Отходняк

Мне реально, реально не стоило пить эти шоты. После того как первоначальный восторг от того, что «Кайл выжрал пять шотов виски, ура!», поутих, всё более-менее вернулось в норму. Первые минут десять я чувствовал себя нормально, просто сидел за столом и ждал, когда пройдет мой стояк. Не особо помогало то, что Картман уселся напротив, и время от времени его нога задевала мою под столом. Наверное, он восхищается способностью жрать крепкий алкоголь, потому что он разговаривал со мной, как с человеком. Впервые. Или просто потому, что он тоже напился. А потом меня начало накрывать. Когда Картман говорил хоть что-то отдаленно смешное, я начинал безудержно хихикать. Его это, похоже, забавляло, потому что он подался вперед и начал рассказывать мне лучшие шутки, которые только знал. Он вообще довольно забавный, если его шутки не антисемитские. Пока мы так сидели, я заметил, что наши знакомые странно на нас смотрят — мол, «какого хрена нацист и еврей так хорошо ладят? Почему они не орут друг на друга и не ссорятся из-за какой-нибудь херни для нашего развлечения, как обычно?» Простите, чуваки, мы на перерыве. — Так, я жрать хочу, — внезапно говорит Картман и встает, разминая спину. — Пойду возьму чего-нибудь. Я тоже пойду за ним. Когда встаю, голова идет кругом. В глазах мутится, и я резко дико устал, но сейчас спать мне хочется меньше всего. Нечасто у меня бывает целый разговор с Картманом, в котором хотя бы один из нас не угрожает другому смертью. Думаю, это предвещает конец света, — а вот под него я точно спать не хочу. Следующее, что я помню — мы в комнате, где стоит еда. Я хз, что это за комната — едва помню, как сюда шел. — Это у тебя чего? — спрашиваю я. Картман смотрит на то, на что я показываю у него на тарелке. Похоже на кучку маленьких костей. — Свиные ребрышки. — А они на вкус какие? Ага, похуй на грамматику — я пьян. Картман ухмыляется и протягивает мне одно ребрышко. — А сам не хочешь попробовать? Я отвечаю на его усмешку и беру ребрышко, специально коснувшись пальцев Картмана своими. Малыш ты мой, знать не знаешь, что ты давал мне кость и раньше. Я наслаждаюсь этой каверзной мыслью, с любопытством жуя сладковатое мясо. Быстро понимаю, что ребрышки вкусные, но сосать их — полное дерьмо. Мяса на них практически нет. Чувствую себя бомжом, нашедшим чью-то недоеденную свиную отбивную в мусорном баке. Зато соус обалденный — настолько, что, когда я съел всё мясо, решаю себя побаловать. Провожу языком и губами по всей кости, обсасывая и облизывая соус, пока не остается белая кость. Закончив, смотрю на Картмана. Он на меня смотрел, усмехался и поднял одну бровь. Не могу не думать о том, о чем он думал, пока я высасывал каждую каплю липкого соуса из этой кости. Внезапно мою чистую кость выхватывают у меня из рук. Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом со Стеном. Выглядит он не особо счастливым. — Кайл, какого хрена ты творишь? Голос у него тоже не особо счастливый. Я перевожу взгляд со Стена на ребрышко, потом на Картмана и снова на Стена. — Чувак, я ем. Стен закатывает глаза. — И почему ты жрешь ребрышки? — А гефилте фиш не было. Ха-ха, Кайл пошутил! Картман хихикает. Стен — нет. — Ты в курсе, что ребрышки — из свинины? Ах да. Нефига мне свинину нельзя? Блин. Картман издает свой надоедливый зевок «мне похуй на этот разговор», тянется к Стену и забирает у него кость, небрежно перекидывая через плечо. — Расслабься, хиппи. Неужели еврею жрать свинину — такая большая проблема? Я медленно киваю. Вообще-то большая. Особенно для моих родителей. И так было хреново, когда в двенадцать лет я сказал им, что не хочу больше есть кошерное мясо после того, как Картман рассказал, как его готовят. Моя мама просто взбесится, если узнает, что я жрал свинину. Но эта проблема довольно просто решается — я ей просто не скажу. — Это очень большая проблема, Картман, — строго говорит Стен. — Это запрещено еврейской культурой. — Иногда мне нравится делать запрещенные вещи. Оба моих друга странно на меня смотрят. Я слегка краснею. Насколько это правда, я хз, зачем вообще чувствовал потребность это говорить. Картман расплывается в улыбке. — Правда? Например? Как только я собираюсь ответить, Стен хватает меня за руку и тащит через всю комнату. Кажется, хочет устроить наши лучшие супердружеские душевные разговоры. Это круто. Давно у нас таких не было. — Чувак, я правда думаю, тебе пора домой. Мои разум и тело хором орут: «НЕТ». Я с ними согласен. — Зачем мне домой? Мне весело! И Картман ко мне по-человечески относится. Стен хмурится. — Ты пьян. — Да почти все пьяные. Я показываю на Крэйга, который в отключке и храпит на ближайшем диване, и на Клайда с Кенни, которые пытаются сбрить Крэйгу бровь, пока он не проснулся. Стен в шоке качает головой. — Они привыкли. А ты — нет. Тебе нужно домой, протрезветь и поспать, пока ты не сделал чего-нибудь, о чем потом пожалеешь. Я удивлен тем, что чувствую от слов Стена. Я всегда свободно признаю, что я упрямый засранец. Я был таким в детстве и становлюсь всё упрямее теперь, когда я подросток. Если бы кто-то сказал мне такое в обычной ситуации, я бы послал их нахуй и пошел бы выпивать еще пять шотов назло. Но по какой-то причине меня сильно трогает, что Стену не похуй. Мне аж плакать захотелось. Какой идиотизм. — Ты такой хороший супер-друг, Стен! Я чувствую, как он напрягается, когда я бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. — Э-э... круто, чувак. Понимаю, что ему немного некомфортно, и мне, честно говоря, тоже. Но почему-то я продолжаю к нему прижиматься и бормотать. — Правда, хороший. Я иногда веду себя как придурок, а ты всегда с таким терпением ко мне относишься. Ты классный, чувак. Я тебя так сильно люблю. Прежде чем он успевает ответить, я наклоняюсь и чмокаю его в губы. Стен в шоке отскакивает и вытаращился на меня. Мы оба смотрим по сторонам — на нас почти все пялятся. У Венди такой злой вид, что это смешно. По крайней мере, Картману точно. Я поворачиваюсь к Стену и вижу, что его глаза закрыты, а переносица плотно зажата между пальцами. Он уже много раз так делал сегодня вечером. — Кайл... иди домой. Я нервно улыбаюсь. Собираюсь объяснить, что просто попал в настроение, но замечаю, что Венди быстро приближается, похожая на фиолетовую самонаводящуюся ракету. Поэтому я быстро бормочу согласие/извинения/прощание в одной короткой смазанной фразе и ковыляю к выходу. Прохожу мимо посмеивающегося Картмана. — Ты че, уходишь, что ли? Ты же душа и сердце этой гребанной вечеринки, жид! Я не останавливаюсь ответить, а несусь к выходу, потому что внезапно чувствую дикий позыв блевать. Открываю входную дверь и вываливаюсь на холод, споткнувшись о порог. Охуев от того, что я не приложился лицом об асфальт, я стою минуту, вдыхая ночной воздух. Мне становится немного легче. Но я правда только что поцеловал своего лучшего друга? Не то чтобы это что-то значило, потому что Стен мне совсем не нравится в таком плане. Тем не менее, я не могу решить, было ли это тупее, чем пить шоты. Или тупее, чем высасывать к чему-то пошлому свиную кость перед Картманом. Внезапно за моей спиной раздаются тяжелые шаги на пороге. — Давай, быдло! Дверь захлопывается, и рядом со мной появляется Картман. Я вопросительно приподнимаю бровь. — Ты тоже уходишь? Он смотрит на мое лицо, очевидно, наблюдая, насколько больным я, по моим догадкам, сейчас выгляжу. Картман засовывает руки в карманы своей куртки и кивает. — Эта вечеринка — полное говно. К тому же, ты только что целовался со Стеном, а у меня еще не было возможности тебя за это подколоть. Я стону, чувствуя, что снова начинаю блевать. Картман смеется, когда мы уходим от дома и идем по улице. — Ты видел лицо Стена, когда ты его поцеловал? Я просто пиздец, как поржал! А Венди выглядела так, будто собиралась тебе яйца отрезать! — Еще бы! Я поцеловал ее парня перед всеми нашими друзьями! Картман фыркает и закатывает глаза. — Ну и что? Всего лишь в губы! Ты же не упал на колени и не предложил ему отсосать или типа того. Тупая сучка опять перереагировала. Наверное, просто боится, что Стен найдет тебя более привлекательным, чем ее страшную задницу. Пока Картман говорит, меня накрывает новая волна тошноты, и всё содержимое моего желудка вырывается наружу через рот и нос. Это была самая мерзкая на вкус блевотина, чистый желудочный сок. Я чувствую себя официально как дерьмо, но сейчас станет еще хуже, когда я наконец пойму, на кого именно меня вырвало. Вернее, на что. — Чувак! Ты меня блеваниной всю куртку засрал! Фу гадость! Я тебе должен навалять, Кайл! В следующую секунду моя задница встречается с тротуаром. Я приземляюсь с глухим звуком, но почему-то совсем не больно. Я поднимаю взгляд и вижу, что Картман отряхивает руки, но даже не пытается навалять мне, очевидно, удовлетворившись тем, что просто толкнул. Он осторожно снимает куртку, стряхивая блевотину с нее на улицу. Я открываю рот, чтобы извиниться, но когда Картман поворачивается, чтобы нахмуриться на меня, я внезапно начинаю злиться. — Не смотри на меня так! Это ты виноват, что я напился, жиртрест! — Ты выжрал всего пять шотов! По одной порции! Если бы ты не был таким гребанным ссыкуном и умел пить немного лучше... Он замолкает, заметив единственную слезу, скатившуюся по моему лицу. Ну что за вихрь разрушения? За один вечер я: нажрался, нарушил один из законов кашрута, домогался своего лучшего друга и выставил себя идиотом перед всеми, кого знаю. А теперь, когда меня вырвало на объект моих накопившихся сексуальных желаний, я сижу на жопе в куче снега со слезами на щеках и блевотиной на подбородке. А я ведь так чертовски умен, да? За неимением ничего получше, Картман пытается сказать что-то ободряющее, но у него не выходит. — Иди домой. Твой хиппи-пидор-бойфренд к утру тебя простит. — Я не могу идти домой в таком виде! Моя мать меня убьет нахуй! Мой голос жалко срывается, слез становится больше. Картман смотрит на меня с выражением полного отвращения. Мне очень стыдно, что он видит меня таким, но, как и много раз раньше, от стыда мне так хорошо. Я подтягиваю колени к груди и опускаю голову вперед, чтобы спрятать лицо, потому что снова начинаю краснеть. Алкоголь вроде как должен замедлять кровоток. Значит, он четко не справляется со своей гребанной работой, судя по болезненной пульсации в моих джинсах. У меня настолько серьезные проблемы. Картман нетерпеливо вздыхает. — И как ты собираешься поступить? Посидишь в снегу, рыдая как жертва изнасилования на выпускном, пока не протрезвеешь? — Да. Я обиженно надуваю губы и еще сильнее обнимаю ноги, как бы подтверждая свои слова, но это движение лишь сильнее сжимает мой пульсирующий пах. Несколько секунд проходит в тишине. Я жду реакции Картмана на мой резкий, хоть и приглушенный ответ на его неприятный вопрос. Думаю, что он, возможно, сдался и ушел домой, но меня внезапно грубо поднимают на ноги за ворот рубашки. — Вали отсюда со своей плаксивой задницей, ебаный тряпка. Идем ко мне. Я поворачиваюсь к нему и театрально тру глаза, чтобы его внимание оставалось выше моей талии. Мне меньше всего сейчас нужно, чтобы Картман заметил, каким могучим экскалибуром я владею. Хотя в данный момент это уже не играло бы особой роли. В принципе, даже звучало бы как идеальная концовка этого чудесного вечера. Я смотрю на лицо Картмана. Выражение отвращения всё еще на месте, но не такое сильное, как раньше. Я мог бы поклясться, что у него в глазах мелькнуло сожаление, но потом вспоминаю, что это же Эрик Картман. Скорее всего, ему просто себя жалко, что, наверное, понятно — он же весь в моей блевотине. Как только мы начинаем идти в сторону его дома, Картман так резко разворачивается ко мне, что я почти врезаюсь в него. Он хватает меня за ворот рубашки и тянет моё лицо к себе. Его губы так близко к моим, что они коснулись бы, если бы я приблизился еще на сантиметр, но я не решаюсь. Наши взгляды встречаются — его глаза, кажется, горят внутренним огнем. Он такой напряженный. Если он будет так смотреть на меня дольше секунды, я, клянусь, кончу себе в джинсы. Через пару секунд он начинает говорить. — Но если ты хоть кому-нибудь расскажешь, что я тебе помог, я сломаю тебе не только нос. Понял, жиденыш? Он отпускает меня, когда я киваю, разворачивается и топает вверх по улице, а я плетусь за ним. Остается надеяться, что он настолько зол на эту ситуацию, что не обернется и не проверит, как у меня дела. Довольно херово ходить как нормальный человек, когда ты пьян и твоя пушка заряжена. Я правда ценю то, что он делает, — он мог бы просто бросить меня плакать на тротуаре и пойти домой. Но в то же время мне тревожно. Как я уже говорил много раз, мы говорим об Эрике Картмане — о том, кто никогда ничего не делает просто так, если ему самому с этого нет выгоды. Интересно, чего он надеется сегодня получить от меня.