Глава 9

Ольга проснулась с гудящей головой, бессонная ночь и излишние переживания мстительно щелкали где-то в висках. А еще писклявый голос Лугиной, срывавшийся на какие-то визги, доносился с первого этажа, не предвещая ничего хорошего. Одевшись в спешке, она как-то криво упрятала сферу под платьем и уже третий раз поправляла ее, спускаясь по лестнице, в мыслях, что домашние совсем распустились за прошедший месяц. «При Платоше ходили тихо как мышки, боялись отвлечь его от дум величественных, работе помешать… а я?! А меня, выходит, и не признают. С этим тоже нужно будет что-то решить», — успокаивала себя Ольга, не желая распаляться в такое важное утро. Все ее силы и разум необходимо было сберечь перед тем, как прочесть, возможно, самое важное в ее жизни письмо. Но волна какой-то ледяной ярости захлестнула ее, когда нога ступила на последнюю ступеньку и перед ней открылась картина: Лугина схватила Тишу за пальто и практически затягивала его обратно на порог. Юноша потеряно отбивался, пытаясь выкрутиться, не оставив одежду, но при этом и не прикасаясь к экономке, которая уже собиралась его поколотить. — А ну отпусти его! — заорала она так, что все разом обернулись и застыли. Лугина не отпустила пальто, просто перестала тянуть, но держала все еще крепко. Ольга подошла вплотную к экономке и с силой сжала ее запястье, отрывая от рукава. — Марфа, что вы себе позволяете? — шепот вышел очень даже злобный. — Ольга Павловна! Так ведь сбежать собрался втихую, вас не разбудил, ни с кем не попрощался, может, и вовсе украл чего… вот я и… — Тиша, вы простите, пожалуйста, за весь этот цирк. Я поговорю с домашними, вы вольны приходить и уходить, когда вам вздумается, и брать любые вещи в доме, что вам будут необходимы. Комната, в которой ночевали, пусть теперь будет вашей. Если захотите, сделаем там ремонт или перестановку. — она развернулась к Лугиной. — Вы же в точности все услышали и поняли, Марфа? А теперь отойдите и займитесь своими делами. Экономка раскраснелась от злости и унижения, но, поджав губы, сдержалась с возражениями и, развернувшись на каблуках, зашагала в сторону кухни. — Марфа! — окрикнула ее Ольга. — Проследите, чтобы слова мои были донесены до каждого в имении, этом и во всех прочих. Посмеют еще хоть раз Тихона не пустить или прогнать — уволены будут все причастные и попустительствовавшие. — Я… Вы не серчайте, моя это вина, хотел уйти, дабы не доставлять никому неудобств. — Прошу вас, Тиша, не смейте извиняться, не вы и не передо мною. — нежно улыбнулась Ольга. — Давайте я вас немного совсем провожу. Она взяла его под руку, и вместе они спустились по ступенькам крыльца на мощеную тропинку для удобного подъезда кареты. — Вернетесь к обеду? Или, может, к ужину? — Я? Я об этом не думал. — смутился Тиша. — А должен теперь возвращаться? — Не должны, коли не захотите, но я была бы очень счастлива, если воротитесь. Буду вас ждать теперь ежечасно и считать минуты до следующей нашей встречи. — Почему же? Зачем вам с таким, как я, возиться?! — Еще спрашиваете! Как вчера вам и пообещала, я теперь буду дело мужа своего продолжать. Платоша ведь вам помогал? — Помогал, но… — Так вот теперь я за него. Возвращайтесь сразу, как будет у вас лишнее время. — Я собирался разыскать человека одного. — Необходима ли вам с поисками какая-то помощь? Тиша посмотрел на нее со смесью смущения и сомнений. И отрицательно замотал головой. — Нет. С этим я должен справиться сам. — Ну тогда все, что могу, это пожелать вам удачи. И… Она поддалась вперед и нежно, точно райская птичка, легонько клюнула, поцеловав его в щеку. Юноша аж отпрыгнул, схватившись рукой за лицо. — Это вы зачем?! — Это на удачу, — игриво пожала плечами Ольга, силясь не расхохотаться от нелепого его вида. — Скорее же, бегите начинать ваши поиски, дабы воротиться к ужину. И Тиша убежал так, что пятки сверкали, а когда скрылся из виду за оградой, Ольга все-таки расхохоталась. *** Конверт лежал на столе рабочего кабинета Платона Вересова, а Ольга Павловна застыла с ножом для писем, занесенным над ним. Позавтракать она так и не смогла, кусок не лез в горло от волнения. И казалось бы, вскрыть, как загноившуюся рану, одним резким движением да прочесть. Но она не могла. Все накручивала себя, воображая содержимое. Что если написано про то, какая она негодная супруга? Ведь ни для кого не было секретом ее положение. Говорят, конечно, что жена всегда узнает последней, но то жена, а уж Платон в точности знал про нее и Сандро. Но никогда не высказывал ей никаких возражений. А ежели написано будет, что и настоящим-то браком никогда он не считал их платонический союз и не хочется ему после погребения видеть ее в их семейном склепе? При мысли об «их» вспомнилась ей горькая судьба первой и истинно любимой Платошей жены и единственного сына, погибших в пожаре еще задолго до Ольгиного рождения. «Вдруг пишет, что хочет покой свой загробный в уединении с ними обрести?» — в желудке что-то тревожно сжалось, и Ольга отложила нож. Она успокоилась, как ей казалось, отпив с полстакана минеральной воды и слизнув соль с губ, занесла нож в очередной попытке, но снова остановилась. «Вдруг пишет, что и правда собирался участвовать в этих омерзительных разработках? Что если потребует в письме отдать и сферу, и Тишу Сандро для… Нет. Такого там точно быть не может!» — выдохнула она и вскрыла конверт. «Моей милой Ольге. Вы, должно быть, держите это письмо не в первый день и не в первый час после моего, вероятнее всего бесславного, ухода. Простите меня за все, что на вас навалилось по причине моей полнейшей глупости и неразборчивости. Коли упомните нашу с вами прошлогоднюю беседу в доме милейшего друга, то да, тогда, хоть и открестился я от ваших нападок, но вы, как всегда, моя самая проницательная Оленька, были правы. Пытался вам еще тогда во всем признаться, но смелости мне не хватило. Не сомневался я и в том, что именно вы, коли признаюсь, станете той самой совестью, которой мне все года до встречи с вами не хватало. Я видел порой, как страдали вы и убивались, воображая свою в моей жизни бесполезность, но прошу вас, моя милая совестливая голубка, сердце мое, оставьте эти мысли раз и навсегда! Чтобы изложить весь груз ответственности, который я вознамерился переложить со своих плеч на ваше и без того хрупкое сердце, а коли это письмо у вас в руках, значит случилось уже непоправимое, придется мне начать чуть ранее. Вы догадались уже, конечно, а может, и спросили, зная вас, не удивлюсь, что и напрямую, у Тихона, — надеюсь, справился он и передал письмо вам именно самолично, — кто он и что собою являет. И думаю, поражены были не меньше меня в тот момент, когда я так же заглянул в сияющие его глаза. Сложились многие обстоятельства, и до того, как понял я, не без сторонней помощи, возможность подобного обмена, складывалось и иное. Уверен, буду век находиться в вашем презрении, но когда признаться, коли не в последнем своем к вам письме, что кроме Тихона было у меня еще несколько попыток, закончившихся тотальной неудачей. И, к слову, тот пожар на ферме принял я как знак, хоть никогда в подобное и не верил, но решился, что боле не должно такого повторяться. Увы, но так сложилось, что уготовано многострадальческой Гибридной породе, как и величию нашего государства, на ней основанному, покинуть нас в ближайшие года. И, по моему скромному мнению, нет ни малейшей нужды к восстановлению. И заложено было сие именно в момент создания самой породы, исходило именно из способа их противоестественного появления. В тетрадях Ломоносова увидел я ответы на все вопросы, занимавшие умы ученых много лет, но так же и сразу осознал, отчего они настолько секретно укрывались. Многие года до этого момента был изловлен дракон, уж не знаю, как именно драконоборцы той эпохи изловчились и сколько из них при этой экспедиции погибло, благо записи это утаивают, но дракон был женской особи и с кладкой яиц, вот-вот готовых к отложению. И все те алхимические преобразования, которые сотворили ученые той великой эпохи, я не буду вам описывать, так как подобную рукопись невозможно будет уместить ни в один конверт, но сообщу вкратце, что была разделена сама суть по принципу тройственности элементов и изъято то самое «дух», или, как оно зовется в китайских трактатах, «ци», или, как его описал самолично рукою Ломоносов, «стремление разума». И вылупившиеся из яиц драконы, хоть и походили на Диких формой и пламенной энергией, но вот «содержание» их разительно отличалось. Безвольность и стремление жить стаей — эта появившаяся особенность и приспособила их к разведению и дальнейшему массовому использованию. Многие года смотрители загонов наблюдали, как, не в пример всему живому, тем же коровам и свиньям, созданным по божественному замыслу и дрожащим жизнью как высшей ценностью, Гибридные драконы спокойно шли на убой. Не нужны были на фермах ни специальные коридоры, ни приспособления, чтобы скрыть намерение убоя, ничего такого, смерть они воспринимали как что-то должное и принимали во всем спокойствии. И именно эта их черта считалась постыдной и отвратительной и людьми порицалась, хотя людьми же и была создана. По первым записям выходит, что были большие сомнения относительно того, появится ли второе поколение, но появилось и второе, и третье, и десятое, и все они всегда знали, где лежит в стабильном своем и глубочайшем сне их праматерь. Смотрители загонов всегда подмечали эту особенность их утренних и вечерних песен. И после пятого поколения тревоги были отброшены, и уже грели руки армия и купцы, что такое изобилие будет у нас всегда. Но двадцать лет назад началось «вырождение». Никто не мог его объяснить, никто не понимал, и в тот момент собрали нескольких ученых, ваш покорный слуга и супруг тоже оказался в их числе, и продемонстрировали ту самую праматерь. Зрелище поистине ужасающее. И, просмотрев все записи и посоветовавшись с коллегами уже многими годами позже, пришли мы к выводу, что природа неминуемо берет свое. И этот дикий дракон, проспав два века в болезненном наводнении, неизбежно начал умирать. И вместе с этим начало вырождаться и потомство. Я в те года пытался, как и многие, с этим как-то бороться. Строил теории, проверял разработки, но, как поведал мне один плут и хитрец, чью личность не хотелось бы раскрывать мне вам даже после смерти, для того, что именно я хотел сотворить, а именно для того самого «перехода», необходимо, помимо некоего пламенного катализатора, обоюдное желание. Одно из существ должно не хотеть жить настолько же сильно, насколько этого должно жаждать второе. Вот в этом и скрывался провал всей идеи обожаемого вами Сандро. Ведь даже разработав катализатор, не мог я много лет подряд средь всех Гибридных особей на всех доступных мне для экспериментов фермах найти дракона, которому бы хотелось жить хоть насколько-нибудь сильнее, чем хотелось умереть. И в том пожаре, уже практически опустив руки, я получил наконец-то Тихона. И только получив желаемое, искомое почти десятилетие, я понял, что натворил. Как стыдно было мне смотреть вам в глаза. Как не хотелось мне, чтобы вы видели Гибридных драконов, и как страдал я от вашего естественного и непреодолимого этого желания. Все зеркала во всех моих домах проклинали меня моими же глазами, а заглянув в его, Тихона, такие честные и искренние очи, я слег с хандрой на месяцы, которые наверняка вы запомнили, позвольте мне хоть здесь принести за них вам искренние извинения. Хотелось мне покончить со всем этим. И даже знаю я способ, на который я так и не решился. Можно уничтожить было и сферу, и записи, но это лишь отметет пыль моих исследований, налипшую на замковый камень арки, ведущий нас к погибели. Но государство наше сильно и, уверен, сможет оно перестроиться, ведь появилось же так проклинаемое всеми моими коллегами общество Гелиос, и ваш отец высказывался об альтернативных методах прогресса не раз в наших с ним приватных беседах, хотя и прибавлял, что должно все идти плавно, подконтрольно, десятилетиями. Но тот самый замковый камень никуда не делся. А выстроить новый путь мы сможем, лишь бесповоротно уничтожив старые ворота. Добить всего одного дракона. Но моя рука дрогнула, милая моя Оленька. И коли вы читаете сие письмо, то уже и не мне судить, верна или нет была эта моя трусость и себялюбие, ведь пламенные науки — это единственное, что несло осмысленность в мое существование. Так и не смог разрушить труды жизни своей, хоть и более всего об этом мечтал, оглядываясь на весь путь прожитых лет. Решайте вы и простите меня ради бога. Ведь я и правда такой, каким вы меня ненавидели на той самой картине. И решение ваше должно быть там же. Безмерно любящий вас супруг. Платон Вересов». Дочитав до последней строчки, Ольга кинулась к камину, предусмотрительно растопленному в комнате по ее приказу. И уже тянула дрожащей рукой листы к пляшущим язычкам пламени. Но вдруг села прямо на пол подле огня и, смяв бумаги, горько разрыдалась. «На что же вы обрекли меня, Платоша?! Уж лучше бы наругались, что сердцу не мила, что изгоняете из дома за грехи и запрещаете распоряжаться вашей великой фамилией!» — утерла она слезы, потоком льющиеся по щекам. «На что же вы меня обрекли?! Это я-то совесть?! Ну увольте. Решение, которое не под силу было вам самолично принять, хоть и не вы, конечно, такое должны были решать, ведь есть же царь наш батюшка, советники его, все те, кто точно ведут державушку нашу к светлому будущему. А тут я. Глупая, несчастная вдовушка. Куда мне с этой ношей?» — протянула она пламени бумаги. Но сжечь так и не смогла. Перечитала еще раз, так и сидя на полу у камина, а потом еще и еще и еще, и чем больше читала, тем сильнее сомневалась в том, что супруг видел ее настоящей. Может, так на нем сработали все ее дамские приемы, но ведь должен же был он знать, что за всей этой показной смелостью, безжалостностью к врагам, интригам, за этим всем не спрятано ничего. Пустой сарай в каменном замке. Ей так захотелось поговорить с мужем начистоту. Но этого уже никак не сделать. Захотелось поговорить хоть с кем-то, с Тишей, пасть пред ним на колени да молить прощения за все те страдания, на которые обречен был ими всеми с рождения. «Может, и стоило, как Лугина, в него вцепиться, где бы мне его сейчас сыскать», — и сердце заколотилось в тревожной пляске от одной только мысли, что он и вовсе не воротится. А следом накрыло волной осознания. Ведь не написано в этом письме ничего, что было бы не известно остальным. Тетради хранятся у Романовых с времен Петровских, да и про дракона, очевидно, известно не двум и даже не трем людям, а десятку. «Что он там написал?! Показали в том числе и вашему покорному слуге… Значит, были с ним еще ученые коллеги, таланты. Так, может, Николай все-таки сделал упор на сохранение, восстановление, и, может, существует шанс, что уберегут знающие люди спящую праматерь, а значит, и Гибридные не выродятся». Как же ей хотелось с кем-то поговорить. «С отцом? Он точно в курсе, раз Платоша упомянул приватные беседы. Но он же мне и вещал про альтернативные пути. Зачем тогда все эти обыски? Ради сферы? Но очевидно, что с Гибридными сфера работать не будет, пока они такие, какие они есть. С отцом просто так говорить опасно, к этому нужно подойти со всей серьезностью, спланировав и время, и место, и всевозможные вариации ответов. Иначе спалит точно пламя глупого мотылька». Решившись на разговор с отцом, Ольга тяжело выдохнула, но мысли так и продолжили лезть в голову: — А что если это и не «вырождение» вовсе? — предположила она. — Что если они, как и все природное, пытаются исцелить нанесенные раны, зарастить, как дуб закрывает бугром отломанную ветвь. И вот и появился Тиша, отличный от собратьев, но не значит же, что не появятся подобные следом. А ежели их можно «исцелить»? Вернуть отобранное, станут ли тогда все те Гибридные драконы Дикими? Ольга вдруг вспомнила загоны на погоревшей ферме, тогда она не придала этому значения, а сейчас сердце сжалось от одной мысли, вызванной этим воспоминанием: загоны были открытыми. Сверху не стояло никаких заградительных конструкций. Драконы просто не улетали из них. Она ощутила резкое желание выяснить все подобные различия между Дикими и Гибридными, и, может, в этом и кроется разгадка. Ольга встала на ноги. И горько рассмеялась. «Какая еще разгадка?! Загадки-то никакой и нет. Он черным по белому предложил мне добить умирающего дракона. И стать при этом его совестью?!» И тут в голове всплыл разговор, приключившийся на проселочной дороге в Гатчину. Она, конечно, тогда ерничала, поинтересовавшись у офицера, как же он убил дракона. А он спокойно так ответил: — Застрелил. Ольга Павловна окончательно решилась, знала она одного-единственного мерзавца, с которым можно подобные идеи обсудить. *** Ее впустила тетка, предупредив, что весь день в забытьи от Зова провалялся. «Премерзкое создание», — думала Ольга, когда та ускользнула в свою комнату, более всего смутившись ее отношением к человеку, пребывавшему в страданиях: тетка говорила об этом чуть ли не с восторгом. «Отчего же не уезжает из этих гнилых мест?» — подумала она, но разбираться с чужими бедами не было ни малейшего желания. Совершенно другой момент занимал все ее мысли. — Да какими же судьбами вас все время приносит? — выругался Огнинский, затащив ее в комнату. — Вы хоть думали о том, что вытворяете?! Он защелкнул замок. — А что, по-вашему, я вытворяю? Я, кажется, еще давече вам во всем объяснилась. — Слышал я ваши объяснения. Довольно. Вы и ни минуточки даже не задумались о положении, в которое ставите себя, но и бог с ним, здесь уж вы и сами справитесь, конечно. Но так вы ведь и обо мне не думали? Ольга прищурилась на него. — А зачем, скажите на милость, мне о вас думать? — Невыносимая. — поджал Евгений губы. — Не вам судить… Не успела договорить Ольга, как он накинулся на нее точно дикий зверь, утопив в страстном поцелуе, и даже задрал полу платья, обнажая бедро, и так бы и не остановился, коли к виску его не прижалась холодная сталь с мягким щелчком взведенного затвора. Огнинский вылупился на нее во все глаза. — Вы спятили, не иначе! — вывернул он ее руку, отбирая карманный дамский револьвер. — Заряжен! А если бы убили?! — Да будет с вами. Не планировала… — Не планировала она! Ольга Павловна, да доколе же может женщина ваших достоинств свершать подобные глупости! Что если бы рука дрогнула, курок сорвался?! — Это Вебли, британский, надежный, с предохранителем на левой стороне. И я умею обращаться с оружием, с детства на охоте… — Умеет она обращаться с оружием! Да зачем он вам, откуда?! — он уже практически на нее кричал, отложив аккуратно револьвер на столик. А дальше плюхнулся на диван и уставился куда-то в потолок. — Отцы дарят дочерям разные подарки. — сухо выговорила она, нависнув над офицером, заградила потолок, в который он пялился, своим острым подбородком. — Покажите мне его. — Кого? Дневник? — Дневник? — переспросила Ольга. — Какой еще… нет. Я пришла спросить про пистолет, которым вы застрелили дракона, и о том, возможно ли сделать подобный смертельный выстрел моим дамским? Или, может, для этого особое какое оружие необходимо? Он усадил ее рядом с собой и буквально не находился, что сказать, открывал было рот, а потом прятал лицо в руках с громким вздохом то ли усталости, то ли отчаянья. — Ольга Павловна… — Не фамильярничайте со мной. Я вам не какая-то глупая, изнеженная девочка. Просто ответьте на вопрос, и уже этого будет достаточно. — Вы собрались с дамским револьвером на дракона пойти? Одна или, может, соберете себе отряд из горничных и дворянок? — вдруг развеселился Евгений, решив свести все в шутку. Но Ольга вдруг посмотрела на него со всей серьезностью. — Дракон Дикий, но вроде безопасный. Думаете, нужен отряд и другое оружие? — Коли серьезно спрашиваете, я думаю, что вы либо окончательно помутились на фоне кончины мужа и краха репутации, либо ведете какую-то хитрую свою игру, нацеленную на то, чтобы потопить меня из мести мелочной за вашего Сандро. — Известно вам и про него? — А разве вы хоть сколько-то скрывались? — Туше! — сверкнула Ольга огоньком в глазах. — Но ничего из вами предположенного не верно. С Сандро покончено было еще до всех траурных событий. Как я вам и твердила про его медальон — это никакого отношения к нашему делу не имеет. — К нашему делу?! Он уставился на нее своими голубыми глазами, и взгляд этот показался ей до ужаса уставшим и измученным. «Видимо, Зов был и правда сильным». — Где-то в городе спит Дикий дракон. — решилась сознаться Ольга и, чтобы подсластить пилюлю, нежно провела рукою по его скуле, погладив большим пальчиком щеку. — И как же вам об этом стало известно? Она свела брови, приметив, что Евгений вовсе и не удивился подобному известию. «Как же много людей об этом в курсе?!» — Вы помните, как говорили, что арестуете меня и Тихона, коли найдется? — Предположу, что объявился? — Да, зашел к нам давече вечером. Но мальчик вовсе и не причастен к вашему расследованию, супруг мой просто выдал ему на сохранение сообщение, ко мне адресованное, и снабдил просьбой передать конверт, коли его не станет. — И где же он и бумаги сейчас? — Тихон? — отыграла мину безразличия Ольга. — Отправился, вероятно, по своим каким-то делам, говорю же, не причастен. А письма мужа… я их сожгла. — Конечно же вы их сожгли, — рассмеялся Евгений. Хотя Ольге показалось, что смех этот был на грани рыданий. — И там, в этом письме, Вересов раскрыл вам местоположение спящего дракона? Он навалился на нее, и Ольга опомниться не успела, как оказалась на диване с приспущенным с плеча платьем. — Нет. Места в письме указано не было. Зато однозначно сообщалось о невозможности восстановления гибридной породы. И так же Платоша просил закончить страдания несчастного зверя, спящего веками в забытьи. Огнинский отпрыгнул от нее, точно вылили на него ведро воды, и только и уставился глазами круглыми из-под сведенных хмуро бровей. — Ольга Павловна, — выговорил он со всей серьезностью. Атмосфера флирта испарилась, моментально сменившись холодом. — Вы должны понимать, что это будет государственной изменой высшей степени. Она села и легонько поправила платье в три быстрых и отточенных движения, придав своему внешнему виду опрятности и лоска. — Смотря как будет получено одобрение и от кого, — ласково улыбнулась она. — Коли вам, например, сам Николай прикажет исполнить подобный приказ, тоже изменой сочтете? — Я… нет, но… — Вот видите, с вами всегда так, с армейскими. Оставьте решения тем, кто видит горизонты государственности. — И вы, конечно, решили, что именно вам и виднее. — Нет. Но меня направили, в какую сторону присмотреться. От вас же я единственного спрашивала по поводу возможности застрелить обычным оружием, а вы и этого не можете… — Знаете, коли вы будете потом на плаху восходить, то помощь подобная откроет мне дорожку аккурат подле вас. Ольга грустно вздохнула и, схватив свой револьвер со столика, направилась к дверям, потеряв всякое желание общаться с подобной трусливой личностью. Но он остановил ее почти на пороге, всучив какую-то маленькую коробочку. — Попросили вам передать. Внутри записка, уверен, там сообщается все необходимое. А еще, — прибавил он быстро, пока она уставилась на коробку, опознав марку и магазин по упаковке, — коли попасть в чешую, то и пушечным ядром дракона не одолеете. Но вот глаза и уши… Если успеть прицелиться и выстрелить точно, то даже и вашего дамского хватит, как хватило моего абордажника. И он выпихнул Ольгу в коридор, громко клацнув защелкой. От этого постыдного звука ей на мгновение захотелось развернуться и заколотить руками по двери, а лучше и по его бестолковой физиономии. Но она сдержалась, сделала два глубоких вдоха и столько же выдохов, досчитала до пяти, потом считала ступеньки, пока спускалась, и лишь оказавшись на улице под пламенным фонарем позволила себе еще раз взглянуть на небольшую коробочку. Магазин из Пассажа, торгующий вещичками с инкрустациями, снабдил ее элегантной лентой и лаконичным бантом. Ольга развязала его, но сердце екнуло еще в момент, когда она приподняла крышку. Конечно, она догадалась, что внутри. Шпилька. Та самая, долгожданная. И записка, развернувшая все ожидания вверх тормашками. — Феликс! — прорычала она и готова уже была швырнуть коробочку оземь. Но она в точности знала, сколько эта шпилька стоит. И не без труда сдержалась. «Как?! Как же столь желанный предмет становится отвратительным в зависимости от руки его дарящей?» — размышляла Ольга, вышагивая по вечернему проспекту. Не было у нее даже тени сомнения в том, что она ее ни единожды не наденет. Погода радовала теплом, и легкий ветерок пах каким-то призрачным счастьем, а расписное петербургское небо разворачивало небесную баталию из облаков, пышных и струистых, окрашивая их во все оттенки алого, розового и уводя золотом к горизонту. Ольга Павловна застыла у перекрестка, не в силах отвести взгляд, а мысли все клубились, вторя облачкам. «Как же они ни разу за жизнь свою так и не полетали», — печалилась она за Гибридных драконов. «Ведь есть же у них все к этому способности, нет лишь какого-то сподвигающего желания, но наверняка имеется способ в них его пробудить, нужно же просто подобрать тот самый стимул». Она разгладила складки на черных своих юбках, задумавшись, что были в ее жизни уже дни, когда пережитое горе не позволяло месяцами подниматься из кровати. И только стараниями Платона и сюсюканьем Алины Андреевны, певшей ей по утрам милейшие куплеты, смогла она пережить ту, незначительную по мнению общества, потерю. Вероятно, музыка тогда и спасла ее. «Хотя, может, это и было слиянием факторов», — прижала она в раздумьях руку к подбородку. «А ведь и Тиша про это говорил, что они поют, и в письме упоминалось. Совпадение?!» В мыслях этих и в любовании небесной красотой дошагала она до ограды особняка, где подле забора увидела сидящего прямо на земле юношу. Улыбка наплыла сама собой, и Ольга, несмотря на годы тренировок, просто не смогла ее сдержать, особенно когда он, заметив ее приближение, заглянул прямо в глаза, а следом вскочил и бросился с объятьями. Не стала она ругаться, да и отстраняться не стала. Просто сжала его крепко-крепко и поразилась сама той нежности, которая, оказывается, все эти годы в ней таилась. — Как же славно, что воротились! — с облегчением выдохнула она. — Отчего на улице сидите?! Неужели снова не пустили вас?! — Нет же. — просиял Тиша. — Пустили, пустили, да сказали только, что вы вышли, и я решил встретить, а когда вышел сам, понял, что не знаю, с какой стороны возвращаться будете, вот и ждал здесь. Ольга схватилась за его ледяную руку. И они отправились в дом. И долго еще говорили за ужином. Тиша отказался посвящать ее в подробности о разыскиваемом им человеке, хоть ей и было до одури любопытно и даже, может, чуть ревниво. Не сообщил он также о месте, которое все еще называл «домом», но сказал, что рано или поздно нужно будет ему туда обязательно вернуться, хоть и уверил Ольгу, что там за него и вовсе не переживают, а возможно, и не ждут, только и рады, что не объявляется. Ее несколько раз пугало и восхищало, как он распределяет темы, на которые мог болтать без умолку, и те, на которых просто замолкал и слова было не вытянуть. По мнению Ольги, любой здравомыслящий и образованный человек действовал бы в кардинально отличном ключе. Например, все телесное, от боли в шраме до истории о том, как стошнило на канале, Тиша рассказывал без тени стеснения, заставляя тем самым Ольгу чувствовать себя крайне неловко. Не принято в обществе было выносить подобные обсуждения на поверхность. Со всеми, конечно, случалось подобное, да и всякое бывало, просто обычно об этом не говорили. А вот знакомства, да даже простое упоминание имен, должностей или ранга личностей, с которыми он имел связи или общение, приводили к мгновенному и долгому его молчанию. Так же как и попытки Ольги выведать, как жил он в Гатчине после этого его «перехода» в человеческое тело. Не хотел рассказывать ни про «женщину, звавшую себя матерью», ни про то, как она таскала его в дом к старцу, ни про все те несколько лет, проведенных в ее доме в молчании. Платон тогда бывал в имении наездами и долго задерживаться не мог, но вот все его объяснения обыкновений человеческой жизни Тиша с радостью пересказывал. Уже ближе к полуночи, когда догорели в библиотеке обычные восковые свечи, так как он попросил убрать пламенный светильник, Ольга решилась спросить про песни, которые пели драконы. И тут получила новую, весьма необычную для всего предыдущего разговора, ситуацию. Эта тема была Тише настолько интересна и так хотелось ему рассказать, поделиться, что в некоторые моменты он начал очень ярко жестикулировать, пытаться что-то напеть, ходил в такт кругами и различными геометрическими фигурами по комнате. Но вот объяснить так, чтобы Ольге стало хоть чуточку понятнее, у него никак не получалось, и, кажется, от этого расстроился настолько, что она заметила в его глазах подступающее уныние. Так как большая часть, видимо, не была доступна ни человеческим ушам, ни разуму, да и у него самого уже с трудом получалось вспомнить или воспроизвести все в доступных его новому телу лингвистических конструкциях. — Получается, есть несколько видов, — подытожила Ольга, пытаясь структурировать его бессвязные рассказы. — Песнь знаний предков с мелодией личного опыта, еще те, которые поются для праматери, — загибала она пальцы, — мелодии, которые помогают слушающим, и еще помогающие поющим, потом то, что помогает природе? — Нет, нет же. Зачем помогать природе? Природа всегда сама справляется и берет свой темп. — Тогда как? — Восхваление и принятие. Они тоже помогают поющим, но это скорее как смиренный порыв. Как единение и через него исцеление. Понимаете? — Не особо. Тогда в чем различие между песней, помогающей поющему? — Когда идет песнь поддержки вопрошающего, она нацелена внутрь и тебя питает, убирает боль, страх, то, что пришло к тебе извне, и помогает лишь тебе самому, поющему. — Но песнь для природы делает то же самое? — И да и нет. Она делает, но по-другому. Она держит… нет, не держит, это не то слово, поддерживает… Как сильный и холодный дождь, от которого не укрыться, но, сказав ему спасибо за то, что он здесь с тобой и в то время, когда природе он и нужен, когда это даже и пусть ее, и путь, и испытание, и ты принимаешь его, каждую каплю, и тогда открывается сила, и приходит смелость, и уходит и боль, и страх, и то же, что с песней от поющего, но по-другому. — То есть очень много песен об одном и том же, но они все разные? Тиша довольно кивнул. — А как вы пели песни смелости и решительности, но при этом не покидали загон? — А зачем нам было его покидать? — искренне удивился он. — Но как же?! А небо? Свобода, полеты? — Я летал иногда ночами. Но… чтобы улететь из загона, ведь нужна какая-то цель? А так просто зачем? Что там, в этой свободе? — А выживание? — Жизнь? Так она же все равно закончится. — равнодушно пожал плечами Тиша. — Но неужели никогда вам не хотелось подольше подышать и посмотреть на красоты мира… — Мне бывало, что хотелось увидеть море. Но старшие говорили, что это неправильно, нельзя бросать стаю и думать не так, как стая, и что петь по-другому нельзя. — И не пели? — Я… я не решился. Но… но умирать не хотел, пока не увижу, а тут и Тихон меня нашел. И получается, из-за меня весь наш загон и вся ферма… Ольга подскочила и обняла его за плечи. — Нет, Тиша, не из-за вас. Послушайте меня, пожалуйста, внимательно. Ничего не из-за вас, и вы такой не потому, что с вами что-то не так, а потому, что мы все, люди, пред вами виноваты. — Не думаю, что виноваты. — А я вот именно это и ощущаю. — грустно вздохнула Ольга, глотнув давно остывший чай. — Вы мне так улыбаетесь искренне, что я как будто слышу песнь поддержки от собрата. Все же в мире едино. Может, в этом человеческом теле все просто по-иному выражается? — Останьтесь, пожалуйста, навсегда. — улыбнулась Ольга. Но совершенно неискренне. — Просто не ходите больше в этот ваш дом. А как по Платону закончим траур, соберем вещей да и уедем из Петербурга на море. Покажу вам весь прекрасный наш мир. — Правда? Можно добраться до моря? Даже и без крыльев? — Конечно, железной дорогой в несколько дней. — Но сообщить ему мне все же придется. Хотя можно и позже это сделать. — Вот и славно. — обрадовалась Ольга. — Пойдемте ложиться, поздно. Я завтра буду крайне занята, подготовка к балу, а потом и само мероприятие, но вот как отгуляем, вернусь, и мы с вами спланируем путешествие. Доедем через Альпы до самого океана, а заодно покажу вам самые красивые из человеческих городов: Рим, Париж… Тиша кивнул, и по выражению его лица Ольга заметила, как силится он попробовать все эти слова на вкус и что-либо представить. «Интересно, как существо, просидевшее всю жизнь в загоне, представляет море, и откуда он вообще о нем узнал?» Но выяснить это она решила как-нибудь в другой раз, ведь вся жизнь впереди, думала она, успеется его расспросить обо всем и по несколько раз.