Глава 8

Тиша застыл на ступеньках Подвала. Многолюдно. Пытаясь спуститься дальше, уткнулся в шумную толпу. Он сжал кулаки, ощутив, как что-то важное точно ускользало сквозь пальцы, но понять, что именно, не хватало умений. В этом мимолётном приступе злости он вспомнил Феликса, который так уверенно вылетел ранее из дома: «Уж он-то точно всё понимает, но отчего-то не делится». Хоть его старший товарищ и выдал ему приличную, чистую одежду, выделил комнату и даже назначил учителя, пытавшегося втолковать Тише на протяжении почти двух недель, как складывать на бумаге «слово из букв». Но даже со всеми этими благами, которыми его обеспечили, Тиша так ни разу и не ощутил, что Феликс с ним чем-то «поделился». Ведь все эти вещи: одежда, еда, мягкая кровать — не занимали его мыслей, и, несмотря на ежедневные попытки обитателей дома втолковать ему, что раньше он жил хуже, а теперь лучше, Тиша совсем этого не ощущал. Может, от того, что он так и не нашёл себе стаю или, как там её называл старик, «сообщество по интересам». Он не нашёл в Феликсе настоящего «старшего», хотя и всячески пытался наладить с ним отношения. Приносил ему камушки и раскладывал по столу в тех вариантах подношений поддержки и одобрения, которые помнил. Даже задумался после очередного выговора: «Может, дикие не собирают камни? Или же так долго он в этом теле, что и вовсе забыл?» Помимо «сути» и важного, Тиша старался выспросить у Феликса про все те человеческие повадки, которые он совершенно не понимал, ведь старик твердил, что понять обязан. Но и эти вопросы раздражали Феликса ещё больше, чем разложенные камушки. Вот и про чуйку получилось так же. Ничего не объяснил. — А мне что делать, если точно нужно было пойти? Да вот только куда? — обиженно бубнил он себе под нос. А спустившись в Подвал, понял, что вовсе и не сюда. Огнинского не было среди шумной толпы. Он попытался подойти к трактирщику, но тот носился в мыле по своим делам, стараясь успеть обслужить разом три шумные компании, и на Тишу у того не было даже и маленького вздоха. Выйдя обратно на улицу, в грусти задумался о возвращении домой, но чувство, что нужно «где-то быть», никуда так и не делось. — Значит, место не то, — уверился Тиша, что именно тот офицер должен быть им разыскан, и побрёл в сторону доходного дома, квартиру в котором нанимал раньше. Пока шёл, размышлял над тем, что так отличало Огнинского от других, ведь давали же ему всякие люди и монеток от добра или из жалости, и на работу устраивали… Он отчего-то с теплотой вспомнил ту странную, хохотавшую над ним женщину, а ещё старика. Наверное, от того, что все они дали ему то, что никак не мог и более всего желал получить он от Феликса. Они подсказали ему какую-то суть: «как себя вести, как правильно сказать, объяснили, что же происходит». Тиша улыбнулся, вспомнив размышления подвыпившего офицера на тему применения его «талантов» в какой-нибудь работе. Он оглянулся в сторону своего нового дома, пробежав мимо быстрым шагом: «Ведь он же такой же, как я. Почему же именно с ним всё не так?» После останавливался ещё пару раз в раздумьях — вернуться и объясниться с Феликсом, но, вспоминая этот его хмурый и пренебрежительный взгляд, лишь тряс головой и шёл дальше. В прошлой его квартире поселились уже совершенно другие люди (из старых соседей остался всего один), хоть и выглядели они абсолютно так же, как и прошлые работяги, её населявшие. У Тиши не было каких-то своих вещей, которые он до этого оставлял в жилище, и новый постоялец обжился моментально, просто вернув плохо пахнущий матрас на место, улёгся спать прямо в одежде, похрапывая и источая алкогольное зловоние. Мужчина, бывший ему соседом, сообщил, что записок в комнате не было, но предложил на всякий случай справиться у хозяйки, обитавшей на втором этаже: «Могла у себя схоронить, коли что-то важное». Поблагодарив его, Тиша разыскал женщину, но и она никаких записок не получала. Он вышел и уселся подле парадной под лиловым пламенным фонарём, около которого бился вроде тот же самый упитанный мотылёк. — Тихон! Ты? — окрикнул его грубый мужской голос. Тиша вздрогнул и обернулся. Мужчина с чёрным шрамом вокруг шеи добродушно махал ему рукой. — Хвала небесам! Живой! — взлетел он по ступенькам и без предупреждения потрепал по волосам. Тиша вылупился на него во все глаза, сердце отчего-то сжалось, а следом заколотилось бешено и весело. «Как же приятно, когда тебе просто рады», — пронеслось в голове, и отчего-то сразу в памяти всплыли все варианты недовольного лица Феликса. — Я уж думал, что в беду какую попал, — вырвал его из размышлений голос бригадира со станции Гелиос. — Нет, я… дальнюю родню разыскал. Приютили у себя и учиться заставляют. — Рад слышать! Учёба — это отлично. В нашем новом мире безграмотным уже не будет места. — Новом мире? — А то! Двадцатый век через полгода, ты что же думаешь, вот так всё и будет, как сейчас? Нет! Все уже чуют ветер перемен. Так что ты, Тиша, учись хорошо и возвращайся к нам в Гелиос, мы тебе там местечко всегда подберём, я-то с Прохором Михалычем договорюсь. — А вы почему здесь? — вдруг задумался Тиша, не ощутив того самого порыва чуйки. «Может, это его и должно было встретить, а я опять по незнанию ничего не понял». — Да заявлялся тут на днях на станцию один, про тебя расспрашивал. Всё твердил, что, если встретим, чтобы контакты его тебе передали, вот я и решил тебя самолично найти. — Кто же мог меня искать? — удивился Тиша, буквально никто не приходил ему в голову, и вдруг аж подпрыгнул на ноги от посетившей мысли: — Неужто офицер-драконоборец?! — Нет. Благо хоть без этих обошлись… — протянул бригадир. — Некий Аязов Андрей Андреевич. Знакомо тебе имя? Тиша отрицательно покачал головой. — Так я, конечно, и подумал. На вот, как пообещал, передаю тебе его записку. — Тиша взял бумажку, но бригадир вдруг схватил его за руку. — Ты, Тиша, осторожней с ним. Армейский, не к добру. Этот, известно, на кого работает, и ничего хорошего от таких не жди. Передать-то я передал, но вот встречаться с подобными людьми не советую. — Армейские? Да и чего ему надо от меня? — Многого я не слышал, но ходят, знаешь, у нас в Гелиосе слухи, что они рыщут за исследованиями Вересова. Слышал про учёного, что недавно помер? Ты ж из Гатчины, если правильно помню, значит, на драконобойне его батрачил? Тиша озадаченно кивнул. Не думал он, что бригадир будет знать о смерти старика, ровно как и о его существовании. Он сунул записку в карман и нащупал письмо, точно заволновавшись, что оно вдруг могло исчезнуть. — Так вот, у нас все только и радовались, когда помер. Не будет без него больше клятой этой гибридной породы, а армейские, чёрт их дери, ещё и восстановят, не приведи господь. — Не будет драконов? — еле выговорил Тиша, уставившись на бригадира в полнейшем ужасе. — Как же их не будет? А куда же денутся? — Да дикие-то, может, и останутся, коли драконоборцы всех не перебьют. А гибридные так вырождаются, и уже столько ферм разорилось, что, помяни мои слова, наши счетоводы говорят, что пять, максимум десять лет, а я вот думаю, что мы уже и в новый век без этой бесовщины придём. — Но как же?! — Да так, Тиша, так. Господь, он же всё видит и всё всегда ведёт к замыслу своему, а эта порода, она, знаешь ли, противоестественная, не должно было им в мире нашем появляться, намудрили учёные и вот опять мудрят, чтобы на плаву удержаться. В общем, дело, конечно, твоё, но коли прислушаешься к моему мнению, лучше с такими людьми не встречаться. — Я пойду, — вдруг ляпнул Тиша, хотя собирался сказать что-то совершенно иное. — Пойду. Мне надо ему сказать. — Иди, иди. Да учись хорошо, а потом к нам и возвращайся. Тиша бежал, сам не зная куда, даже не задумавшись о том, что не попрощался как положено. Мелькали люди, кто-то выругался на него за то, что зацепил плечом, какая-то дама махнула веером с инкрустациями, и шрам загудел, но Тиша лишь побежал ещё быстрее. Прочь. «Не может такого быть. Да как же?! Почему же это я противоестественный?! А вдруг и Феликс поэтому со мной так? Может, оттого и сложно даётся, что и вовсе такого, как я, не должно было существовать…» Он резко остановился, согнувшись пополам, в попытке отдышаться, упёрся руками в колени, а, поднявшись, опознал ворота зоосада. В кармане было достаточно монет, и он смотрел на витиеватую решётку кассы, стараясь понять, хочет ли зайти внутрь. И так и стоял, не в силах решиться. Как вдруг в животе снова объявилось то самое чувство. Он где-то, где нужно, в момент, когда и должен быть. Тиша заозирался по сторонам, но никого в красном мундире не приметил. Зато вдруг заметил женщину в чёрном платье, так же, как и он, в нерешительности уставившуюся на кассы. — Не знаете, стоит ли зайти посмотреть? — спросил он. К собственному удивлению, выговорил он это легко, хотя и пропустил все приличия, о которых талдычил ему старик. Она оглянулась, и от взгляда, которым наградила его, стало так тепло на душе, точно они уставились на него все разом, одновременно — все старшие из загона, та странная женщина, бригадир, старик и все те, кто хоть раз смотрел на него с теплом и заботой, сплелись в одном этом её прекрасном взгляде, который, мимолётно скользнув по его скуле, зацепился за чёрный шрам. И она вдруг сияюще улыбнулась, удивив тем самым Тишу ещё пуще. *** Ольга Павловна остановилась подле резных с башенками ворот зоосада. Она неподвижно выжидала, опасаясь подойти ближе, ведь подумают всякое окружающие её люди. Лугина убежала помогать кому-то из своей родни, отец перестал мучить её записками, новый «союзник» больше не объявлялся. Вчерашний вечер никак не лез из головы, но более всего смущало, что она была бы и не прочь повторить разговор ещё и сегодня, ведь обсуждено недостаточно, не пришли ни к какому консенсусу по ситуации. В этих своих мыслях, выждав вечернего времени, она добрела до корпусов первого драконоборческого в надежде начать новый диалог под предлогом тревожной пропажи медальона или, возможно, его счастливого розыска. Но, оказавшись у здания, караульный сообщил ей, что ни Огнинского, ни его помощников на месте нет. И в этот момент Ольга осознала, что летела сюда со всех ног и даже и не задумалась о вероятности такого (вполне себе обычного) исхода. Она прошлась по летнему саду и, прогулявшись по понтонному мосту, оказалась подле знаменитого зоосада петроградской стороны. Это был, наверное, один из главных запретов её почившего супруга. Не хотелось Платоше, чтобы она видела гибридных драконов. Но Платона больше нет, и ответ ей держать уже не перед кем. «Может, и вовсе это всё сплошные предрассудки?» Ольга присмотрелась к людям, входившим и выходившим из ворот. Множество детей и, как ей показалось, и достойных людей тоже: стройная юная девица, по виду выпускница Смольного, а ещё богато, но аляписто разодетая купеческая жена, следом чья-то по виду экономка, её лицо показалось знакомым, но припоминать принадлежность к знатному дому Ольга не стала. «В большинстве, конечно, мужчины», — подытожила она свои полевые наблюдения за воротами зоосада. Но и подтвердить заявления отца о том, что на драконов бегают глазеть лишь дамы самых недостойных семей и профессий, она не смогла. Ольга с радостью подметила, что и он бывает ошибается. «Может, в их дальней юности так всё и было, но времена не стоят на месте». И тут Ольга задумалась о том, что, может, это и вовсе последний её шанс посмотреть на драконов, ведь коли всё то, что рассказали ей отец и Сандро, — правда, то не будет их уже совсем скоро. Все аргументы играли в сторону покупки входного билета, но что-то всё-таки её останавливало. Она вспомнила восхитительный майский полдень, несколько лет назад приключившийся в доме Анисимовых, и, хоть день тот и начался ссоры, вызванной всё тем же её стремлением посмотреть на гибридных с фермы, после многих возражений примирение вылилось, наверное, в лучший разговор в её жизни и в то сладкое воспоминание доброго и светлого лица Платона Илларионовича, смотревшего на неё со всей теплотой этого мира. «Стоит ли нарушать заветы его, даже ежели уже нет рядом?» — шепнула она облачкам на сияющем закатным алым переливом небе. «Дай мне знак, Платоша». Юноша что-то спросил, но слов она не расслышала. Совсем ещё молодой, с миловидными очертаниями, ещё не подпорченными думами и житейскими обстоятельствами, на лице — чудесный шрам, но всё это хоть и привлекло её внимание, но вот улыбку она сдержать не смогла, лишь заглянув в его глаза. Ни у кого из людей она не видела ещё такого взгляда. — Тиша? — неуверенно шепнула Ольга первое, что пришло в голову. — А мы разве с вами знакомы? — вдруг ощетинился юноша, почесав затылок и сняв картуз, прижал его куда-то к животу. Ольга точно протрезвела на холодном ветру от летнего наваждения. — Неужто и правда?! Тиша? Тихон из Гатчины? — Ольга положила руку ему на локоть, готовая сжать коготки, ежели решится ускользнуть. — Знакомо ли тебе имя Платона Вересова? Она многое могла подвергнуть в жизни логическим объяснениям, и в том числе поступки людей, её окружавших. Частенько рассуждала она, почему кто-то поступил так, а кто-то иначе. Но даже обдумывая уже вечером, никак не приходило в голову ей какое-то объяснение того, что же приключилось после того, как она упомянула имя мужа. Мальчик вдруг крепко её обнял. А она разрешила себе потонуть в этих его объятиях. Так и стояли долго, в молчании, не заботясь об осуждающих взглядах толпы. Она буквально силком затащила его в особняк и усадила на мягкой софе в любимой библиотеке. Мальчик ёрзал, точно на иголках, сжимая от неуверенности всё ту же свою шапку. Лёгкое весеннее пальто снимать отказался. Ольга Павловна суетилась, точно мать-гусыня, в попытках расположить к себе взъерошенного воронёнка. Лугина нисколько не помогала, всё лезла без стеснения с глупыми расспросами. Пришлось даже закатить небольшую сцену перед тем, как выставить экономку из библиотеки. Но вот всё положенное было сделано, и Ольга налила чая в новый, поистине роскошный сервиз, доставленный давече из Ломоносова. — Угощайтесь чаем, Тиша, и конфетами, — она подвинула к нему блюдце. Переливы перламутра чуть приподнимали сладости, заставляя их парить и колыхаться, точно жемчужное желе. Но юноша лишь посмотрел на неё хмуро, сведя брови. — Вы ради конфет меня сюда позвали? — спросил он тоном, точно его обидело что-то в поведении Ольги. Она уставилась на него молча. «Ведь всё же было идеально, не считая, конечно, тех объятий, но так ведь и не я же…» — Старик говорил, что именно вы в силах всё понять, — пробубнил он говором, похожим на мелких сорванцов, что всегда бегали по дому Анисимовых и вот так же мямлили, когда взрослые обвиняли их в последствиях учинённых ими же шалостей. — Старик? — удивилась Ольга. — Ваш муж. — Попросила бы вас не говорить о нём «так». Ведь знаете же наверняка, как по имени… — Но он теперь никогда и не услышит, как я о нём говорю, — удивился Тиша, приведя тем самым Ольгу в замешательство. Она не видела в мальчике всех тех постыдных привычек, водящихся что у знатного, что у простого люда, не было в его речах ни желчи, ни даже намёка на попытку задеть, обидеть. Он смотрел на неё с искренностью и непониманием, и она почему-то решилась отринуть остаток приличий и просто поговорить по душам. — Зато услышу я. И мне печально, когда о Платоше в таком тоне. Но в любом случае давайте оставим это. Мне правда интересно всё, о чём бы вы только смогли мне рассказать. Я ждала и искала вас вот уже столько времени. — Я дважды приходил. Не пустили. — Неужели?! Простите бога ради, я обязательно разберусь с прислугой и… — И вы меня простите. Старик, то есть ваш муж. Это ведь он наказал мне прийти. И получается, это я всё тянул, а если бы не встреча эта «случайная»… коли послушался да в доме бы сегодня остался, то и вовсе не пришёл. Нарушил бы обещание, — он пожал плечами без единого намёка на раскаяние. — Но он же твердил, что вы в состоянии всё понять! А вы! — Понять или угадать? Чего вы ждёте от меня? — прошептала Ольга нежно, вкрадчиво, заглянув ему в глаза. Юноша замолчал. — Ну хорошо, — задорно хлопнула она в ладошки и приметила, что он вздрогнул от неожиданно громкого звука. — Вы, значит, мужу моему дали какое-то обещание. И сдержать его уже почти и не надеялись. Не кажется оно вам важным… Зная то, как Платон Илларионович относился к талантам и к молодости… предположу, что он попросил вас найти место в жизни, в городе или, может, какое-то дело продолжить, в котором вы хороши, а также, руководствуясь широтой его души и страстной привычкой решать за других, так же предположу, уверился он, что я вам помогу, даже если и не попросит меня об этом. — Он говорил… что нужно отыскать свою стаю, называл это сообществом по интересам, и что ежели примут достойные люди, то жизнь может стать и счастливой, но… — Но вы думаете, что не существует такого «сообщества по интересам», что смогло бы вас принять, — довольно подытожила Ольга. Но не смысл сказанного её радовал, а скорее то, что по его удивлённому лицу читалось, что она во всём угадала. Или, может, почти во всём. Ольга Павловна прищурилась: что-то всё же ускользало, мимолётное, но от того не менее важное. Тиша потянулся к блюдцу и кончиком пальца легонько погладил перламутровый мираж, заставлявший левитировать конфеты. Маленький вихрь закрутился на мгновение, и конфета с грохотом выпала на стол. А на лице мелькнуло то самое скорбное выражение, с которым обычно говорят о мёртвых. У Ольги похолодели виски. Она обожала это чувство, когда тайна, загадка точно по щелчку перестаёт быть чем-то призрачным и становится суровой реальностью. Но разгадки всегда приходили с послевкусием. Дыхание спёрло. Все мелкие события прошлых недель и сказанные разными людьми слова пронеслись обезумевшим табуном где-то по затылку: «последний эксперимент», «а как бы ему ещё было его проверить?!», «бес какой-то вселился», «материнское сердце не обманешь, не мой это уже Тихон», «катализатор принудительного перехода»… Ольга вскочила на ноги, а юноша уставился на неё, хлопая глазами, точно оленёнок. — Как же неловко… — только и смогла вымолвить она. И кинулась собирать на поднос блюдце с конфетами, чайник и чашки. Опрокинула трясущейся рукой и разбила сахарницу. — Да как же я?! Простите, Христа ради, простите! — взмолилась она и, оставив поднос с разлитым чаем, схватила Тишу за руку. — Пойдёмте, пожалуйста, не серчайте, пойдёмте! Она вывела его из библиотеки, крикнув горничной, чтобы всё прибрали. Затащила юношу по лестнице в кабинет мужа и, заперев дверь, усадила того на оббитый тёмной кожей диван. Попутно осмотрев пространство каким-то новым, открывшимся ей взглядом. Только книги и мебель. «Никаких инкрустаций», — выдохнула Ольга и, посмотрев на Тишу серьёзно и, может, даже излишне строго, спросила: — Вы дракон? А он в ответ ей улыбнулся. И от улыбки этой слёзы покатились по щекам. Ведь видела она уже в точности такую же, когда любимый старший брат умирал от горячки, и после всех стенаний и боли, пережитой в ночи, вдруг под утро, точно отступила напасть, на короткий миг, и он ей вот так же счастливо и спокойно тогда улыбнулся. А сразу после умер. — Старик уверял, что теперь я просто человек. — Как же с вами такое вышло?! — Ольга закрыла рот рукой, осознав всю глупость этого вопроса. «Сфера. Чёртова эта сфера!» — Быть может, есть шанс вернуться? — Куда? — испуганно уставился на неё Тиша. — Возвратить всё как было… например, если узнать, как работает этот… механизм? — Вы спрашивали, как такое вышло, — вздохнул он, собираясь с мыслями. — И муж ваш интересовался. И тогда не было у меня ответа, да и желания искать этот ответ не было. — А сейчас? — А сейчас? Сейчас я его просто знаю: Тихон хотел умереть, а дракон не хотел умирать. И каждый из нас получил то, что просил. — То есть тот дракон, которым вы были… — Тот дракон, которым я был, я им и остался. Не стало лишь его тела, да и того, кем был Тихон, тоже не стало. — Печально слышать. — Отчего же?! — удивился юноша. — Я жив. И если ваш муж был прав, то, может, когда-нибудь буду и счастлив, когда найду то самое сообщество по интересам. — Но больше никогда не будете драконом… А есть ли ещё такие же, как вы? В вопросе её не было ничего необычного, но Тиша вздрогнул, вспомнив слова Феликса, сказанные ему при первой встрече: «И никому, слышишь, никому не болтай», — и отрицательно замотал головой. — Таких же нет. Ведь я… я и не такой, как должно. Ваш муж, он не говорил мне, что гибридные прокляты, противоестественны, искажены. А оказалось, что это так. И все так думают. И он. — С чего вы взяли?! — вспылила Ольга. — Так «вырождаются» же. — Но, но Платоша искал решение, а значит, оно должно существовать. Ведь не стал бы он заниматься тупиковыми исследованиями! — Я в этом ничего не понимаю, — пожал плечами Тиша. И они замолчали. Так и сидели в тишине. Долго. Ольга разглядывала его шрам и выражение его глаз, спокойно изучавших книги, кабинет и её саму. «Зеркало души», — чуть не шепнула она. «Интересно, у того самого Тихона был другой ведь взгляд? Поэтому отринуло Тишу сердце материнское?» — задавалась Ольга вопросами, но вслух спросить не решилась. А взгляд был и правда прекрасен. «Волшебный». Аж кольнуло что-то в груди, и в приступе этой самой нежности она сжала Тишину руку. «Холодная», — подумала Ольга, решив, что впредь сделает всё, на что ей достанет сил и средств, чтобы подарить ему дом, мир и любое сообщество, которое он себе выберет. — Скажите, чем же мне вам помочь? — не выдержав собственных мыслей, спросила она. А Тиша посмотрел на неё со всей серьёзностью. — Вам?! — уточнил он, не поняв вопроса. И Ольга отдёрнула руку. «Неужто даже и он считает меня неспособной? Бесполезной?» — Так муж же ваш меня просил помогать. Затем и прислал, — и он, порывшись во внутреннем кармане пальто, вытащил что-то хорошенько запрятанное. — Вот. Сказал сберечь и передать вам, когда его не станет. Он протянул пухлый конверт, и Ольга, приняв его, прижала к самому сердцу. — А что ещё он вам сказал? Рассказывал же наверняка и обо мне, и о людях? — Рассказывал. Да только я не особо поначалу слушал, а потом… а «потом» и не настало. Но он во многом мне помог, — спохватился Тиша, заметив её грустный взгляд и вновь навернувшиеся на глаза слёзы. — Научил, как говорить, когда и как здороваться, как вести себя, чтобы не попасть к городовому, что через заборы нельзя и чтобы обходить стороною места, где сильно чувствуется, что праматерь спит. — Праматерь? — Не знаете? Он не говорил? Ольга потрясла головой, недоверчиво уставившись на юношу. — Я, наверное, опять не так всё понял, — смутился он и затараторил. — Я у него не спрашивал, но он же знал, вот я и подумал, что это не тайное, и люди все… мы-то всем загоном всегда чуяли, в каком направлении петь ей песню, ощущали её, старшие рассказывали младшим, и я бы про неё рассказал, но в нашем не было младших. Не появились. Я оттого и хотел отправиться в город. А старик отговаривал. Сказал, что не будет толку, только шрам сильнее разболится. — То есть вы думаете, что в городе где-то есть место, в котором держат дракона? — Ольга задумчиво свела брови. — Поэтому в зоосад отправились? — Нет. В этом вашем зоосаде… они там такие же, как я, один из них даже и с нашей фермы. А праматерь, она… она, наверное, из диких. — Наверное? Но как же в городе может быть дикий дракон? Кто-то должен был видеть? Как бы её никто не заметил? — Так она же спит. В глубине. Под землёй. — И где же? — Я так точно не знаю, но где-то рядом с церковью, что вся в лесах. Однажды шёл там по каналу и почувствовал, что где-то близко. Ольга ощутила, как кружится голова от всего приключившегося, и, как назло, кто-то поднял шум на первом этаже. Тиша замолчал и тоже прислушался, вопросительно взглянув на Ольгу. — Останетесь поужинать? — улыбнулась она, игнорируя нарастающий шум. — Вам есть куда пойти? А даже если и есть — оставайтесь. — Она сжала его руку. — Хоть на ночь, хоть на день, хоть навсегда. Вы в моём доме теперь самый желанный гость. Тиша вылупился на неё во все глаза, не зная, как ответить. Никто никогда такого ему не говорил. Много кто помогал, по разным своим причинам, но чтобы быть желанным… Такое чувство посетило его впервые, и он отчего-то ощутил неловкость. Щёки зарделись, а Ольга задорно расхохоталась. — Вижу, смутила вас. Прошу, не стесняйтесь, такое для меня будет только за счастье. Ну же. Давайте начнём с ужина, а дальше уже и решите, — похлопала она его по плечу. — Прошу вас дать мне шанс. Ведь поддержать вас будет лучшим решением. Вот именно так я и сохраню истинное наследие Платона Вересова! — Я… я бы с радостью поужинал, но столовые приборы… мне говорили, что не готов я пока появляться в приличном обществе. — Ну вот и славно. Меня уже практически исключили из этого самого приличного общества, — продолжила веселиться Ольга. — Значит, решено, поужинаем камерно, без предрассудков. И спустилась вниз, выяснять причины таких обильных воплей и ругательств. А причины ругаться были, да ещё какие. Лугина билась почти в истерике, лакей кричал на грузчиков, и даже горничные столпились, шептались, причитая. При доставке уронили ящик, и китайская ваза, купленная ещё полгода назад, разбилась вдребезги. Ольга сжала кулаки. Мужчина в костюме и очках семенил подле, что-то вещая про страховые выплаты, но средства, полагавшиеся к возврату, волновали её сейчас менее всего. Ваза нужна была через два дня как подарок по случаю празднества в семействе Бенуа, по традиции организующим роскошный бал. Не менее двухсот гостей из самых знатных, богатых и уважаемых домов соберутся, дабы одарить подарками виновника торжества. И её подарок лежал разбитый вдребезги. Но в голове засела единственная мысль: «Не спросила его, чего бы ему хотелось на ужин». Ольга посмотрела на лестницу и встретилась с Тишей взглядом — вышел следом посмотреть на шум. Она могла бы утонуть в этих глазах или раствориться, как лёгкое облачко, в спокойном ночном небе. Он безразлично глянул на вазу, вовсе не понимая, отчего подняли подобные визги, и вдруг увлёкся цветком, стоявшим в мраморном кашпо: пощупал листья, понюхал и, наморщив лоб, отстранился. Ольга тихонько хихикнула и прочистила следом горло громким и властным «кхм…», поняв, что шум вокруг резко стих, и все уставились на неё. Выпрямилась в привычном «осанка превыше всего»: — Мы просто всё это уберём и займёмся ужином. Со страховыми делами прошу вас связаться с моим поверенным. Уверена, он вам всё объяснит, вместе всё и разрешите, — обратилась она к мужчине в костюме и следом развернулась к Лугиной. — Марфа, приготовь список из ценного, что может сгодиться в подарок, я ознакомлюсь после ужина. А вы, — прикрикнула она на стайку вздрогнувших горничных, — подготовьте гостевую комнату. *** Ольга Павловна тихо, как мышка, вернулась в свою спальню и, задержав дыхание, медленно закрыла дверь до лёгкого щелчка, благополучно миновав тот самый момент, на котором та обычно предательски скрипела, ежели закрыть её чуть быстрее. Она юркнула в тапочки, оставленные на краю ковра, дабы не издавать громких звуков в тихом коридоре спящего дома. Мрамор и сквозняк заморозили пальцы на ногах, пока она стояла под дверью гостевой комнаты. Решилась спустя, как ей показалось, десяток минут приоткрыть и заглянуть внутрь. И, лишь уверившись, что гость её спокойно спит, воротилась в свои покои. Уговорить Тишу остаться оказалось, к её удивлению, непростой задачей, но Ольга с ней, конечно, справилась. Немного отругала себя, усаживаясь на кровать и разминая околевшие пальцы аккуратной ножки, что так и не смогла выяснить, куда же он так стремился вернуться и что за место он назвал домом. — Но ничего. Всему своё время, — шепнула она поджатой к подбородку коленке и запустила руку под подушку. Ольга вытащила пухлый потрёпанный конверт и вертела его между пальцев в нежном свете перламутрового ночника. Она любовалась завитками между строчными «ль» и «г» в середине своего имени, выведенного по странной его привычке в верхнем правом углу. Надпись почти цепляла заглавиями край и гласила: «Моей милой Ольге». Она потёрла пальчиком уголок конверта и, прижав его к груди, плюхнулась на подушки, глянула на потухший камин и вспомнила эту отцовскую привычку, казавшуюся ей слишком уж надуманной раньше, но не теперь. Боязно было даже выпустить письмо из рук. «А ежели снова обыск?! Или вдруг написано в нём что-то такое жуткое, что только пламени и можно доверить подобную тайну?» Она вздохнула, всё же решившись сдержать данное себе после ужина обещание, что не будет читать его в ночи. Всё только утром, на свежую голову. — Я со всем справлюсь, — прошептала она, мысленно прибавив: «Осталось только выяснить, с чем именно ты оставил меня справляться», — засунула письмо обратно под подушку и снова уставилась на дверь. Ольга лишь усилием воли подавила желание встать и ещё раз проверить, на месте ли Тиша. Убеждая себя всеми возможными доводами, что, ежели желал улизнуть, то уже бы и не было его в комнате, или вовсе бы и не согласился остаться. Она отчаянно пыталась заснуть, бубнила песню, гладила письмо под подушкой и всё вспоминала тот обед в летнем саду у Анисимовых и то, как весело и безмятежно они тогда смеялись. Платоша спорил с лучшим другом, Ольга, ещё совсем юная, слушала их рассуждения с замершим сердцем, всё косясь на Лугину, которая обещала, сразу как только явится почтальон, передать ей всю корреспонденцию. Сандро тогда был в долгой поездке по Европе и регулярно слал ей искренние и тёплые послания и мелкие сувениры, а она, лёжа по вечерам на кушетке подле открытого окна, зачитывалась его весёлыми и иногда курьёзными историями. Жизнь хоть и не была той самой её мечтой, которую она воображала с детства, но была вполне достойной и даже счастливой. «Моё сообщество по интересам», — задумалась Ольга. «Сколько же оно содержало людей? Троих? Сколько нужно для счастья вот таких минут, в которые захочется возвращаться в мгновения нужды? И как же разобраться в них и опознать их в моменте происходящем?» Она представила прошедший месяц, с того самого бала, на котором в последний раз могла сказать, что чувствовала себя собой. Хоть, может, и не совсем собой, но тем самым человеком, которым была до этого переломного, траурного момента. В какое бы событие ей захотелось воротиться? И сначала подумалось, что ни в одно. А после вдруг всплыла в воспоминаниях нежная рука Алины Андреевны, державшая её подле пламенного круга, а после — мозолистые и тёплые ладони Аксиньи, и дальше — хватка Огнинского, что крепко сжимал её пальцы давече поутру, и рука Тиши. «Такая холодная», — грустно погладила она свою пустую ладонь и уставилась на дверь в надежде расслышать, ежели скрипнет в гостевых комнатах. И в этих тревожных надеждах и ожиданиях под утро всё-таки уснула. *** Колокола Исаакия звенели переливисто и, по мнению Феликса, чрезмерно, возвещая полдень. Он сощурился на ярком солнце: майская погода, не в пример апрельской, радовала людей — хоть зажиточную знать, хоть работяг и мещан одинаково. На центральных улицах, мощёных разными сортами гранита, было не протолкнуться: кареты, повозки и барышни, вооружившиеся тряпичными зонтиками в надежде спрятаться от яркого и беззаботно сияющего светила. Юнец не воротился поутру. Но Феликс лишь язвил и отшучивался на предложения организовать поиск или сообщить городовому. Он задумался над тем, что же именно разозлило его сильнее: эгоистичное и недостойное поведение этой недоросли или же то, что буквально все — от лакеев, кухарок, управляющего и даже конюха — вдруг прониклись к его отсутствию тревогой и сочувствием. Феликс отчего-то был уверен, что мальчишка раздражает всех обитателей дома не меньше, чем его самого, а, выяснив обратное, разозлился ещё пуще. Люди всегда лезли не в своё дело. А ведь право переживать за этого идиота было только у него, и он этим правом с радостью не воспользовался. И, пребывая в подобном настрое, а также уворачиваясь от бесконечных зонтиков с их белыми кружевами, он и добрёл до места. Пройдя в стеклянные деревянные двери, открытые ему швейцаром, Феликс вальяжно перекинул пальто через руку и заозирался по сторонам. Дамы зашептались за столиками популярного обеденного заведения, расположенного на первом этаже в здании респектабельной гостиницы. Он всегда знал, как привлечь внимание, если, конечно, в этом самом внимании нуждался. — Ваше обычное место свободно, вас проводить? — подскочил официант, разодетый опрятно и, может, даже чуть аляписто. Феликс кивнул и прошествовал к столику подле окна, спрятанного за несколькими кипарисами, установленными после его как-то вскользь брошенного комментария прямо внутри заведения. Он любил кипарисы и можжевельники, их запахи напоминали о тех самых «диких» временах, но толку от подобных воспоминаний, конечно, было мало. «Грей себя сколько хочешь в пламени ускользнувшей жизни, но сей костёр спалит лишь твой последующий день». Феликс ругал себя за любое проявление сентиментальности, слабости и любых видов чувственности. Ведь он здесь вовсе и не за этим. У него есть цель. И об этом нельзя забывать ни на миг. Нужно всегда помнить. — Но помнить можно и в приятной обстановке, — шепнул он кусочку парфе, тающему на языке, и вдохнул аромат можжевелового дерева, попутно присмотревшись сквозь его веточки на группу из пяти мужчин, о чём-то оживлённо спорящих за столом в дальнем от входа углу. Он доел уже третий по счёту десерт, и в момент, когда принесли свежий горячий кофейник, мимо его стола прошествовала процессия, столь не подходящая подобному заведению. Учёные. Один из них выглядел вполне достойно и был представителем знатного и состоятельного семейства, но вот остальные… как любил называть их Вересов, «самородки» — гуськом крались за ним к выходу, всячески демонстрируя окружающим стеснение и неуместность своего нахождения здесь. Последний из идущих поправил круглые очки. — Самуил Моисеевич, — сладко шепнуло учёному кипарисовое деревце, и от этого шёпота мужчина застыл как вкопанный. — Я догоню вас после, — крикнул он уходящим коллегам. И, дождавшись, пока те покинут заведение, обогнул деревце и навис над столиком. — Преинтреснейшее совпадение, не считаете? — прошептал учёный, уставившись на Феликса. — Встретить вас здесь именно сегодня. — Сядьте, — скомандовал Феликс. Не хотелось ему возиться и расшаркиваться в это и так малоприятное утро. — Получилось ли у вас исполнить просьбу? Учёный молчал и смотрел на него долго, с каким-то презрительным осуждением, свойственным людям его породы, мнящим себя носителями истинных идеалов. Феликс повидал с десяток таких на своём пути и отлично знал, как с подобными талантливыми выскочками обращаться. Он достал стопку сложенных кредитных билетов и прокатил её по столу. — Как и обещал. На ваши исследования. Ежели, конечно, у вас получилось исполнить скромную мою просьбу. Шаргородский сел за стол. — Вы ведь убеждали меня, что полностью поддерживаете и наше дело, и сообщество «Детей Тиамат», даже против возвышения общества «Гелиос» выступали. Так объясните мне, отчего же? Зачем вам эта связь с канцелярией и все эти игры с драконоборцами и личностями вроде Вересова? Отчего же с вашими средствами и убеждениями просто не оставить всё это и не направить ваши силы… — Получилось ли у вас исполнить? — прошептал Феликс с едва сдерживаемой яростью. И учёный вздрогнул, точно окунувшись в облако, окутавшее их столик злостью. Он нервно сглотнул. — Получилось, конечно, — выдохнул он. — Не сердчайте, передал тетрадь, как вы и просили. Просто покоя мне не даёт. Зачем? Зачем играть им на руку, ежели дневник его и так был у вас? Так, может, мы бы сами и раскрыли эту загадку? Или же вы сомневаетесь, может, в подлинности дневника или же в наших способностях? — Самуил Моисеевич. Дневник подлинный, и вы наверняка его прочли. Да и в ваших способностях раскрывать научные загадки и разрешать всяческие лабораторные проблемы я не сомневаюсь. Да вот только тайна эта лежит в иной плоскости, не академической, а, скорее, в политической. Или даже государственной… И вызнать секреты Тайной канцелярии можно, лишь вынудив их поделиться с теми, кому они самолично доверяют. И это, как вы понимаете, не мы с вами. — Вот в какие игры вы играете. Надеюсь, всё не кончится бедой. — С беды всё началось. А чем оно закончится — не так уж и важно. Шаргородский встал и молча вышел, не обернувшись. Но деньги взял. И настроение Феликса взлетело к небесам. Он прогуливался по проспекту и даже не уворачивался от дамских зонтиков, улыбнулся какой-то красавице, точно зная, что на долгие годы похитил её спокойный сон после единственной этой случайной встречи. Перешёл по мостику канал и кинул камушек, завалявшийся в кармане, на удачу в воду. А добравшись до особняка, весело пробежался по лестнице вверх, но, зайдя домой, от чудесного настроя не осталось и следа. Сообщили, что Тиша так и не воротился.