Часть 5. Игры на полигоне

Тишина дома стала осязаемой. Она давила на барабанные перепонки как толща воды. Чтобы не сойти с ума от звука собственного дыхания, которое в пустых залах казалось чьим-то чужим хрипом, Саске уходил на задний двор. Полигон клана Учиха. Место, где когда-то звенела сталь, слышались выкрики наставников и треск пламени. Теперь здесь властвовала пыль и сухие сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в камне. Саске стоял перед мишенью. Его кожа приобрела нездоровый, пергаментный оттенок, а под глазами залегли глубокие тени, похожие на кровоподтеки. Руки дрожали не от страха, а от истощения. Он не ел нормально уже несколько дней, перебиваясь лишь гнилыми яблоками из сада и водой. Он выхватил кунай. Пальцы едва слушались. –Соберись, прошептал он себе. Голос прозвучал как шелест сухой чешуи. –Ты должен стать сильнее. Чтобы убить его. Он метнул кунай. Железо со свистом рассекло воздух, но из-за слабости в кисти траектория пошла вкривь. Кунай пролетел мимо мишени, мимо забора и исчез в густой, непроглядной чаще леса, окружаввшего квартал. Саске выругался, вытирая липкий холодный пот со лба. Ему не хотелось идти в лес. В лесу тени были плотнее, они шевелились даже тогда, когда не было ветра. Он потянулся к сумке на бедре за следующим клинком, но его рука наткнулась на пустоту. Сумка была открыта. А на тренировочном столбе прямо перед его лицом торчал кунай. Саске замер. Сердце пропустило удар, а затем пустилось в галоп. Это был тот самый кунай. Со старой, глубокой царапиной на кольце, которую он поставил, когда неудачно заблокировал удар брата полгода назад. На лезвии всё еще была присохшая грязь, а из рукояти торчала веточка того самого кустарника, в который он только что улетел. – Кто здесь?! Саске сорвался на визг, выхватывая запасной танто. –Покажись, трус! АНБУ? Это проверка?! Ответом был смех. Тонкий, детский, переливчатый. Так смеялись дети Учиха когда они играли здесь в прятки. Но теперь в этом смехе слышалось бульканье крови и скрежет костей. Саске снова метнул кунай на этот раз целясь в звук. Оружие улетело в колодец. Раздался отчетливый всплеск. Секунда. Две. Дзынь. Кунай аккуратно лег ему на плечо, коснувшись шеи холодным лезвием, и соскользнул на землю у его ног. Идеально чистый. Словно его кто-то заботливо вытер краем кимоно. –Хватит! Прекратите! Саске начал метать всё, что у него было: сюрикены, синбоны, кунаи. Он швырял их в небо, в заброшенные дома, в тени под навесами. Мир вокруг начал искажаться. Воздух стал густым, как кисель. Саске видел, как летящий сюрикен внезапно замирает в воздухе, словно наткнувшись на невидимую преграду. Чья-то прозрачная, белесая рука — только кисть, обрубленная по запястье — мягко перехватила металл и метнула его обратно. Сюрикен пролетел в миллиметре от уха Саске, срезав прядь волос. –Слишком медленно, Саске-кун, прошептал голос над самым ухом. Холодное дыхание пахло формалином и старыми свитками. Он обернулся, но сзади никого не было. Только мишень. Но теперь на мишени не было красного круга. На ней был нарисован углем Шаринган с тремя томоэ, который, казалось, вращался, гипнотизируя его. Саске упал на колени, закрывая голову руками. –Уходите... пожалуйста... уходите... Внезапно он почувствовал прикосновение. Десятки ледяных ладоней легли ему на спину, на плечи, на голову. Они были невесомыми, но от их холода кожа покрывалась инеем. –Мы помогаем тебе, раздался многоголосый хор. Это были голоса всех погибших Учих мужчин, женщин, детей. – Ты наш последний шанс. Тренируйся. Снова. Снова. Снова. Его насильно подняли на ноги. Его руки, словно марионеточные, сами потянулись к оружию. Невидимые пальцы сжали его запястья, корректируя хват. – Локоть выше, проскрипел голос его покойного инструктора по метанию. — Спину прямо. Ты–Учиха. Ты не имеешь права на слабость. Даже в аду. Саске плакал, но его лицо оставалось неподвижным потому что чьи-то призрачные пальцы растягивали его губы в жуткой, застывшей маске сосредоточенности. Он метал и метал кунаи до тех пор.пока кожа на пальцах не лопнула, а мышцы не начали рваться. И каждый раз кунаи возвращались в его окровавленные ладони сами собой, приносимые ветром, тенями и мертвецами. К ночи, когда луна окрасилась в багровый цвет, полигон был усеян тысячами стальных клинков которые стояли в земле вертикально, как надгробия. И в центре этого кладбища стоял маленький мальчик, который больше не принадлежал себе. Он был сосудом. Сосудом для ярости и боли целого квартала мертвецов, которые не желали уходить в небытие.