечно, но возможно отыскать переводчиков, знающих их язык, и тем самым установить ключи и принципы формирования послания. С драконами у нас такого шанса нет. — Но вы продолжаете собирать камни и ветки? — Я исследователь, и я собираю материалы, возможно, когда-нибудь они пригодятся кому-то в их работе. — Например, как пригодились Вересову? — Ах да, вы же за этим и пожаловали. Скажу сразу: я к его идеям не причастен и консультировал его лишь по вопросам письменности. Все сугубо научно и академично. — Самуил Моисеевич, вы же не по повестке вызваны. Можете не оправдываться и не прикрываться, претензий к вам никаких нет. И раз уж вы поделились со мною методикой вашей научной работы, давайте я вам в ответ раскрою свою. Любая загадка, любое расследование складывается точно из лоскутков одеяла: на руках у нас сейчас имеется всего в достатке, но вот сшить его в правильном порядке — на это потребуется много времени, которым мы, увы, не располагаем. Все необходимые факты и доказательства уже разысканы, вас я прошу лишь стать одной из ниточек, помочь в достоверном восстановлении событий… Мне на данный момент надобно лишь описание того, с чем именно Вересов спрашивал вашей помощи. Ученый смотрел с подозрением, но отчего-то быстро сдался: — Платону Илларионовичу думалось, что мои знания пригодятся в попытке расшифровать «слово из жара» и, сравнив черное с красным, выяснить то самое, утраченное, принципиальное различие в гибридной породе и, может, даже найти решение к ее восстановлению. — Слово из жара? — Евгений судорожно пробегался в памяти по всем прочитанным письмам и дневникам в попытке вспомнить, натыкался ли он на такое понятие, и даже открыл свой рабочий блокнот на странице, в которой выписывал основные тезисы и положения пламенных наук, регулярно встречавшиеся в переписках ученых. Но это понятие он слышал впервые. — Эту теорию вы не найдете в своих записях, как и в учебниках и справочниках не найдете. В научном сообществе о ней говорят разве что шепотом: крамольное, не запрещенное, но весьма порицаемое. Порочащее репутацию. Это как если этнографы начнут охотиться за лешими и пытаться описать их повадки. Засмеют. — Так зачем же Вересову… — Вот и я удивился, когда он с этим вопросом ко мне пришел, мол, готов личные средства на исследования потратить. — И что же вы для него исследовали? — Разницу. Искал закономерности. — Вам бы мне попроще объяснить: в драконоборческих корпусах не учат нас вашему «чистому знанию» — тактика, стратегия, повадки — вот, кажется, и все, что преподают, помимо умения хорошо стрелять и расставлять ловушки. Ученый вздохнул, уставившись на револьвер и клинок, что крепились к мундиру драконоборца, а дальше остановил свой взор на Безглавом драконе, ордене, что выдавался отряду, убившему Дикого, и, подняв полный грусти и сочувствия взгляд, прибавил. — Вы же догадались наверняка, что такое слово из жара. Так же, как и с камнями. Насмотренность. И, предвосхищая ваш вопрос, я в этом, так сказать, тоже насмотренность имею. Уверен, что и на вас есть подобное слово. Спрятано под мундиром? — Неужто о красном шраме? — И не сомневался, что у вас красное. Но черное тоже считается словом из жара. Хотя между ними и вправду много различий. — Так вы что же полагаете, что это какая-то надпись? Как на заборах пишут? Шаргородский расхохотался и выпил полстакана чая залпом, а дальше смахнул из-под очков проступившую со смеху слезинку и продолжил, как ни в чем не бывало: — Запутал я вас, вижу. Но такова уж манера моих дискуссий. Ежели по порядку, то то, что мы в научных кругах зовем «жаром», является некоей энергией: не электричество, не магнетизм, а именно нечто, в нашем мире встречающееся лишь у драконов. Ими порождается и с ними и исчезает. Так было все темные века, пока Ломоносов… — Не изобрел метод латунного окуривания и далее вывел гибридную породу, — перебил его Евгений. — Вы что-то прям совсем со школьного издалека начали. — Нет же. Именно в этом и состояла идея Вересова. Энергия никуда не девается. И шрамы этому являются особым доказательством. Вы же тоже слышите этот ваш Зов? Ваша аналогия про забор была очень даже веселой и на удивление уместной. Вот возьмете вы уголек да нарисуете словечко. И никто его толком и не заметит. А коли бы сил и средств у вас было больше, то подожгли бы весь забор, и уж все бы видели, как он полыхал. Дракон вкладывает в свое пламя, что оставляет шрам, не меньше «жара», чем в трех-четырех чешуйках для инкрустации. И как вы думаете, куда вся эта сила девается? В воздух? — Не подскажу. — Никто не подскажет. Это неразрешенная научная загадка. Пока. Но из наблюдений, записей, измерений и различных интервью с носителями подобного слова из жара нам известно лишь, что у всех все слишком по-разному. Возможно, и нельзя вычислить закономерность на подобных мелких цифрах. Вот если бы академики признали… начали бы разработки или… Он поправил очки и сглотнул, точно только что не сказал что-то в первый раз за вечер важное. Замолчал. — Договаривайте уже, Самуил Моисеевич, — Огнинский подался чуть вперед и заглянул ему в глаза. — Или, как и предлагал Вересов, поговорили бы с драконами напрямую. Евгений даже услышал какой-то гул в ушах, который, вероятно, возник от его же разогнавшегося сердца. Дыхание сперло. Он отчего-то снова был на том самом каменистом склоне, и дракон смотрел ему в глаза, рычал и крался. «Поговорить?! Но как можно говорить с этими демонами?!» Огнинский пытался отдышаться, проморгаться, сделать хоть что-то, чтобы наваждение уже отступило. Дракон был все ближе, шрам обдало такой болью, что, кажется, он прожег насквозь все тело и проступил уже и на спине. Евгений посмотрел вниз в надежде рассмотреть паркет, на котором стоял стул, но под ногами был все тот же чертов склон, а, подняв глаза, конечно, перед ним стояла «она». — Чего тебе надо?! — крикнул Евгений. Но слова вырвались из горла каким-то писком, скрипом. Ольга Павловна в красных драных одеждах подошла уже вплотную. Она рычала, запустила руку ему в волосы, ободрав кожу острыми когтями, и с силой притянула к себе. И вдруг он впервые услышал «слова». Он бы не смог их повторить или даже представить себе язык, на который эти слова были похожи. Но он отчетливо понял, что она сказала: «Я тебя не звала». *** Когда он открыл глаза, за большим панорамным окном было уже темно, хотя небо и было светлым. «Вечная насмешка над звездами, точно небесное болото», — как-то, еще в прошлой жизни, сказала ему Аннушка, когда они детьми сидели на сеновале. Евгению вдруг стало тошно от того, что вспомнились именно ее слова, а может, просто стало тошно от всего ранее приключившегося. Он резко сел, осознав, что лежит в квартире Шаргородского на диване и уже бог знает сколько времени. Мокрая тряпка упала со лба на колени. Огнинский озадаченно уставился на нее и, потерев между пальцами, понюхал. Мята и можжевельник. И тошнота отступила. — Проснулись? — хлопнул дверью Шаргородский, вернувшись в комнату со свежим чаем, и сразу сунул стакан Евгению в руки, отобрав тряпку. — Я уже заволновался и взял на себя смелость послать мальчишку-дворника с запиской к «вашим». Возможно, уже скоро за вами явятся. — Что это такое было? — голос сипел и не слушался, и Евгений в три глотка выпил большую часть обжигающего чая в попытке прочистить горло. — Вы меня спрашиваете? — искренне удивился ученый, озадачив этим Евгения еще сильнее. — Уж вам-то про собственный Зов лучше должно знать. Не стоило вам в приступе делами перетруждаться. — Обычно такого не бывает. — Он, кряхтя, но уже не заботясь о приличиях, встал с дивана и доковылял до стула в надежде, что до прихода «ваших» успеет выспросить еще несколько вещей. — В первый раз такое. Вы что-то сделали? Есть какие-то слова тайные, чтобы такое запускать?! — Что вы, бог с вами. Да и зачем бы мне подобным заниматься? — Как вы собирались поговорить с драконами? — растеряв остатки терпения и спокойствия, рыкнул Огнинский. — Не я. Вересов. — Плевать. Объясняйте! То есть вы думаете, что через это… — в попытке подобрать слова он несколько раз ткнул себя неуклюже в мундир, под которым прятался шрам, — «слово из жара» через чертов этот Зов можно говорить с драконом? — Нет. Конечно нет. Ведь это не дракон. Это его лишь малая частичка. Мысль, контекст, одна конкретная фраза. Если хотите, предсмертная записка, последняя воля. Какой же это диалог? — Тогда как? — Что вы будете делать, если узнаете? — Дело не ваше. Сделаю, что положено. Они смотрели друг на друга, никто не собирался отступаться. Но Шаргородский сдался первым. — Наверняка доложите… — задумчиво протянул он. — Начальству, на самый верх? — Доложу начальству, коли будет что докладывать. А уж на самый ли верх — это не мне решать. — Хорошо. Тогда, возможно, так будет даже и лучше. — Он встал из-за стола и сдвинул комод вплотную к печке, а на освободившемся месте отогнул ковер. Скрипнула половица, и не успел Евгений опомниться, как в руку ему легла толстая тетрадь из темной кожи, перевязанная шнурками. В дверь постучали. — Я бы предложил вам сначала прочитать, а потом уже и докладывать. — Шаргородский смотрел то на Евгения, то на тетрадь, игнорируя становящиеся оглушительными стуки в дверь. Евгений смотрел на него со смесью подозрения и отвращения. «Как же я не люблю всех этих умников» — и спрятал тетрадь под мундир. Шаргородский довольно кивнул и поспешил к двери. Литке проводил до экипажа, Шаталов задержался наверху, что-то еще выспрашивая у ученого, и уже спустя четверть часа Огнинский плюхнулся на свою кровать прямо в форме, сбросил лишь сапоги и завернулся в одеяло. «Не нужно было на все это соглашаться», — думал он. Чинить крышу в доме у отца, пусть и в бедности, зато в спокойствии… «рублей за триста можно продать Безглавого, за абордажник еще сотню, плюс пенсион, а там, глядишь…» Он перевернулся, и блокнот уткнулся в гудящий болью шрам. Евгений рванул его из-под мундира и швырнул на пол. Перед глазами всплыло лицо старшины, вот так же, как и он сейчас, смотрящего в потолок с чуть приоткрытым ртом. — Не надо было на все это соглашаться, — шепнул Евгений потолку в надежде, что хоть старшина нашел свой покой где-то в Поволжском имении. И тотчас уснул. *** Балкончик ресторана на Невском украсили цветами и полосатыми тряпичными навесами, свечи колыхались в круглых подсвечниках. Юноша, что занимался обслуживанием самых достойных гостей, принес простенький фарфор, без всяких инкрустаций; на кухне шептались, что у богатых свои причуды, «этот» же хоть и объявлялся не часто, но при благополучном исходе оставлял настолько щедрые средства, что все эти причуды ему моментально прощались. Раскосые глаза уставились на официанта, и тот даже немного пискнул то ли от страха, то ли от восторга и, поставив все необходимое на стол, раскланявшись, сбежал, точно испуганный кролик. Феликс глотнул чая. Сегодня был не тот вечер, когда он планировал выходить в город. Слишком много дел требовало его непосредственного вмешательства. Но юнец, которого он приютил в своем доме, буквально сводил его с ума. Мальчишка лип и приставал, а еще Феликс уже начал сомневаться, что он умел просто молчать. Причем при людях в комнатах сидел угрюмой тучей и не отвечал порой даже на прямые вопросы. Здесь Феликс его не винил. Даже понимал: привыкнуть к манере людского общения — отдельная по сложности задачка. Но стоило им остаться наедине… ох уж эта гибридная порода. Не мог Феликс привыкнуть к их причуде жить стаями. Но, несмотря на все неудобства, юнец не был главной его проблемой и уж точно не был тем самым поводом, заставившим его, отложив дела, собраться и выйти в город. Люди иногда звали это интуицией. «Но много ли люди понимают в том, как этот мир на самом деле скроен?» Феликсу больше нравилось, как драконоборцы называли это «драконья чуйка», придумывая страшные истории ночью у костра о том, как дракон внезапно появляется всегда там, где ты его совершенно не ждешь. Но Феликс никогда и не пытался никому объяснять, как на самом деле это работало: Дикие никогда ничего не объясняют. Дикие учатся сами. Он чертыхнулся, вспомнив в очередной раз, как Тиша приставал к нему с расспросами про это самое явление. Он тоже иногда знал, «куда и когда, где надобно оказаться», но совершенно не понимал сути, и, конечно, куда выросшему в тепличном загоне уметь «прислушиваться». — Может, и стоило ему объяснить, — пожаловался Феликс чашке и аж скривился от отвращения к этому своему мимолетно-сентиментальному порыву. Феликс всегда знал, где именно нужно находиться, чтобы увидеть то, что должно быть увидено, и по его ощущениям на этих балконах будет лучший обзор. Сегодня нужно лишь выжидать. Он макнул булку белого хрустящего хлеба в миску черной икры и довольно прожевал. «Выжидать можно и во вполне достойных условиях». Шел второй час, как гость сидел на балконе, устремив свой элегантный профиль куда-то в суету вечерних улиц проспекта. Работники шептались, но не тревожили; стеклянные двери прикрыли, дабы не смущать громкой музыкой такую «своеобразную личность». Юный официант уже без всякого стеснения пялился через окно, не в силах объяснить себе природного магнетизма, излучавшегося от этого странного мужчины. Даже схлопотал подзатыльник от управляющего, но так и не оторвался от постыдного подсматривания, пока вдруг не почувствовал, как кровь стынет в жилах. Гость улыбнулся. Хотя, скорее, это было похоже на оскал хищного зверя. Официант отскочил от окна и сбежал на кухню, подальше от этой жуткой улыбки, которая теперь точно будет преследовать его в самых кошмарных снах. Феликс не мог перестать улыбаться. Он бы даже рассмеялся в голос, если бы не опасался привлечь к себе излишнее на сегодня внимание. Под балконом стояла женщина в плотном костюме, которые обычно носят экономки в богатых домах, и эту особу он, конечно, опознал. «Серая злобная мышка из дома Вересова». Выход в город окупится многократно, судя по нервному виду, с которым женщина кого-то ждала. «Но кого же?!» Феликс почуял, как немного покалывает в животе пространство — «предвестник», и была бы у него все еще его широкая драконья пасть, точно бы заулыбался всеми сотнями своих зубов. Человеческое тело такого не позволяло, и восторг выплеснулся в силой сжатую чашку. Расколотый фарфор. Пробежавшись через дорогу и натянув шляпу-котелок почти на самый подбородок, к серой мышке подбежал Аязов. Феликс готов был аплодировать, да вот только кровь сочилась из пореза на белоснежную скатерть. Он обмотал кисть французским шелковым платком, а Аязов, там, внизу, вывернул руку серой злобной мышке и что-то пригрозил. Слов было не слышно, но Феликсу слова были и не нужны, чтобы распознать все смыслы, таившиеся в ее взгляде: страх, ненависть, презрение… вероятнее всего к самой себе. «Она ему чем-то обязана», — подметил Феликс. — «И долг огромен, не откупиться». Аязов тем временем продолжал ругаться, и мышка, не выдержав, вытащила сверток из сумки и сунула ему с такой силой, точно попутно пыталась ударить. Заозиравшись по сторонам, он утащил ее в подворотню, скрываясь от назойливых глаз. «Но назойливые глаза уже рассмотрели все, что им было нужно», — развеселился довольный Феликс и даже встал, чтобы выйти с балкона, но чувство, приведшее его сюда, так и не отступало, наоборот, только усиливалось, манило куда-то к перилам. «Это еще не все?!» — удивился он и послушно подошел к углу, смотревшему на Невский. Ровно в этот момент под балконом быстрым шагом прошел юноша. Феликс не смог припомнить его имени, но в точности опознал в нем одного из подчиненных Огнинского. Он равнодушно смотрел, как молоденький драконоборец, озираясь по сторонам, перебежал проспект и, тревожно уверившись, что за ним не идут по пятам, завернул за угол Малой Морской. Чувство радости и восторга в этот раз не посетило Феликса. «Значит, и у этого есть своя маленькая мышка». Рассчитавшись с управляющим, он решил прогуляться пешком. «Если мыши пляшут под лапами своих котов, значит, нужно выдать нашим котам побольше молока», — думал Феликс, останавливаясь подле Пассажа. На стенах реяли на ветру знамена, развешанные к вчерашнему дню пламени: имперский — черный дракон на большом красном стяге — и подле него, на маленьких тонких черных полотнах, красные драконы академии пламенных наук. Как же злило это противоестественное разделение. В голове всплыл образ Тиши, ожидающего его возвращения домой, и Феликс скривился в отвращении. Нет, его не злил сам Тиша, скорее раздражал тот факт, что ему пришлось существовать именно таким. Хозяин магазина, завидев стоящего подле витрины Феликса, засуетился и, раскланявшись, пригласил внутрь, всячески извиняясь за то, что они посмели закрыться, хоть и сделали все согласно расписанию. — Получилось раздобыть запрошенное? — сухо поинтересовался он. И мужчина, закивав, унесся куда-то в подсобку, моментально воротился с коробочкой. Управляющий начал открывать ее, но Феликс его остановил. Не хотелось ему притворяться сегодня, лицезрея инкрустации. Взяв бумагу, он написал короткую записку и приложил к коробочке. — Отошлите в первый драконоборческий. Офицеру по фамилии Огнинский. И, рассчитавшись, вышел прочь. Он уже предвкушал масштаб работы, которую так и придется отложить на раннее утро: засиживаться допоздна не хотелось. Фужер вина, теплый камин и далее сладкий сон — вот все, чего он желал от завершения этого суетного дня, но, только перешагнув порог, услышал протяжное «хозяяяин», не предвещавшее ничего хорошего. — Ну что еще?! — выдохнул злобно Феликс. — Тиша! — выкрикнул один из лакеев. — Ясное дело, что он. Что натворил? — Пропал. Сбежал, разыскать не можем. Ничего не сказал, оттолкнул, когда остановить пытались, и убежал куда-то в сторону Фонтанки. — Да бог с ним. Вернется. Дорогу знает, — отмахнулся Феликс и отправился в комнату. «Есть слишком много о чем стоит поразмыслить, чтобы на этого еще силы тратить», — думал он, но, зайдя внутрь и подойдя к камину, вдруг встал как вкопанный. — Надо было все-таки ему объяснить, как это работает. «Чуйка», как и этот их «зов», приходит ко всем разом.