Глава 5. Слишком поздно, чтобы молчать.

В дом Гарри вернулся не сразу. Несколько минут он всё ещё сидел на влажной земле, опустив голову и не пытаясь ни подняться, ни объяснить, что с ним произошло. Молли держала ладонь у него на затылке, как делала много лет назад, когда кто-нибудь из её детей разбивал колено или просыпался после дурного сна. Остальные стояли неподалёку. Даже близнецы молчали, хотя прежде любое затянувшееся молчание казалось им личным оскорблением. Первым опустился рядом Артур. Он ничего не спросил, только осторожно коснулся плеча Гарри. Чарли подал руку, но Поттер не сразу её заметил. Потом всё же ухватился за протянутую ладонь и попытался встать. Ноги не удержали его с первого раза. — Потише, — негромко произнёс Билл. — Никто никуда не торопится. Фред встал слева, Джордж — справа. Вместе они помогли Гарри добраться до крыльца. Обычная для них синхронность теперь не выглядела забавной. Оба двигались осторожно и время от времени поглядывали на него, словно боялись, что он снова упадёт. … В кухне было тепло. Пахло углями, травами и хлебом, который Молли испекла утром. На столе остались чашки после завтрака, у плиты сохла медная кастрюля, а под одним из стульев лежала забытая прихватка. Гарри прежде не замечал подобных мелочей. Теперь они казались доказательством того, что жизнь может состоять не только из похорон, донесений и списков погибших. Его усадили возле камина. На плечи легло старое клетчатое одеяло, и брюнет машинально сжал его край. Молли поставила перед ним кружку с горячим отваром. — Выпей. — Не хочу. — Я не спрашивала. Гарри поднял на неё усталый взгляд. В другое время он, вероятно, попытался бы спорить, но сейчас только обхватил кружку ладонями. Пальцы дрожали так сильно, что горячая жидкость расплескалась на край стола. Джинни принесла тряпку и молча вытерла капли. На Поттера она не посмотрела. На семейных часах почти все стрелки указывали на слово «дома». Одна застыла между делениями и не двигалась со дня битвы. Артур пытался починить механизм, однако быстро понял: дело было не в шестерёнках. Стрелку с именем младшего сына никто не снял. Гарри заметил её и отвернулся. — Дайте ему немного воздуха, — сказала Молли. Возражать никто не стал. Билл увёл Флёр в гостиную, Чарли отправился наверх, Артур задержался у двери и только после короткого кивка вышел следом. Близнецы удалились последними. — Если понадобится непрошеный совет, — сказал Фред, — мы располагаем огромным запасом. — А если понадобится очень плохой совет, — добавил Джордж, — запас практически неисчерпаем. Гарри слабо выдохнул. До улыбки дело не дошло, но оба сочли попытку достаточной и закрыли за собой дверь. Джинни всё ещё стояла у стола. — Я останусь, — произнесла она. Молли посмотрела на дочь внимательно. — Не сейчас. Рыжеволосая девушка напряглась, однако спорить не стала. Положила тряпку возле раковины и вышла, не попрощавшись. Когда дверь закрылась, Молли придвинула соседний стул и села. Гарри сделал несколько глотков. Отвар оказался горьким, несмотря на мёд, но постепенно дрожь в руках ослабла. Хозяйка Норы не торопила его. Она поправила край скатерти, убрала со стола лишнюю чашку, затем сложила руки на коленях. — Я не собираюсь расспрашивать тебя обо всём сразу, — сказала женщина. — Сегодня ты не выдержишь, а я скажу лишнее. — Вы имеете право. — Возможно. Но право и необходимость — не одно и то же. Он опустил взгляд в кружку. — Джинни тоже имеет право. — И она поговорит с тобой, когда сможет сделать это без желания огреть тебя чем-нибудь тяжёлым. — Справедливо. — Нет, Гарри. Не справедливо. Просто понятно. За окном пролетела сова. На несколько секунд её тень закрыла участок солнечного света на столе. Поттер проводил птицу взглядом и вспомнил конверты, скопившиеся на площади Гриммо. Он прочитал лишь несколько. Остальные лежали нераспечатанными. — Гермиона писала тебе, — произнесла Молли. Его пальцы сильнее сжали кружку. — Знаю. — Ты отвечал? — Нет. — Хотя бы читал? Гарри помедлил. — Некоторые. Молли глубоко вдохнула, но не стала отчитывать его. — Она не знает, где ты и в каком состоянии. — Так лучше. — Для кого? Он открыл рот и тут же закрыл. Готового ответа не оказалось. — Для неё, — сказал юноша после паузы. — Это ты решил? — Если бы она увидела меня… — Она видела тебя после пыток, погонь, укуса змеи и семи лет попыток погибнуть раньше срока. Не думаю, что небритый подбородок испугает Гермиону Грейнджер. — Дело не во внешности. — Я понимаю. Гарри поставил кружку. Керамика тихо стукнула о дерево. — Я не мог вернуться. — Почему? — Потому что здесь всё напоминает о нём. — Рон жил здесь, — спокойно ответила Молли. — Было бы странно, если бы ничего не напоминало. — Не только здесь. Он провёл ладонями по лицу и на несколько секунд закрыл глаза. — Везде. В Лондоне. В Хогвартсе. В письмах. Иногда я просыпаюсь и думаю, что он сейчас в соседней комнате. Потом вспоминаю. Молли опустила взгляд. Её пальцы сцепились крепче. — Я до сих пор ставлю на стол лишнюю тарелку, — призналась она. — Не каждый день. Но достаточно часто. Гарри посмотрел на неё. — Я писал ему. Эти слова прозвучали тише, чем он рассчитывал. — Рону? Юноша кивнул. — Сначала я хотел объяснить, почему меня не было рядом. Написал всё, что произошло в лесу. Про камень. Про Волан-де-Морта. Про то, что я думал, будто иду умирать. Потом понял, что оправдываюсь. Он стиснул зубы. Дыхание снова стало неровным. — Следующее письмо было о похоронах. Потом я написал, что ненавижу его за то, что он умер. Ещё через день попросил прощения за это. Глупо. — Нет. — Я ждал ответа. Молли медленно протянула руку и накрыла его пальцы. — Я иногда разговариваю с ним, когда никого нет на кухне. Гарри сглотнул. — Но вас хотя бы не было рядом, потому что вы не могли там оказаться. А я выбрал уйти. — Ты пошёл в лес, чтобы закончить войну. — А он погиб без меня. — Эти две вещи могут быть правдой одновременно. — От этого не легче. — Я и не пытаюсь сделать легче. Миссис Уизли смотрела на него без жалости. В её лице было собственное горе, слишком глубокое для утешительных фраз. Она потеряла сына и всё же сидела рядом с человеком, который считал себя виновным в этой смерти. — Джинни права, — сказал Гарри. — Если бы я остался, Рон всё равно мог погибнуть. Но хотя бы не один. — Он был не один. — Меня там не было. — Рядом с ним были Фред и Джордж. Невилл. Несколько учеников. Он вытаскивал из-под обломков мальчика с четвёртого курса, когда второй взрыв обрушил лестницу. Твои друзья пытались помочь ему. Гарри резко поднял голову. Эту подробность ему прежде не рассказывали. — Какого мальчика? — Денниса Криви. Рон успел закрыть его щитом. Несколько мгновений Поттер не мог произнести ни слова. Перед глазами возник рыжий юноша — испуганный, упрямый и всё равно бросающийся туда, где кому-то требовалась помощь. — Он спас его? — Да. — А сам… Молли кивнула. Гарри отвернулся. Под рёбрами стало тесно, но вместе с болью появилось ещё что-то: короткая, почти невыносимая гордость. — Он всегда считал, что героем можешь быть только ты, — произнесла женщина. — Иногда злился из-за этого. Иногда завидовал. А в конце даже не задумался, как это будет выглядеть со стороны. Просто увидел ребёнка и побежал. — Это на него похоже. — Да. В голосе матери прозвучала нежность. Она быстро вытерла щёку и снова взяла Гарри за руку. — Ты не обязан прощать себя сегодня. Но перестань наказывать всех остальных своим отсутствием. Он нахмурился. — Я никого не наказываю. — Ты пропал, ничего не объяснив. Гермиона отправляла письма. Артур несколько раз ходил к твоему дому. Кикимер отвечал, что хозяин не принимает посетителей. Джинни злилась, а я каждое утро ждала очередную сову из Министерства. — Я не хотел… — Знаю. Но намерение не отменяет того, что ты сделал. Поттер опустил голову. Спорить было бессмысленно. — Я не знал, как смотреть на них. — На кого? — На Джинни. На Гермиону. Молли не ответила сразу. Из гостиной донёсся приглушённый голос Фреда, затем короткое возмущённое замечание Флёр. Близнецы, вероятно, снова пытались убедить её, что небольшой взрыв улучшит настроение любому человеку. Обычный семейный спор позволил Гарри собраться с силами. — Я должен поговорить с Джинни, — сказал он. — Должен. — Она возненавидит меня. — Возможно. Он удивлённо взглянул на миссис Уизли. — Вы могли бы хотя бы притвориться, что всё закончится хорошо. — Могла бы. Но ты слишком долго жил среди людей, которые скрывали от тебя правду ради твоего же блага. Не хочу присоединяться к ним. На губах Гарри мелькнула слабая улыбка. Она быстро исчезла. — Есть ещё кое-что. Женщина ждала. — Я ушёл не только из-за Рона. Пальцы юноши снова задрожали, хотя кружка уже не была у него в руках. — Я не мог находиться рядом с Гермионой. Молли чуть выпрямилась. На её лице отразилось понимание, но она позволила ему договорить самому. — Потому что каждый раз, когда видел её, думал не только о нём. Он произнёс это почти неслышно. Потом заставил себя поднять голову. — Я люблю её. Миссис Уизли закрыла глаза. Всего на мгновение, но Гарри заметил. В этом коротком движении была боль матери, сразу подумавшей о погибшем сыне. Он отдёрнул руку. — Простите. — За что? — За это. — Не проси у меня прощения за свои чувства. — Она любила Рона. — Да. — Они только успели… Он не договорил. О первом поцелуе Рона и Гермионы знали почти все, кто пережил битву. В другой жизни эта история стала бы семейной шуткой, которую повторяли бы за каждым праздничным столом. Теперь воспоминание о ней причиняло боль. — Мой сын любил Гермиону, — произнесла Молли. — По-своему, иногда неумело и очень долго. Она любила его. Одно не перестанет быть правдой из-за того, что случится потом. — А если то, что случится потом, неправильно? — Ты имеешь в виду свои чувства или намерение однажды что-нибудь с ними сделать? Гарри растерялся. — Разве это не одно и то же? — Нет. Чувство возникает без разрешения. За поступки отвечаешь ты. Она встала, взяла остывший чайник и налила себе полчашки. — Если собираешься просить Гермиону спасти тебя от твоей вины, оставь её в покое. Если видишь в ней только то, что осталось от Рона, тоже не приближайся. Но если любишь именно её — со всем упрямством, книгами, нравоучениями и привычкой спорить до последнего, — тогда хотя бы не лги. — А Рон? Молли крепко сжала ручку чайника. — Рона нет, Гарри. Простые слова прозвучали страшнее крика. Женщина поставила чайник, чтобы не уронить его. — Я отдала бы всё, чтобы сказать иначе. Но моего сына нет. Гермиона жива. Ты жив. Джинни жива. Никто из вас не обязан провести остаток жизни у его могилы, чтобы доказать, что любил достаточно сильно. Юноша смотрел на неё, не отрываясь. — Вы не ненавидите меня? — Сейчас я порой ненавижу весь мир. Это не значит, что мир должен перестать существовать. Она снова села. — Но прежде поговори с моей дочерью. Честно. Не исчезай посреди разговора и не пытайся решить за неё, что она чувствует. — Я постараюсь. — Нет. Сделай. В словах Молли прозвучала прежняя твёрдость, и впервые с момента возвращения Гарри ощутил не только стыд, но и облегчение. От него требовали не исправить прошлое. Требовали совершить один понятный поступок. — Хорошо, — сказал он. — Сделаю. Для ночлега ему отвели комнату Рона. Гарри остановился на пороге и долго не решался войти. На стенах висели выцветшие плакаты «Пушек Педдл», на подоконнике лежало сломанное перо, а в углу стояла шахматная доска. Несколько фигур не были расставлены по местам. Чёрный конь валялся возле ножки кровати, словно его сбили во время последней партии и забыли поднять. — Могу приготовить другую комнату, — предложила Молли из коридора. — Нет. Голос прозвучал хрипло, но Гарри всё же переступил порог. На спинке стула висел старый джемпер. Юноша узнал его: Рон надевал эту вещь во время рождественских каникул на шестом курсе и жаловался, что рукава слишком короткие. Теперь рукава доходили бы Гарри почти до запястий. Молли положила на кровать чистое полотенце. — Если станет совсем тяжело, разбуди кого-нибудь. — Даже близнецов? — Особенно близнецов. Они заслужили хотя бы одну бессонную ночь не по собственной инициативе. Гарри посмотрел на неё с удивлением. — Это была шутка? — Не привыкай. После её ухода он поднял шахматного коня и поставил на доску. Затем сел на край кровати. Сон не приходил. За тонкой стеной кто-то прошёл по коридору, внизу закрыли дверь, а позднее послышались шаги Артура, вернувшегося из сарая. Поттер лёг, не раздеваясь, и смотрел на потолок. В памяти возникала не битва, а совсем другой вечер: первый курс, камин в гостиной Гриффиндора, Рон объясняет ему правила волшебных шахмат и сердится, потому что Гарри в третий раз подставляет ладью. «У тебя есть поразительный талант погибать без всякой пользы». Тогда они рассмеялись. Теперь Гарри закрыл рот ладонью, чтобы никто не услышал сорвавшийся звук. Он повернулся к стене и впервые за много недель не стал бороться со слезами. … Утром его разбудил стук в дверь. — Входите. На пороге стояла Джинни. Волосы были собраны в небрежную косу, под глазами залегли тёмные тени. Она уже переоделась, но застегнула мантию неправильно и, похоже, не заметила. — Мама сказала, что ты обещал поговорить. Гарри сел и нащупал очки. — Да. — Тогда одевайся. Здесь я не могу. Она вышла, не дожидаясь ответа. … Через десять минут они шли к фруктовому саду. После ночного дождя трава промокла, и холодная вода быстро пропитала края мантий. Джинни остановилась возле старой яблони. От Норы их закрывали ветви и высокий куст бузины. Некоторое время рыжеволосая ведьма смотрела на поле. Гарри не пытался начать первым. Он понимал: девушка подбирает слова, которые слишком долго приходилось сдерживать. — Я всё ещё злюсь, — сказала она наконец. — Знаю. — Нет, не знаешь. Ты не видел, как мама ждала тебя. Как Гермиона каждое утро спрашивала у Кикимера, ел ли ты. Как папа возвращался с площади Гриммо и говорил, что не смог войти. — Мне жаль. — Мне тоже. Джинни обхватила себя руками. — Я сказала на похоронах, что виню тебя в смерти Рона. — Ты имела право. — Перестань соглашаться со всем, что я говорю. От этого хочется ударить тебя ещё сильнее. — Тогда не буду. — И это тоже раздражает. Несмотря на напряжение, в её голосе на миг появилась знакомая интонация. Гарри почти улыбнулся, но вовремя остановился. — Я действительно винила тебя, — продолжила младшая Уизли. — Иногда до сих пор виню. Не разумом. Разумом я понимаю, зачем ты ушёл в лес. Если бы ты не ушёл, погибло бы гораздо больше людей. — Но Рона это не вернёт. — Да. Она сорвала с ветки мокрый лист и стала рвать его на мелкие части. — Мне было нужно, чтобы виноват оказался кто-то живой. Волан-де-Морт умер. Тот Пожиратель, который взорвал лестницу, тоже. На них нельзя кричать. А ты вернулся. — Я понимаю. — Нет. Но, может быть, когда-нибудь поймёшь. Гарри принял эти слова молча. — Ты ушёл после похорон, — сказала Джинни. — Даже не посмотрел на меня. — Если бы посмотрел, не смог бы уйти. — И это должно меня утешить? — Нет. Это не оправдание. Она бросила остатки листа в траву. — Что случилось с нами? Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Гарри посмотрел на неё. Перед ним стояла не девочка, которая когда-то краснела при его появлении, и не девушка, целовавшая его после победы в квиддич. Война изменила их обоих, а гибель Рона уничтожила последнюю возможность притвориться, будто всё можно вернуть в прежнее состояние. — Я не знаю, — признался он. — Знаешь. Джинни повернулась к нему. — Просто не хочешь произносить. Он отвёл взгляд. В поле за оградой показалась стая ворон. Птицы опустились возле борозды и принялись искать в земле корм. — Я любил тебя, — сказал Гарри. — Любил? — И сейчас люблю. Только… — Не так. Он кивнул. Лицо девушки почти не изменилось. Лишь губы сжались сильнее. — Есть кто-то другой? Гарри не ответил сразу, и этого оказалось достаточно. — Гермиона, — произнесла Джинни. Это не было вопросом. — Да. Рыжеволосая ведьма закрыла глаза. Гарри ждал вспышки, обвинения или пощёчины. Ничего не последовало. — Она знает? — Нет. — Уверен? — Я ей ничего не говорил. — Это не то же самое. Он промолчал. Джинни отошла к дереву и прислонилась плечом к стволу. — Как давно? — Не знаю. Возможно, дольше, чем мне хотелось бы признавать. — Когда Рон был жив? — Да. Она резко вдохнула. Гарри заставил себя не отводить глаз. — Я ничего не делал, — добавил он. — И не собирался. Они были вместе. Ты была со мной. — Но чувствовал. — Да. Несколько секунд Джинни смотрела на него с такой болью, что он предпочёл бы удар. — Значит, всё это время я была… — Нет, — перебил Гарри. — Не говори, что была заменой. Это неправда. То, что я чувствовал к тебе, было настоящим. — Просто оказалось недостаточным. — Оказалось другим. — Какая удобная разница. Он опустил голову. — Прости. — Я пока не могу. — Знаю. — И не говори, что у меня есть право. Я устала от твоего смирения. Гарри стиснул зубы. — Тогда чего ты хочешь от меня? — Чтобы ты хоть раз не стоял передо мной так, словно я выношу тебе приговор! — Голос Джинни повысился. — Разозлись. Возрази. Скажи, что я несправедлива. Сделай хоть что-нибудь, кроме этой проклятой готовности принять любое наказание! — Хорошо! — сорвался он. — Ты несправедлива. Она замолчала. — Я ушёл в лес, потому что иначе Волан-де-Морт продолжил бы убивать вас, — продолжил Гарри. — Я не выбирал между Роном и кем-то ещё. Я пытался дать всем шанс. Я не знал, что лестницу взорвут. Не знал, что он окажется там. И если ты хочешь ненавидеть меня — ненавидь, но не говори, будто я бросил его потому, что мне было всё равно. Джинни побледнела, однако не отвернулась. — Мне не было всё равно, — хрипло добавил юноша. — Он был моей семьёй. Ближе у меня никого не было. — У тебя были мы. — Именно поэтому я пошёл. Между ними осталось несколько шагов. Гарри тяжело дышал; руки были сжаты в кулаки. — Вот, — тихо произнесла девушка. — Наконец-то. — Что? — Наконец-то ты сказал правду, а не то, что, по-твоему, я хотела услышать. Злость сразу оставила его. Осталась усталость. — Я не знаю, как это исправить. — Никак. Рон не вернётся. Мы с тобой не станем прежними. Ничего нельзя исправить так, чтобы всё было как раньше. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Наверное, поэтому я так цеплялась за тебя. Если бы мы снова были вместе, можно было бы представить, что война закончилась и жизнь продолжилась с того же места. — Я тоже об этом думал. — Но ты не вернулся ко мне. — Нет. — И не вернёшься. Гарри не солгал. — Нет. Джинни кивнула. Слёзы всё-таки покатились по её щекам, но голос остался ровным. — Тогда всё. Эти два слова лишили его воздуха. Хотя решение уже было принято, произнесённое вслух оно стало окончательным. — Мне жаль. — Мне тоже. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. — А я не хотела обвинять тебя в смерти брата. У нас обоих получилось не то, чего мы хотели. На этот раз у Гарри вырвался короткий, горький смешок. — Похоже на нас. Джинни тоже едва заметно улыбнулась. Потом выражение её лица снова стало серьёзным. — Я не ненавижу Гермиону. — Я этого не говорил. — Но подумал. Я вижу. Она опустила взгляд. — Не знаю, смогу ли спокойно смотреть на вас, если… если что-то произойдёт. Не сейчас. Может быть, долго не смогу. Но это не её вина. — И не твоя. — Не решай за меня, — напомнила девушка. — Прости. — И хватит извиняться за каждое слово. Они постояли ещё немного. Затем Джинни подошла ближе и обняла его. Не как прежде. В этом прикосновении не было обещания или попытки вернуть утраченное. Только прощание с тем, что могло бы случиться. Гарри осторожно обнял её в ответ. — Я всё ещё злюсь, — произнесла она у его плеча. — Я знаю. — Но уже не хочу, чтобы ты исчез. — Не исчезну. Джинни отстранилась и посмотрела прямо на него. — Не обещай, если не уверен. Гарри вспомнил письма на столе, закрытые двери и недели, проведённые в темноте. — Тогда скажу иначе. Если захочу исчезнуть, сначала сообщу кому-нибудь, где меня искать. — Ужасное обещание. — Пока это лучшее, на что я способен. — Ладно. Для начала сойдёт. Она пошла к дому первой. Гарри задержался возле яблони и впервые за долгое время почувствовал не желание убежать, а страх перед возвращением. Это было неприятно, но страх всё же отличался от пустоты. С ним можно было что-то сделать. … В Норе он прожил ещё три дня. Молли не позволяла ему пропускать обеды, Артур не задавал вопросов, а близнецы разработали сложную систему наблюдения, которую называли «совершенно ненавязчивой». Она заключалась в том, что Фред каждые полчаса случайно оказывался в той же комнате, а Джордж регулярно интересовался, не желает ли Гарри проверить новое средство от похмелья. — Я не пил со вчерашнего дня, — напомнил Поттер. — Именно поэтому испытание будет безопаснее, — объяснил Джордж. — Для тебя, — уточнил Фред. — Не для кухонного потолка. Оба выжили в битве, но прежняя беззаботность не вернулась вместе с ними. Иногда один начинал шутку, а второй не подхватывал её. Порой они одновременно смотрели на пустой стул Рона и сразу находили дело в другом конце кухни. Гарри замечал это, хотя ни один из братьев не говорил о погибшем напрямую. … На третий вечер Джордж всё-таки сел напротив него с шахматной фигурой в руке. Это был белый конь из старого набора. — Нашёл наверху, — пояснил он. — Кажется, Рон украл его у нас лет десять назад. — Рон называл это компенсацией. — За что? — Не помню. Вероятно, за само ваше существование. Фред придвинул третий стул. — Звучит убедительно. Гарри взял фигуру. На основании сохранилась царапина, похожая на букву «Р». — Мама рассказала про Денниса, — сказал он. Близнецы переглянулись. — Мы были там, — тихо ответил Фред. — Почему вы не сказали? — Когда? — спросил Джордж. — На похоронах? Или пока ты запирался от всех? В его голосе не было злости, только усталость. — Он испугался, — продолжил Фред. — Не Рон. Деннис. После первого взрыва парень застыл посреди лестницы. Мы были ниже, слишком далеко. — Рон добрался первым, — добавил второй близнец. — Поставил щит, вытолкнул мальчишку за колонну. Потом ударило ещё раз. Гарри провёл большим пальцем по царапине. — Он что-нибудь сказал? Фред опустил глаза. — Да. Пауза затянулась. — Что? — «Только не говорите Гермионе, что я снова полез без плана». Несколько секунд никто не двигался. Потом Гарри рассмеялся. Звук получился коротким и болезненным, почти сразу перешёл в рыдание. Он закрыл лицо руками. Фред пересел ближе. Джордж положил ладонь ему на спину. — Это точно был он, — выговорил Гарри. — Последние слова могли быть куда внушительнее, — заметил Фред дрогнувшим голосом. — Мы собирались придумать более героическую версию, — добавил его брат. — Но решили, что Рон нас потом достанет. Они сидели втроём, пока за окном не стемнело. В тот вечер Гарри впервые вспоминал друга не только мёртвым. В памяти остались его голос, нелепая последняя просьба и привычка думать о Гермионе даже в тот миг, когда вокруг рушился камень. Боль не уменьшилась. Она просто перестала быть единственным, что осталось от Рона.

***

В среду Гарри отправился к Андромеде Тонкс. Перед трансгрессией он предупредил Молли, Джинни и Кикимера. Хозяйка Норы ничего не сказала, только поправила ему воротник и сунула в руки корзину с пирогом. Джинни кивнула из другого конца кухни. Этого оказалось достаточно. Тедди спал у Андромеды на руках. За несколько месяцев мальчик заметно подрос, хотя всё ещё казался слишком маленьким для количества потерь, связанных с его именем. Волосы младенца были светло-голубыми и постепенно становились сиреневыми. — Он меняет цвет во сне, — сказала Андромеда. — Раньше чаще становились розовыми. На женщине было простое серое платье. После гибели мужа, дочери и зятя она похудела, а в тёмных волосах появились новые седые пряди. Гарри неловко протянул ей корзину. — Миссис Уизли передала. — Значит, мне придётся вернуть посуду и признать, что её пирог лучше моего. — Она на это рассчитывает. Андромеда впервые улыбнулась. Совсем немного. Они прошли в гостиную. На столике лежали детские вещи, пузырьки с зельями и несколько колдографий. На одной Римус Люпин держал новорождённого сына так осторожно, словно ему доверили самое ценное и самое хрупкое существо на земле. Тонкс стояла рядом, растрёпанная и счастливая. Гарри задержал взгляд на фотографии. — Хочешь подержать его? — спросила Андромеда. Он испугался сильнее, чем перед многими сражениями. — Я не уверен, что умею. — Он пока тоже мало что умеет. Найдёте общий язык. Женщина показала, как поддерживать голову младенца, и осторожно передала его крёстному. Тедди проснулся, нахмурился и уставился на Гарри большими карими глазами. Волосы сразу стали зелёными. — Это из-за меня? — спросил юноша. — Вероятно. Или он уже выражает мнение о твоей рубашке. Мальчик ухватился крошечными пальцами за край его мантии. Гарри боялся пошевелиться. — Привет, — сказал он. — Я Гарри. — Полагаю, эту часть он запомнит не сразу. — Да. Я не очень хорошо подготовился. Андромеда отошла к чайнику, оставляя их вдвоём. Поттер посмотрел на крестника. — Твой отец был одним из самых добрых людей, которых я знал, — тихо произнёс он. — Иногда он считал себя трусом, хотя это было неправдой. Он учил меня защищаться от дементоров. Ещё давал шоколад после особенно паршивых дней. Это полезный навык. Шоколад, я имею в виду. Тедди моргнул. Его волосы стали тёмно-русыми, почти как у Римуса. — А мама была храбрее большинства взрослых волшебников и постоянно что-нибудь роняла. Не верь тем, кто расскажет, будто она была изящной. Они просто плохо её знали. Андромеда тихо фыркнула возле окна. — Я всё слышу. — Тогда сможете исправить неточности. Гарри снова посмотрел на ребёнка. — Они очень тебя любили. Я знаю, что этого недостаточно. Но когда ты подрастёшь, я расскажу всё, что помню. И постараюсь быть рядом раньше, чем ты научишься задавать неудобные вопросы. Тедди зевнул. — Кажется, он согласен, — заметила бабушка. — Или считает речь слишком длинной. — Это сын Римуса. Он привык бы к длинным речам. Когда настало время уходить, Гарри не сразу передал ребёнка Андромеде. — Я могу приходить по средам? — спросил он. — Если вы не против. — Можешь приходить в любой день. Но предупреждай заранее. Мне уже хватает одного человека, который меняет цвет волос без спроса. … Возвращаясь в Нору, Гарри впервые думал о следующей неделе не как о чём-то, что придётся пережить. В следующую среду его ждал Тедди. Это было небольшое обязательство, но оно требовало оставаться живым.

***

На площадь Гриммо Поттер вернулся на следующий день. Он сообщил семье точное время, пообещал прислать сову вечером и разрешил Артуру прийти, если письма не будет. Джинни назвала условия чрезмерно торжественными. Молли сказала, что недостаточно строгими. Гарри согласился с обеими. Кикимер появился в прихожей ещё до того, как хозяин успел снять мантию. — Хозяин вернулся один. — Да. Большие глаза домового эльфа сузились. — Хозяин снова намерен запереться? — Нет. — Кикимер уже слышал это слово от хозяина. Обычно оно означает, что хозяин поступит наоборот. — Тогда я постараюсь тебя удивить. Эльф осмотрел его с головы до ног. — Хозяин ел? — Завтракал. — Полностью? — Почти. — Кикимер приготовит обед. — Я не голоден. — Кикимер не спрашивал. Гарри невольно улыбнулся. Сходство с Молли оказалось тревожным. В гостиной на столе лежали письма. Кикимер собрал их в аккуратную стопку и рассортировал по отправителям. Большая часть принадлежала Гермионе. Рядом находились два послания от Макгонагалл, конверт из Министерства и сложенный вчетверо лист без подписи. — Новые приходили? — спросил Гарри. — Мисс Грейнджер отправила ещё три. Профессор Макгонагалл — одно. Молодой мистер Малфой передал записку с филином, который пытался укусить Кикимера. — И кто победил? Домовик оскорблённо выпрямился. — Филин больше не пытается. Записка Малфоя состояла из нескольких строк. «Поттер. Если ты умер после нашей встречи, сообщи об этом. Иначе я буду вынужден предположить, что твоя манера исчезать заразна. Я принял предложение вернуться в Хогвартс. Не потому, что соскучился по тебе. Д. М.» Гарри перечитал послание дважды и положил рядом. Относительно доброжелательная записка от Драко Малфоя всё ещё выглядела подозрительно, но после их разговора под дождём притворяться врагами стало труднее. — Пергамент, — попросил он. Кикимер принёс письменные принадлежности и остался возле стола. «Малфой. Пока жив. В Хогвартс тоже вернусь. Постараюсь пережить твоё общество. И спасибо. Г. П.» Последние два слова Гарри написал после долгой паузы. Отправить записку было легче, чем продолжать избегать человека, который однажды не позволил ему остаться одному на улице. Затем он взял первый конверт Гермионы. Письма располагались по датам. В ранних она рассказывала о Норе, родителях и восстановлении их памяти. Писала, что отец сердится из-за Австралии, мать почти не разговаривает с ней, но они согласились попробовать начать заново. Между строками чувствовалась усталость, которую Гермиона не позволяла себе называть. В следующих посланиях становилось меньше новостей и больше прямых вопросов. «Ты ешь?» «Кикимер говорит, что да, но я ему не верю». «Я не требую разговора. Напиши одно слово, чтобы я знала, что ты жив». Позднее аккуратные строчки начали уходить вниз. «Сегодня я снова написала Рону. Получилось шесть страниц, и четыре из них — обвинения. Наверное, он сказал бы, что даже после смерти не может избежать моих нравоучений». Гарри прикрыл глаза. В памяти сразу прозвучал возмущённый голос друга: «Шесть страниц? Это уже не письмо, а наказание». Он продолжил читать. «Иногда мне кажется, что, если я перестану писать ему, это будет означать, что я согласилась с его смертью. Я понимаю, насколько это нелогично. Не нужно объяснять мне логику. Мне и без того известно, что я веду себя нелогично». Следующий лист был испачкан чернилами. «Я не могу потерять ещё и тебя только потому, что ты решил исчезнуть первым». Гарри отложил пергамент и долго смотрел на свои руки. В груди появилась знакомая тяжесть, но теперь он не ушёл из комнаты и не спрятал письма в ящик. — Кикимер, — позвал он. — Да, хозяин? — Почему ты говорил ей, что я ем? Домовик перестал натирать серебряную рамку. — Иногда хозяин ел. — Иногда — это не то же самое. — Мисс Грейнджер задавала слишком много вопросов. — И ты солгал? — Кикимер давал ответы, которые удерживали мисс Грейнджер от разрушения входной двери. Гарри не нашёл возражений. — Она пыталась? — Три раза. — Понятно. Он развернул чистый лист. Первые строки дались тяжело. «Гермиона. Я жив». Гарри поморщился. Двух слов было недостаточно. Он снова обмакнул перо в чернила. «Я прочитал все твои письма. Должен был сделать это раньше и должен был ответить сразу. Я не отвечал не потому, что мне всё равно. Наоборот. Каждое твоё слово напоминало, сколько боли я причинил тем, что ушёл. Это не оправдание. Я был в Норе. Поговорил с миссис Уизли и Джинни. Сегодня вернулся на площадь Гриммо, но теперь они знают, где я. В среду снова пойду к Тедди. Я тоже писал Рону. Наверное, поэтому понимаю, о чём ты говоришь. Не знаю, готова ли ты меня видеть. Если нет, я пойму. Но больше не оставлю твои письма без ответа. Гарри». Он перечитал написанное. Желание вычеркнуть половину фраз появилось почти сразу. — Хозяин закончил? — спросил Кикимер. — Наверное. Эльф взял письмо и быстро сложил его. — Я ещё не решил, отправлять ли. — Хозяин решал несколько месяцев. — Кикимер. — Письма мёртвым можно хранить, — произнёс домовик, не опуская больших глаз. — Письма живым нужно отправлять. Гарри замер. — Откуда ты знаешь? Кикимер аккуратно запечатал конверт. — Старый хозяин Регулус не отправил много писем. Потом стало поздно. В его голосе не было привычной ворчливости. Гарри вспомнил юношу с семейного древа, погибшего в пещере прежде, чем кто-либо узнал правду о его поступке. — Отправь, — сказал он. Кикимер кивнул и исчез вместе с письмом. Ответ пришёл в тот же вечер. Гарри стоял на кухне и пытался приготовить чай без магии, когда сова ударила клювом в окно. Он впустил птицу и сразу узнал почерк. «Гарри. Одного слова «жив» мне хватило бы неделю назад. Сегодня его недостаточно. Я всё ещё злюсь. Очень. Но готова тебя увидеть. Не завтра. Мне нужно время, чтобы не начать разговор с проклятия. И я рада, что ты был у Тедди. Гермиона». Ниже, почти у самого края, была приписка: «Спасибо, что ответил». Гарри прочёл письмо ещё раз. Потом написал Молли обещанную записку и впервые за много недель лёг спать до полуночи.

***

Переписка продолжалась почти три недели. Сначала они сообщали друг другу только самое необходимое. Гарри писал, что ел, спал и выходил из дома. Гермиона рассказывала о родителях и неудачных попытках объяснить им войну, которую они не помнили. Постепенно письма становились длиннее. Она призналась, что не решила, вернётся ли в Хогвартс. Ей казалось неправильным сидеть за партой после всего, что произошло, но ещё более неправильным — позволить войне отнять у неё последний год обучения. Гарри ответил, что получил такое же предложение и пока не открыл второй конверт Макгонагалл. «Открой», — написала Гермиона. Он открыл. Директор предлагала всем ученикам, пропустившим занятия из-за войны, вернуться первого сентября. Совершеннолетние могли жить вне общежитий, отказаться от некоторых предметов и выбрать дополнительные занятия, необходимые для будущей работы. В конце письма Минерва добавила от себя: «Мистер Поттер, возвращение в школу не исправит прошлого. Тем не менее оно может помочь вам решить, что делать с будущим. Полагаю, профессор Дамблдор сформулировал бы это изящнее. Вам придётся довольствоваться моим вариантом». Гарри усмехнулся и впервые задумался о Хогвартсе без немедленного желания выбросить письмо в камин. … Он ответил согласием через два дня. Гермиона приняла решение на следующий вечер. Драко прислал ещё одну записку, где сообщил, что возвращается под надзором нового преподавателя защиты и не нуждается в торжественной встрече. Гарри пообещал не заказывать оркестр. … По средам он навещал Тедди. Иногда младенец спал всё время, иногда кричал, а однажды превратил волосы в ярко-алые и не менял их несколько часов. Андромеда решила, что это влияние семьи Уизли. Молли назвала такое предположение комплиментом. Гарри дважды обедал в Норе. Джинни разговаривала с ним мало, но уже не уходила, когда он входил в комнату. Во второй раз она попросила передать соль и не отдёрнула руку, когда их пальцы случайно соприкоснулись. Это было небольшое движение, однако Поттер понял, сколько усилий оно ей стоило. С Гермионой он пока общался только на бумаге. В одном письме она спросила: «Ты рассказал Джинни?» Он долго не решался отвечать, но в конце концов написал правду. «Да. Мы расстались. Она догадалась о тебе раньше, чем я успел произнести имя». Ответ пришёл на следующий день. «Мне жаль, что ей больно». Ни вопроса, ни предположения. Гарри не понимал, обрадовало это его или напугало. Он написал: «Я ничего от тебя не жду. И не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной отвечать на то, чего я ещё даже не сказал». На этот раз сова вернулась только через три дня. «Тогда скажи это лично. Не в письме». Гарри несколько минут смотрел на одну строчку. Затем перевернул пергамент и написал адрес и время.

***

Гермиона пришла во вторник незадолго до полудня. Гарри услышал звонок, хотя Кикимер мог впустить её сам. Несколько секунд он стоял посреди кухни, глядя на дверь. Потом снял передник, который домовик заставил его надеть во время приготовления пирога, поправил рубашку и пошёл открывать. Гермиона ждала на крыльце. На ней была светлая блузка, тёмная юбка и тонкая мантия, перекинутая через руку. Волосы она пыталась собрать, но несколько прядей уже выбились и лежали на щеках. В руках девушка держала небольшую сумку. Они смотрели друг на друга дольше, чем позволяла обычная встреча. — Привет, — сказал Гарри. — Привет. — Ты нашла дом. — Я бывала здесь раньше. — Да. Глупое замечание. — Немного. Знакомая сухость в её голосе неожиданно успокоила его. — Войдёшь? — Если именно для этого ты меня пригласил. Гермиона переступила порог. Кикимер появился в конце коридора, поклонился и забрал её мантию. — Мисс Грейнджер будет обедать. — Я ещё не решила, — возразила она. — Будет, — повторил домовик и направился к кухне. — Он стал похож на миссис Уизли, — заметила девушка. — Я стараюсь не говорить этого при нём. Или при ней. В кухне стояли две чашки, чайник и слегка подгоревший пирог. Гермиона осмотрела выпечку. — Это сделал Кикимер? — Я. — Тогда выглядит замечательно. — Настолько плохо? — Я хотела поддержать тебя. — Получилось неубедительно. На этот раз она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но напряжение между ними ослабло. Они сели напротив друг друга. Кикимер налил чай, поставил на стол тарелки и исчез после предупреждения, что вернётся проверить, поел ли хозяин. Несколько минут Гарри и Гермиона говорили о безопасных вещах: о её родителях, о письме Макгонагалл, о новых правилах в Хогвартсе. Девушка сообщила, что собирается продолжить занятия по чарам, трансфигурации, зельям, защите и древним рунам. Поттер предположил, что это почти прежнее расписание. — Я отказалась от арифмантики, — возразила она. — Значит, война действительно тебя изменила. — Не настолько, чтобы я перестала готовиться заранее. — Этого я и боялся. Разговор снова оборвался. Гермиона провела пальцем по краю чашки. — Ты выглядишь лучше, — сказала она. — Это очень осторожная формулировка. — Хорошо. Ты всё ещё выглядишь ужасно, но уже не так, будто собираешься умереть назло окружающим. — Гораздо честнее. Она подняла глаза. — Ты правда хотел? Гарри перестал улыбаться. — Не совсем. Я не планировал ничего делать. Просто не видел причины особенно стараться жить. — Это почти то же самое. — Теперь знаю. — Что изменилось? Он задумался. — Молли. Разговор с Джинни. Фред и Джордж рассказали, как погиб Рон. Потом я увидел Тедди. — Как он? — Меняет волосы и осуждает мои рубашки. — Разумный ребёнок. — Андромеда сказала то же самое. Гермиона улыбнулась, однако при имени Рона её взгляд изменился. — Что рассказали близнецы? Гарри поведал о Деннисе Криви и последней просьбе друга. Девушка слушала неподвижно, прижав пальцы к губам. Когда он закончил, она рассмеялась сквозь слёзы. — Конечно, — выдохнула Гермиона. — Конечно, он сказал именно это. — Ты бы действительно его отчитала? — Ужасно. Сначала обняла бы, а потом отчитала. Она вытерла щёки. — Почему мне никто не рассказывал? — Наверное, не знали как. — А теперь знают? — Нет. Просто я наконец спросил. Некоторое время они молчали. — Я принесла кое-что, — произнесла Гермиона. Она открыла сумку и достала связку пергаментов, перетянутую синей лентой. — Письма Рону? Девушка кивнула. — Я не собиралась их показывать. Но потом ты написал, что тоже с ним разговариваешь. — Они у меня наверху. — Я не хочу читать. — И я не стану читать твои. Она положила свёрток на колени. — В одном письме я написала, что ненавижу его. В другом — что всё ещё жду, когда он вернётся и скажет, что мы неправильно поняли. А потом писала о тебе. Гарри напрягся. — Что именно? — Что ты исчез. Что я злюсь. Что не понимаю, почему мне так страшно. — Гермиона… — Ты пригласил меня, чтобы говорить честно. — Да. — Тогда не останавливай меня, когда становится неудобно. Он кивнул. — Хорошо. Она глубоко вдохнула. — Я любила Рона. — Знаю. — Нет, позволь мне договорить. Я не уверена, что мы сумели бы быть вместе. Мы только начали понимать, что между нами происходит. Возможно, через месяц поссорились бы так, что не разговаривали до Рождества. Возможно, поженились бы. Я никогда не узнаю. Голос девушки дрогнул, но она продолжила: — Из-за этого всё ещё сложнее. Я потеряла не только его. Я потеряла будущее, которое даже не успела выбрать. — Мне жаль. — Мне тоже. Но любовь к нему не превратилась в обещание умереть следом. Гарри вспомнил слова Молли. — Она сказала почти то же самое. — Кто? — Миссис Уизли. Что мы не обязаны провести жизнь у его могилы. Гермиона закрыла глаза. — Не представляю, как она смогла это произнести. — Ей было больно. — Конечно. — Но она не стала лгать, чтобы мне стало легче. Девушка посмотрела на связку писем. — Я боялась приезжать. — Почему? — Потому что не знала, что почувствую, когда тебя увижу. — И что чувствуешь? — Злость. — Это я заметил. — Облегчение. Ты здесь, сидишь напротив и пытаешься накормить меня подгоревшим пирогом. Значит, хотя бы сегодня ты не исчез. — Я обещал. — Ты обещал не оставлять письма без ответа. — Тогда могу написать записку из соседней комнаты. — Не смешно. Но уголок её рта дрогнул. Гарри сжал чашку обеими руками. — Я поговорил с Джинни. — Ты писал. — Она знает о тебе. Гермиона побледнела. — Что именно? — Что я тебя люблю. В комнате стало очень тихо. На улице проехала магловская машина; звук мотора быстро стих. Гарри заставил себя продолжить: — Я не сказал это, чтобы получить ответ. Ты ничего мне не должна. Я понимаю, что Рон… — Не используй его как стену. Он замолчал. — Что? — Ты всё время ставишь Рона между нами, — сказала Гермиона. — Будто он может решить за меня. Или за тебя. Или запретить нам чувствовать что-либо, кроме горя. — Я не хочу предавать его. — И я не хочу. Но мы не предаём его тем, что говорим правду. Гарри встал и отошёл к окну. На площади женщина выгуливала маленькую белую собаку. Обычный день продолжался в нескольких метрах от дома, где двое людей пытались понять, имеют ли право на будущее. — Я любил тебя, когда он был жив, — сказал Поттер, не оборачиваясь. — Знаю. Он резко повернул голову. — Откуда? — Я не знала наверняка. Но иногда замечала. — Почему ничего не сказала? — Потому что была трусихой. Потому что рядом был Рон. Потому что рядом была Джинни. Потому что шла война и нам постоянно приходилось решать более срочные вопросы. — Например, как не умереть. — Это занимало неприлично много времени. Гарри почти улыбнулся. — Когда всё началось? — спросила она. — Не знаю. Может быть, на четвёртом курсе, когда ты одна не отвернулась от меня. Может быть, позже. Я привык, что ты всегда рядом, и долго не понимал, что это значит. Потом стало слишком поздно разбираться. — Ты любил Джинни? — Да. — Одновременно? — Наверное. По-разному. Гермиона нахмурилась, словно столкнулась с задачей без единственного правильного решения. — Это кажется нечестным. — Знаю. — Но, вероятно, люди действительно способны любить больше одного человека. — Ты говоришь о Роне? Она посмотрела прямо на него. — И о тебе. Гарри перестал дышать. Гермиона поднялась. Связка писем осталась на стуле. — Я не знаю, когда это изменилось, — произнесла она. — Не знаю, любила ли тебя раньше и просто называла это дружбой. Не знаю, появилось ли это после смерти Рона, когда страх потерять тебя стал сильнее всего остального. Я пыталась разобраться, но каждый ответ казался предательством кого-нибудь. — Гермиона, тебе не нужно… — Нужно. Я не хочу, чтобы ты снова ушёл, решив, будто молчание меня защищает. Она подошла ближе. — Когда ты не отвечал, я представляла худшее. Что однажды Кикимер откроет дверь и скажет, что опоздал. Что мне придётся прийти к миссис Уизли и сообщить ей ещё об одной смерти. И больше всего я боялась не этого. — А чего? — Что ты жив, но больше не хочешь, чтобы я была частью твоей жизни. Лицо Гарри исказилось. — Я хотел этого слишком сильно. Поэтому и ушёл. — Это одна из самых нелепых вещей, которые ты когда-либо делал. — Список довольно длинный. — Исчезновение занимает первое место. Полёт на машине до Хогвартса теперь только второе. — Машиной управлял Рон. — Ты сел рядом. Им обоим стало тяжело после этих слов. Гермиона опустила взгляд, но не отошла. — Вот так будет всегда? — спросил Гарри. — Мы заговорим о чём-нибудь и вспомним его? — Наверное. — А если я не смогу это выдержать? — Тогда скажешь. Я тоже скажу, если не смогу. — А если мы совершаем ошибку? — Мы ещё ничего не совершили. — Я признался тебе в любви. — Это не ошибка. Это утверждение. — Очень по-твоему. — Я старалась. Он смотрел на неё, не зная, можно ли сделать шаг вперёд. Гермиона находилась достаточно близко, чтобы он различал золотистые крапинки в её глазах, но между ними всё ещё оставалось расстояние. — Я не хочу заменять Рона, — сказал Гарри. — Ты не сможешь. Ответ причинил боль, хотя был необходим. — И я не хочу, чтобы ты заменяла мне всё, что я потерял. — Не стану. Я не Сириус, не твои родители и не Рон. Я могу быть только собой. — Этого всегда было достаточно. Гермиона отвела взгляд. Слёзы снова блеснули на ресницах. — Тогда почему ты оставил меня? — Потому что испугался. — Чего? — Что однажды скажу тебе всё это, а ты посмотришь на меня так, будто я отнял у него что-то последнее. Она покачала головой. — Я не принадлежала Рону. — Знаю. — И всё-таки говоришь так, словно принадлежала. Гарри закрыл глаза. — Я не умею думать об этом правильно. — Тогда не пытайся быть правильным. Попробуй быть честным. Он открыл глаза. — Хорошо. Я люблю тебя. Любил до битвы. Любил, пока ты была с ним. Ненавидел себя за это и надеялся, что чувство пройдёт. После его смерти стало хуже, потому что к любви добавилась вина. Когда ты писала, мне хотелось ответить сразу и одновременно сжечь каждое письмо. Я думал, что, если подпущу тебя близко, предам его. А потом понял, что уже предаю тебя, оставляя одну. Гермиона слушала неподвижно. — Я не знаю, могу ли быть с тобой, — продолжил Гарри. — Сейчас я едва умею быть один. Не знаю, что произойдёт в Хогвартсе, как отреагирует Джинни и сколько раз мы оба пожалеем об этом разговоре. Но я больше не стану лгать, будто ничего не чувствую. Гермиона вытерла слезу. — Теперь моя очередь? — Если хочешь. — Не хочу. Но, кажется, должна. Она подошла ещё на шаг. — Я люблю тебя. И я всё ещё люблю Рона. Одно не уничтожает другое, хотя иногда мне хотелось бы, чтобы всё было проще. Я не готова назвать то, что происходит между нами. Не готова обещать, что завтра не испугаюсь. И не хочу, чтобы мы делали друг из друга лекарство. — Согласен. — Ты ещё не слышал условия. — Конечно, есть условия. — Не исчезать. Не решать за меня. Не скрывать, если становится плохо. И не изображать, будто всё прекрасно, только чтобы я не волновалась. — Это четыре. — Я не говорила, что условие одно. — Тогда у меня тоже есть. Она вопросительно подняла брови. — Ты не обязана быть сильной всё время. И можешь говорить, что скучаешь по нему. Даже если мы… — Гарри запнулся. — Даже если между нами что-нибудь будет. — Хорошо. — И ещё: иногда я не смогу говорить. — Тогда просто скажи, что не можешь. — Это всё равно разговор. — Одно предложение ты выдержишь. Он вздохнул. — Я успел забыть, насколько ты требовательна. — Неправда. Я напоминала об этом в каждом письме. Они улыбнулись одновременно. Улыбки получились осторожными и сразу исчезли, но после них стало легче дышать. — Что теперь? — спросил Гарри. — Не знаю. — Поразительно. — Не привыкай. Он протянул руку, однако остановился, не коснувшись её. Гермиона посмотрела на его пальцы. — Можно? — спросил он. Вместо ответа девушка сама вложила ладонь в его руку. … Они перешли в гостиную и сели на диван. Между ними оставалось небольшое расстояние, но руки они не разняли. Разговор продолжился уже без прежней резкости. Гермиона рассказала, как родители заново учатся ей доверять. Гарри признался, что боится возвращаться в Хогвартс и увидеть места, связанные с погибшими. Они договорились ехать первого сентября вместе, хотя ни один не назвал это обещанием. Кикимер принёс обед и не выразил удивления, заметив их сцепленные пальцы. Только поставил тарелки и сообщил, что подгоревший пирог будет уничтожен в интересах безопасности. Когда стемнело, Гермиона подошла к камину, но не взяла летучий порох. Гарри стоял рядом. За несколько часов они так и не решили, кем стали друг для друга. Дружбой происходящее уже не ограничивалось, а для начала новой жизни оба были слишком напуганы. — Мне пора, — сказала она. — Знаю. — Я напишу, когда доберусь. — Или можешь вернуться завтра. Гермиона подняла на него глаза. — Это приглашение? — Попытка не исчезать. — Тогда я подумаю. Она не двигалась. Гарри тоже. — Ты всё ещё боишься? — спросила девушка. — Да. — Я тоже. — Очень обнадёживает. — По крайней мере, честно. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В лице Гермионы Гарри видел усталость, следы недавних слёз и ту же растерянность, которую чувствовал сам. Никакого обещанного счастья за признанием не последовало. Рон оставался мёртв. Джинни всё ещё было больно. Впереди ждали Хогвартс, восстановление и множество разговоров, к которым они не были готовы. Но Гермиона стояла перед ним. Живая. Не воспоминание и не часть утраченного прошлого. И когда Гарри всё-таки поднял руку и коснулся её лица — осторожно, почти не веря, что имеет право, — Гермиона задрожала всем телом. Не от страха. От того, как долго ждала этого — и как сильно боялась. — Прости меня, — выдохнул он. — Только если ты перестанешь исчезать, — шепнула она. Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. — Тогда придётся очень постараться. — Придётся, — ответила девушка, и голос у неё тоже дрогнул. А потом Гарри поцеловал её. Не как в романах. Неуверенно. Не красиво. Не так, будто знает, что делает. Скорее так, будто после месяцев тьмы вдруг нащупал что-то живое и боится спугнуть. Поцелуй вышел коротким, дрожащим, солёным от слёз и таким осторожным, словно любое лишнее движение могло всё разрушить. Но когда он отстранился, Гермиона не дала ему уйти далеко. Сама потянулась к нему снова. Потому что в этом было не счастье. Пока ещё нет. В этом была правда. Горькая. Запоздалая. Невыносимая. И всё-таки это была любовь.