Часть 6. Месяц в Аду

К концу четвертой недели время для Саске превратилось в липкую, серую массу. Он больше не различал, где заканчивается день и начинается вечный вечер квартала Учиха. Сон стал его главным врагом: едва он закрывал глаза, реальность истончалась, и дом начинал дышать ему в затылок. Он забаррикадировал дверь в свою спальню тяжелым комодом, нагромоздил сверху стулья и книги, но для них не существовало преград. Баррикады были лишь иллюзией контроля. Каждую ночь он сидел в углу, обняв колени и слушал. Скрип... скрип... скрип... Это не был звук старого дерева. Это был звук шагов по татами тяжелых, размеренных, уверенных. Кто-то невидимый обходил дом дозором, проверяя каждую комнату. Иногда шаги замирали прямо у его двери. Саске видел, как дверная ручка медленно, с металлическим скрежетом поворачивается вниз. Она дергалась в такт чьему-то нетерпеливому дыханию с той стороны. –Уходи... шептал он, сжимая в руке кунай так сильно, что костяшки побелели. В ответ из-за двери доносился отчетливый хлопок в другом конце коридора сама собой открывалась и закрывалась дверь в кабинет отца. Потом на кухне начинала звенеть посуда, словно кто-то невидимый накрывал на стол на десятки человек. Смех, шепот, звон палочек дом воспроизводил звуки жизни, которой больше не существовало, превращая их в издевательскую симфонию. Гигиена стала невозможной. Саске перестал заходить в ванную после того, как однажды, стоя под струей ледяной воды заметил за полупрозрачной занавеской высокий силуэт. Фигура стояла неподвижно, сложив руки на груди в излюбленной позе его отца. Сквозь пластик проступали очертания фугаку: широкие плечи, копна темных волос. Саске замер, боясь дышать. Из-под занавески начала вытекать не вода, а густая черная жижа, пахнущая гарью. –Ты всё еще слаб Саске, раздался голос прямо из сливного отверстия, вибрируя в самих костях мальчика. — Ты даже не можешь смыть с себя позор. Он выскочил из душа голым и мокрым, поскальзываясь на кафеле, который внезапно стал скользким от крови. В зеркале вместо своего отражения он увидел Итачи. Брат стоял за его спиной, занеся клинок, но когда Саске обернулся сзади была лишь пустая, холодная стена. В одну из последних ночей наступил предел. Саске сорвался. Безумие, копившееся месяц, выплеснулось наружу вулканом ярости и отчаяния. Он выбежал в главный зал, размахивая руками, сбивая со стен старинные свитки и вазы. Он бил кулаками по деревянным колоннам, пока кожа на суставах не лопнула, оставляя на дереве кровавые следы. –Хватит! орал он, и его крик эхом отдавался в пустых переулках квартала. – Уходите! Оставьте меня в покое! Вы мертвы! Вы все гниёте в земле! Итачи убил вас, и я... я ненавижу вас всех! Он швырнул подсвечник в стену. Свеча погасла, и зал погрузился в густой, противоестественный мрак. Тишина, наступившая после его крика, была страшнее самого шума. Она была физической. Воздух стал плотным, как вата, забивая легкие. Саске упал на колени посреди комнаты, там, где когда-то стоял большой обеденный стол. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он был истощен, сломлен, уничтожен этим домом. И тут чертовщина проявилась в полной силе. По всему залу начали вспыхивать огни. Не свечи, а маленькие призрачные всполохи синего пламени. Они кружили под потолком, освещая то, чего не должно было быть. Из стен начали медленно проступать лица. Тысячи лиц Учих искаженные мукой, с выколотыми глазами, с зашитыми ртами. Они вытягивались из дерева, как из мягкой глины. Вдруг Саске почувствовал холод. Сверхъестественный мороз сковал его движения. Десятки невидимых, невесомых рук легли ему на плечи, на спину, на голову. Они не давили, но под их весом он не мог пошевелиться. Ладони были тонкими, костлявыми, пахнущими сырой землей и сталью. –Мы никуда не уйдем Саске прошелестел единый голос, собранный из сотен шепотов. Сквозняк, взявшийся из ниоткуда, взметнул полы его одежды. Пол под его коленями начал медленно превращаться в зыбучий песок из пепла и костей. –Это твой дом. продолжал шепот. –Кровь в этих стенах–твоя кровь. Ты наш последний сосуд. Ты должен остаться с нами... навсегда. Стань частью дома, Саске. Влейся в наши стены. Он почувствовал, как одна из рук, маленькая и холодная рука ребенка нежно, но крепко обхватила его за шею, начиная медленно сжимать. Саске пытался закричать, но из горла вылетел лишь хрип. Перед глазами поплыли красные пятна Шарингана, заполнившие всё пространство зала. Дом буквально всасывал его в себя, растворяя его личность в вечной боли клана. В ту ночь он не проснулся. Он просто перестал существовать как человек, став частью тени, затаившейся в углу.