Глава 8. Часть 1. То, что остаётся.

За первые три недели сентября расписание успело стать привычным. По утрам в Большом зале звенела посуда, первокурсники путали кабинеты, старшие торопливо дописывали эссе, а над столами поднимался гул голосов. После завтрака ученики расходились на занятия, зажимая под мышками книги и свитки. Преподаватели делали замечания, снимали баллы и задавали домашнюю работу с прежней строгостью. Со стороны всё выглядело почти нормально. Однако стоило задержаться в зале или присмотреться к старшекурсникам, чтобы заметить перемены. После резкого звука кто-нибудь обязательно вздрагивал. Несколько учеников садились только спиной к стене. На первых уроках защитные заклинания давались хуже тем, кто применял их во время битвы: палочки дрожали, движения становились резкими, а простая демонстрация порой заканчивалась приступом паники. Первокурсники не всегда понимали причины. Они видели лишь то, что старшие разговаривают тише, слишком внимательно следят за дверями и иногда замолкают посреди фразы. Семикурсники старались не объяснять. Большинство из них ещё сами не научились говорить о пережитом без ощущения, будто снова оказываются среди вспышек заклятий и расколотого камня. Учёба не уменьшала боль, но придавала дням понятную форму. После завтрака следовал урок, затем второй, обед, библиотека, собрание старост, ужин и ночной обход. Гарри не требовалось решать, ради чего вставать утром. Достаточно было вспомнить, что через двадцать минут Макгонагалл проверит домашнее задание по Трансфигурации, а после занятий его ждут первокурсники, снова перепутавшие лестницы. К обязанностям старосты школы он не привык. Они просто заняли свободное время между уроками и редкими часами сна. Сначала всё ограничивалось обычными происшествиями: потерянной сумкой, спором из-за места за столом или двумя второкурсниками, решившими проверить, можно ли проехать по перилам мраморной лестницы на щите. Затем появились случаи, о которых предупреждала мадам Помфри. Ученики, не способные спать без зажжённого света. Панические приступы после громких хлопков. Неконтролируемые выбросы магии. Драки, начинавшиеся из-за неосторожного слова и заканчивавшиеся признанием, что один из участников потерял отца, мать или старшего брата. Оуэн Харпер по-прежнему боялся темноты. Профессор Стебль разрешила оставить возле его кровати зачарованную лампу, а мадам Помфри подобрала лёгкое успокоительное зелье. Через неделю мальчик впервые самостоятельно прошёл от библиотеки до пуффендуйской гостиной после наступления сумерек. На следующий день он остановил Гарри в коридоре и сообщил об этом таким будничным тоном, словно речь шла о выполненном задании. — Я вчера дошёл сам. — До гостиной? Оуэн кивнул. — Свет ещё горел, когда я лёг. — Ничего страшного. — Соседи не смеются. — Если начнут, скажи Ханне. Мальчик помедлил. — Или вам? — Или мне. Оуэн ушёл на урок. Гарри ещё некоторое время смотрел ему вслед. Раньше подобная победа показалась бы слишком маленькой, чтобы её замечать. Теперь он понимал: иногда несколько пройденных в темноте коридоров значат для человека больше выигранной битвы. … Гермиона справлялась с обязанностями лучше. Она переделала расписание обходов, добилась, чтобы никто из старост не дежурил две ночи подряд, и завела журнал происшествий. В нём не указывались подробности личных разговоров — только дата, имя ученика и то, к какому преподавателю его направили. Эрни Макмиллан сначала предлагал фиксировать все нарушения, но после продолжительного спора согласился, что ночная паника и попытка пробраться на кухню требуют разных записей. … Драко Малфой вёл себя неожиданно сдержанно. Он снимал баллы редко, младших слизеринцев не запугивал и за первые недели дважды сам отводил учеников в больничное крыло. При этом бывший враг продолжал разговаривать так, словно каждое проявление доброжелательности угрожало его репутации. Однажды во время вечернего обхода Гарри встретил его возле лестницы. Малфой стоял рядом с третьекурсником, у которого неконтролируемо искрилась палочка. Мальчик прижимал руку к груди и пытался дышать. — Он не ранен, — сообщил Драко. — Но если продолжит размахивать палочкой, скоро это изменится. Гарри присел возле ученика. — Посмотри на меня. Медленный вдох. Потом выдох. — Я уже сказал ему то же самое, — раздражённо заметил слизеринец. — Тогда почему продолжаешь говорить? — Потому что молчание помогает ещё хуже. Через несколько минут дыхание мальчика выровнялось, искры исчезли. Драко отвёл его к профессору Стебль, а на следующее утро сделал вид, будто ничего особенного не произошло. Гарри не пытался называть это дружбой. Одного разговора под дождём и нескольких спокойных встреч было недостаточно, чтобы забыть школьные годы. Но сохранять прежнюю ненависть становилось всё труднее. Малфой не просил прощения и не изображал героя. Он просто начал принимать решения, которых прежний Драко, вероятно, не принял бы. Невилл Долгопупс тоже изменился. Его не назначили старостой, однако младшие гриффиндорцы обращались к нему едва ли не чаще, чем к Гарри и Гермионе. Долгопупс хорошо помнил собственные школьные страхи и никогда не смеялся над чужой неуверенностью. Если первокурсник боялся отвечать у доски, Невилл объяснял материал после занятия. Если кто-то терялся возле лестниц, провожал до нужного кабинета, даже рискуя опоздать сам. На уроках Травологии он помогал профессору Стебль с младшими курсами. Стоило ему войти в теплицу, как прежняя неловкость почти исчезала. Руки двигались уверенно, объяснения становились точными, а самые опасные растения почему-то вели себя рядом с ним спокойнее. — Ты собираешься преподавать? — спросил Гарри однажды после занятия. Невилл посмотрел на него так, будто вопрос застал врасплох. — Я? — Нет, мимбулус мимблетония у тебя за спиной. Долгопупс усмехнулся. — Не знаю. Профессор Стебль предложила остаться помощником после экзаменов. — И что ты ответил? — Что подумаю. — Значит, согласишься. — Почему? — Потому что у тебя было то же лицо, что у Гермионы перед составлением нового расписания. — Это оскорбление? — Пока не решил. Невилл рассмеялся. Гарри поймал себя на мысли, что этот звук больше не напоминает смущённый смешок мальчика, постоянно ожидавшего неудачи. Перед ним стоял человек, способный признать страх и всё равно сделать необходимое. … По вечерам староста школы обходил коридоры. Иногда вместе с Гермионой, иногда с Дином, Парвати или кем-то из старост других факультетов. В пустующих переходах слышались шаги, редкие голоса за закрытыми дверями и потрескивание факелов. После первых дней Гарри перестал хвататься за палочку при каждом шорохе, хотя резкие звуки всё ещё заставляли напрягаться. Однажды он понял, что целых десять минут шёл, не проверяя пространство впереди и за спиной. Осознание не принесло облегчения. Наоборот, Гарри остановился возле окна, испугавшись собственной невнимательности. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: в школе больше нет Пожирателей смерти, а за ближайшей дверью находится пустой кабинет Истории магии. Тело начинало понемногу отказываться от постоянной готовности к нападению. Разум всё ещё считал это опасным.

***

С Гермионой складывалось сложнее. Она не избегала его открыто, не разговаривала холодно и не отказывалась от совместных дежурств. Но за завтраком всё чаще садилась рядом с Джинни или Невиллом, после уроков уходила в библиотеку, а во время обходов говорила преимущественно о делах. Если Гарри пытался заговорить о них, девушка отвечала честно, однако вскоре находила причину сменить тему. Он не понимал, было ли это обещанным не торопиться или постепенным отступлением. Спрашивать боялся. После недель молчания на площади Гриммо Гарри обещал не исчезать, но теперь обнаружил другой способ прятаться: находиться рядом и делать вид, будто не замечаешь расстояния. Гермиона тоже замечала. Иногда их взгляды встречались за столом, и девушка задерживалась всего на секунду дольше, чем требовалось. Порой прикасалась к его руке, передавая книгу. Эти короткие мгновения не позволяли решить, что всё закончилось, но и не давали понять, куда они движутся.

***

В середине сентября Гарри поднялся в совятню. Требовалось отправить Макгонагалл записку о замене дежурства, однако перед входом он услышал шорох пергамента и остановился. Гермиона стояла возле окна спиной к двери. Рядом на каменном выступе лежали несколько писем, аккуратно перевязанных выцветшей лентой. Она перечитала верхний лист, сложила его и на мгновение прижала к груди. Затем убрала в сумку, не привязывая к лапе совы. Гарри сразу понял, кому предназначалось письмо. Она продолжала писать Рону. Не потому, что ждала ответа или отказывалась признавать смерть. Просто некоторые слова невозможно произнести перед живым человеком. На бумаге они не требовали объяснений, не вызывали чужой боли и не меняли отношений, к которым оба ещё не готовы. Гарри бесшумно отступил и спустился по лестнице. Он не прочёл ни строчки, но всё равно чувствовал себя виноватым, словно случайно открыл чужой дневник. Всю ночь перед глазами возникали выцветшая лента и ладонь Гермионы, прижимавшая письмо к груди. Ревность тоже была. Тихая, постыдная и лишённая смысла. Он ревновал живую девушку к погибшему другу, а затем ненавидел себя за это. Гарри хотел, чтобы Рон был здесь, чтобы снова сидел между ними, спорил и мешал любому разговору дойти до конца. Одновременно юноша хотел иметь право любить Гермиону, не чувствуя себя вором. Два желания не отменяли друг друга. От этого становилось только тяжелее.

***

В конце третьей недели сентября Макгонагалл объявила, что межфакультетский турнир по квиддичу состоится. Если капитаны успеют собрать команды и подготовиться, первый матч пройдёт в середине октября. За столами заговорили сразу. Младшие ученики обрадовались, старшие переглядывались осторожнее. Для одних квиддич означал обычный школьный сезон. Для других — возвращение к тому, чем они занимались до войны. Гарри сидел неподвижно. Он не летал с весны предыдущего года, если не считать побега из Малфой-мэнора и битвы семи Поттеров. Эти полёты не имели ничего общего со спортом. Метла давно перестала ассоциироваться только со свободой. Джинни посмотрела на него через стол. — Макгонагалл предложит тебе вернуть капитанство. — Почему не тебе? — Потому что последним официальным капитаном был ты. — Тебе лучше удавалось не пропускать матчи. — Тебя обычно пытались убить. Это уважительная причина. — Обычно? — Иногда ты пропускал из-за собственных глупостей. После ужина директриса действительно попросила Гарри задержаться. — Команда Гриффиндора нуждается в капитане, — сказала она. — Вы занимали эту должность на шестом курсе. — От которого я почти ничего не помню, кроме криков. — Ваша манера руководства была далека от безупречной, но команда функционировала. — Потрясающая рекомендация. Макгонагалл подняла бровь. — Вы согласны? Гарри посмотрел на поле за окном. В памяти возникли трибуны, развевающиеся флаги и Рон у колец. Друг всегда нервничал перед матчами, говорил слишком много и до последней минуты был уверен, что опозорится. — Только если Джинни поможет, — сказал он. — Мисс Уизли уже согласилась стать заместителем капитана. — Вы спросили её первой? — Я предпочитаю заранее предусматривать очевидные условия.

***

На следующий день Гарри и Джинни встретились на поле. Трибуны после ремонта выглядели почти как прежде, но несколько досок были светлее остальных, а на одной из башен ещё оставались следы восстановительных чар. Рыжеволосая охотница принесла ящик с мячами и список кандидатов. — Значит, снова будешь орать на всех? — Я никогда не орал. — На шестом курсе тебя было слышно возле теплиц. — Команда плохо слушала. — Команда прекрасно слушала. Просто капитан считал, что громкость заменяет план. — Ты согласилась мне помогать только ради критики? — В основном. Они разделили обязанности. Гарри оценивал ловцов и вратарей, Джинни — охотников и загонщиков. Разговор получался неожиданно спокойным. За последние недели между ними установилась осторожная граница: они могли обсуждать занятия, квиддич и обязанности старосты, но не касались прошлого без необходимости. — Гермиона придёт? — спросила Джинни, просматривая список. — Не знаю. — Ты не пригласил? — Она знает об отборе. Рыжеволосая девушка подняла глаза. — Это не ответ. — Не хотел давить. — Иногда ты используешь осторожность как ещё один способ ничего не делать. — Вы с ней обсуждали мои недостатки? — Для этого не нужен отдельный разговор. Он решил не спорить.

***

Отбор назначили на субботу. Утро выдалось холодным, но дождя не было. На поле собрались около сорока учеников. Некоторые выглядели уверенно, другие держались в стороне и наблюдали. Несколько младших пришли только ради возможности увидеть Гарри на метле. Он остановился перед кандидатами. — Сразу договоримся. Если вы пришли просто полетать и потом рассказывать друзьям, что Поттер лично выдал вам метлу, можете уходить. Остальные разделитесь по позициям. Толпа задвигалась. Один пятикурсник начал громко рассказывать о «врождённой способности к игре», двое претендентов на место загонщика едва не поспорили из-за бладжера, до которого ещё не успели добраться. Джинни встала рядом. — То самое выражение лица. — Какое? — Капитанское. Сейчас ты начнёшь ненавидеть всех. — Уже начал. — Значит, действительно вернулся. Последние слова прозвучали без насмешки. Гарри посмотрел на неё, но девушка уже отвернулась к кандидатам. … Испытания начались с охотников. Несколько шестикурсников показали хороший результат. Четверокурсница по имени Мара Фоули уверенно держалась на поворотах и трижды забросила квоффл через кольцо с дальней позиции. Двое старших мальчиков, слишком занятых соперничеством, едва не столкнулись в воздухе. — Вы оба не видите друг друга или решили разбиться одновременно? — крикнул Гарри. Один из них хотел ответить, но передумал. — Тише, капитан, — сказала Джинни. — Тебя опять услышат в теплицах. — Тогда пусть приходят болеть. … Вратарей проверяли дольше. Место Рона оставалось свободным, и каждый новый кандидат невольно сравнивался с ним. Гарри понимал, что это несправедливо, но ничего не мог поделать. Один слишком рано бросался к левому кольцу. Другой хорошо отражал простые мячи, но терялся после обманного манёвра. Третьекурсник по имени Томас Элдер оказался ниже остальных и едва доставал до перекладины, зато следил за квоффлом внимательнее старших. — Ещё раз, — распорядился Гарри. После пятой попытки Томас отбил три броска подряд. — Он хорош, — сказала Джинни. — Маленький. — Ты в его возрасте был ещё меньше. — Я был ловцом. — И постоянно бросался на предмет размером с грецкий орех. Не лучший пример благоразумия. Томаса включили в запасной состав. Основным вратарём стал шестикурсник, достаточно спокойный, чтобы не поддаваться на обманные движения. … Ловцов Гарри проверял сам. Когда он поднялся в воздух, холодный ветер ударил в лицо. Метла подчинилась первому движению, и на несколько секунд всё сузилось до скорости, расстояния и направления. Здесь не требовалось подбирать слова, угадывать чужие чувства или объяснять собственные. Нужно было видеть поле и вовремя поворачивать. Учебный снитч ушёл влево. Один из кандидатов не заметил золотую вспышку, и Гарри машинально рванул следом. Только через мгновение вспомнил, что не проходит испытание. Он выровнял метлу. Сердце билось слишком быстро. В памяти возникли прежние матчи: крики с трибун, Вуд, размахивающий руками, Гермиона с шарфом Гриффиндора, Джинни в воздухе. И Рон возле колец — бледный от волнения, а после удачного отражения сияющий так, будто только что выиграл чемпионат мира. — Гарри! Голос Джинни вернул его к настоящему. Кандидат едва не врезался в боковую башню. — Выравнивай метлу! — крикнул капитан. Юноша успел повернуть. Отбор продолжился. … Через несколько часов они объявили состав. Разочарованные ученики ушли с поля, остальные задержались для короткого разговора. Гарри смотрел на новые лица и испытывал неожиданную нежность к их серьёзности. Для этих школьников место в команде было важнейшим событием осени. В этом не было ничего героического или трагического. Только спорт, надежда и желание победить. Именно поэтому всё происходящее имело значение. Гермиона на отбор не пришла. Гарри старался не замечать, но всё равно несколько раз посмотрел в сторону трибун. После ужина он нашёл её в библиотеке. Девушка сидела за дальним столом возле окна, склонившись над книгой. Рядом лежали несколько томов, пергаменты и связка писем с выцветшей лентой. Гарри остановился возле стеллажа. Затем заставил себя подойти. — Ты пропустила великое событие. Гермиона подняла голову. — Какое именно? — Полдня ученики пытались сломать себе шеи ради места в команде. Уголок её рта дрогнул. — Значит, всё как обычно. — Почти. Она снова посмотрела в книгу. Пауза стала слишком заметной. Гарри перевёл взгляд на письма. Гермиона машинально накрыла их ладонью. Не резко, но достаточно ясно. — Я видел тебя в совятне, — сказал он. Девушка замерла. — Когда? — На прошлой неделе. — Ты читал? — Нет. Я даже не вошёл. — Но понял. — Да. Гермиона опустила глаза. — Почему ничего не сказал? — Это было не моё дело. — А сейчас? — Сейчас ты отдаляешься, а я делаю вид, что не замечаю. Она закрыла книгу. — Я не пытаюсь отдаляться. — Тогда что происходит? — Не знаю. Ответ прозвучал раздражённо, и Гермиона сразу поморщилась. — Прости. — Не извиняйся за то, что не знаешь. — Ты сам едва научился это признавать. — Поэтому узнаю. В другом конце библиотеки мадам Пинс сделала замечание нескольким ученикам. Гарри отодвинул стул и сел напротив. Гермиона продолжала держать ладонь на письмах. — Я пишу Рону почти каждый день, — призналась она. — Иногда всего одну строчку. Иногда несколько страниц. — Я тоже писал ему летом. — Но перестал. — Не совсем. Письма лежат в чемодане. Она подняла глаза. — Ты привёз их? — Кикимер решил, что они могут понадобиться. — Он был прав. — Не говори ему. Станет невыносимым. Слабая улыбка появилась и исчезла. — С Роном проще, — произнесла девушка после паузы. Гарри почувствовал боль, но заставил себя не отводить взгляд. — Потому что он не ответит? — Потому что с ним мне не нужно быть осторожной. Я могу написать, что ненавижу его за смерть. Что скучаю. Что злюсь на себя. Что люблю тебя и не понимаю, как это возможно. Её голос дрогнул на последних словах. — Он не перебьёт. Не разозлится. Не уйдёт раньше, чем я закончу. Не посмотрит на меня так, будто я только что разрушила всё, что между нами было. — А я могу. — Ты живой. Два слова прозвучали почти как обвинение, хотя Гермиона не вкладывала в них злости. — С тобой нужно оставаться в настоящем, — продолжила она. — Слушать ответ. Принимать последствия. А письма Рону ничего от меня не требуют. — Кроме того, чтобы продолжать их писать. Она сильнее сжала ленту. — Это ужасно? — Нет. — Ты ревнуешь? Гарри мог солгать. Раньше он именно так и поступил бы. — Иногда. Гермиона побледнела. — Прости. — Не за что. Я ненавижу себя за это, потому что хочу, чтобы он был жив. Но одновременно хочу иметь право быть рядом с тобой. — Ты имеешь. — Не уверен. — А я уверена. Он посмотрел на неё. — Тогда почему ты всё время уходишь? Гермиона закрыла глаза. — Потому что боюсь, что однажды выберу настоящее и тем самым оставлю его в прошлом. — Он уже в прошлом. Она вздрогнула. Гарри сразу пожалел о резкости. — Я не имел в виду… — Нет. Ты прав. Девушка быстро вытерла щёку. — Именно поэтому так больно. Гарри протянул руку, но остановился, не дотронувшись до писем. — Я не хочу, чтобы ты переставала ему писать. — Правда? — Правда. Хочу только, чтобы тебе не приходилось прятать это от меня. Гермиона посмотрела на его ладонь и сама вложила в неё пальцы. — Я не прятала. Просто не знала, как объяснить. — Можешь не объяснять всё сразу. — Это говоришь ты? — Кингсли, Молли и ты повторяли достаточно часто. Что-то запомнилось. Она тихо рассмеялась. Мадам Пинс посмотрела в их сторону. — Если вы намерены продолжать личную беседу, делайте это ещё тише! — Простите, — одновременно ответили оба. Гарри наклонился ближе. — Отбор прошёл хорошо. — Я хотела прийти. — Почему не пришла? — Боялась увидеть место Рона у колец. Он сжал её пальцы. — Я тоже его видел. Гермиона кивнула. — Расскажешь, кого выбрали? — Если ты пообещаешь не исправлять состав. — Ничего не обещаю. Он начал рассказывать. Гермиона слушала, иногда задавала вопросы, а письма остались лежать рядом с её книгами — больше не спрятанные под ладонью.

***

К началу октября утренний воздух стал холоднее, над озером подолгу держался туман, а каменные дорожки почти не просыхали после дождей. Учебная нагрузка росла. Семикурсникам напоминали о предстоящих экзаменах, хотя многие вернувшиеся ученики фактически повторяли пропущенный год. Самой заметной проблемой оставалась Защита от тёмных искусств. Постоянного преподавателя к сентябрю найти не удалось. Макгонагалл временно вела занятия у старших курсов, Флитвик занимался с младшими, а некоторые уроки заменяли теорией. После войны подобное положение раздражало особенно сильно. Ученики слишком хорошо понимали разницу между прочитанным заклинанием и умением применить его, когда дрожат руки. … Однажды за завтраком Макгонагалл объявила: — С завтрашнего дня занятия по Защите от тёмных искусств возобновятся в полном объёме. Мистер Чарльз Уизли согласился временно преподавать предмет до конца семестра. За столом Гриффиндора сразу стало тише. Джинни застыла с чашкой в руке. Гермиона опустила взгляд. Гарри подумал о Чарли в Норе: о шрамах на руках, работе с драконами и молчании во время семейных разговоров. Это был хороший выбор. Чарли обладал необходимой подготовкой по защитной магии, регулярно работал с опасными существами и участвовал в битве. Министерство выдало ему временное разрешение на преподавание. И всё же появление ещё одного Уизли в школе неизбежно напоминало о том, кто уже не сможет вернуться.

***

На следующий день Чарли вошёл в кабинет без церемонии. На нём была простая рабочая мантия с закатанными рукавами. Старые ожоги и шрамы на предплечьях он не скрывал. Мужчина оглядел семикурсников. — Сразу договоримся. Я не собираюсь читать вам теорию ради теории. После прошлого года это было бы бесполезно. В классе никто не разговаривал. — Начнём не с красивых заклинаний, — продолжил новый преподаватель. — Представьте, что ситуация уже пошла плохо. Вы не знаете, сколько противников рядом. Не уверены, откуда последует удар. Что делаете первым? Эрни поднял руку. — Устанавливаю защитный щит. — Если не видишь направление атаки? Макмиллан замолчал. — Ищете укрытие, — сказал Чарли. — Оцениваете расстояние. Проверяете, где находятся люди рядом. Не пытаетесь сразу победить всех в одиночку. Его взгляд на мгновение задержался на Гарри. — Это было адресовано мне? — спросил брюнет. — Если узнал себя, значит, не зря. Несколько учеников улыбнулись. Чарли разбирал с ними практические ситуации: нападение в узком помещении, защита раненого, отступление, потерю палочки, действия после внезапного взрыва. Он не требовал идеальных движений. Наоборот, несколько раз повторил, что в настоящей опасности задача заключается не в эффектной победе, а в том, чтобы выбраться живым и вывести остальных. … В конце урока преподаватель разделил класс на пары. Гарри работал с Драко. Малфой недовольно посмотрел на него. — Только не пытайся спасать меня без разрешения. — Не беспокойся. Я подумаю. — Обнадёживает. Им требовалось добраться до условного выхода, прикрывая друг друга от заколдованных мишеней. В начале они мешали один другому: Гарри двигался слишком быстро, Драко пытался контролировать весь участок самостоятельно. После третьей неудачи Чарли остановил упражнение. — Вы оба привыкли действовать в одиночку. — Я привык, что Поттер не слушает, — возразил Малфой. — А я привык, что Малфой говорит слишком много. — Прекрасно, — сказал Чарли. — Значит, на четвёртой попытке попробуете делать наоборот. Поттер слушает. Малфой говорит только необходимое. Драко оскорблённо приподнял бровь. — Это ограничивает мои возможности. — Выживешь. На четвёртой попытке они добрались до выхода. Малфой предупредил о мишени справа, Гарри удержал щит, затем прикрыл слизеринца во время смены позиции. — Неплохо, — признал Чарли. — Когда перестали соревноваться. — Мы не соревновались, — одновременно ответили оба. После урока Гермиона задержалась возле двери. — Он хороший преподаватель. — Да, — сказал Гарри. — Но тяжело. — Да. Этого объяснения было достаточно. Чарли догнал их в коридоре. — Гарри, на минуту. Гермиона ушла вперёд. Старший Уизли дождался, пока ученики разойдутся. — Мама написала, что ты снова играешь. — Пока только собрал команду. — Рон был бы рад. Слова прозвучали просто. Гарри посмотрел на мужчину. — Вам тяжело здесь? Чарли усмехнулся без радости. — Каждый раз, когда вижу ваш стол. Каждый раз, когда кто-то из рыжих учеников поворачивает голову. Иногда мне кажется, что сейчас услышу его голос. — Почему вы согласились? — Потому что преподавателя не нашли. И потому что в прошлом году здесь учили детей причинять боль. Он посмотрел на закрытую дверь кабинета. — Я не могу изменить то, что случилось с Роном. Но могу сделать так, чтобы другие вернулись домой. Гарри опустил взгляд. — Вы не обязаны… — Знаю. Я сам решил. Чарли положил ладонь ему на плечо. — В нашей семье теперь слишком много людей пытаются жить вместо него. Не делай так. — А как тогда? — Живи за себя. Его всё равно не заменишь. Мужчина ушёл. Гарри ещё некоторое время стоял возле кабинета, обдумывая слова, которые одновременно ранили и освобождали.

***

В кабинет директора Гарри сначала заходил только по делам. Передавал графики, приносил отчёты старост, забирал распоряжения для факультетов. Постепенно визиты становились дольше. Макгонагалл иногда предлагала чай, спрашивала об учёбе или оставляла его ждать, пока заканчивала разговор с преподавателем. В кабинете мало что изменилось. Высокие шкафы по-прежнему были заполнены книгами и серебряными приборами. На стенах висели портреты прежних директоров. Некоторые дремали, другие прислушивались к разговорам. Среди них находился Дамблдор. Первый раз бывший директор заговорил с Гарри, когда Макгонагалл вышла за документами. — Добрый вечер. Гарри поднял голову. Слышать знакомый голос было странно. Портрет хранил манеры, воспоминания и часть характера Дамблдора, но не являлся его душой. Гарри знал это и всё равно испытывал болезненное желание спросить обо всём, о чём не успел при жизни профессора. — Добрый вечер. Нарисованный волшебник внимательно посмотрел на него. — Ты выглядишь уставшим. — Вы тоже. В голубых глазах появилось знакомое веселье. — Справедливое замечание. После этого Гарри начал разговаривать с портретом чаще. Не потому, что простил Дамблдора. Он всё ещё злился из-за тайн, пророчества и плана, в котором ему отводилась роль добровольной жертвы. Но бывший директор оставался частью пережитого, а Гарри больше не хотел строить жизнь из закрытых дверей. … Однажды вечером Макгонагалл задержалась на собрании преподавателей. Гарри сидел у её стола и проверял график обходов. Портрет Дамблдора не спал. — Вы знали? — спросил юноша. — Это зависит от вопроса. — Что я должен буду умереть. Что во мне часть Волан-де-Морта. Что вы отправляли меня к этому постепенно. В кабинете стало тихо. Несколько портретов открыли глаза, но никто не вмешался. — Я подозревал многое, — ответил Дамблдор. — И скрывал больше, чем следовало. Прямота заставила Гарри поднять голову. — Я всё ещё злюсь. — И имеешь на это полное право. — Не говорите так, будто разрешаете. Портрет помолчал. — Справедливо. Твоя злость не нуждается в моём разрешении. Гарри отвернулся к окну. — Я всё равно прихожу сюда. — Почему? — Потому что вы остались частью того, что произошло. А я не понимаю, как жить, если просто отрезать всё прошлое. Дамблдор не улыбнулся. — Возможно, отрезать его и не требуется. — Тогда что требуется? — Решить, какое место оно займёт. — У вас всё всегда звучит проще, чем есть. — Это один из моих старых недостатков. Разговор не принёс прощения. Но после него Гарри перестал каждый раз отводить взгляд от портрета. О старом положении родов Поттер и Блэк он узнал в середине октября. В тот вечер шёл дождь. Макгонагалл попросила Гарри принести исправленный график, но к назначенному времени её вызвали в больничное крыло. На столе лежали несколько закрытых папок и плотный конверт с печатью Гринготтса. Гарри не собирался его трогать, пока не заметил собственное имя. Гарри Джеймс Поттер. Ниже мелким почерком было приписано: Распорядителю наследия семьи Поттер и назначенному хранителю основного имущества семьи Блэк. Он перечитал надпись дважды. — По крайней мере, гоблины наконец восстановили реестр, — произнёс Финеас Найджелус Блэк. Гарри поднял голову. Бывший директор смотрел на конверт с выражением раздражённого удовлетворения. — Какой реестр? Дамблдор выпрямился на своём портрете. — Финеас, возможно, следует дождаться Минерву. — Именно ожидание и привело к тому, что мальчик узнал об этом из надписи на конверте. — Узнал о чём? — спросил Гарри. Финеас вздохнул. — О том, что после совершеннолетия и восстановления послевоенных записей вы официально признаны распорядителем наследия Поттеров. Кроме того, завещание моего праправнука Сириуса передало вам имущество основной линии Блэков и права хранителя семейного архива. — Я знал о доме и деньгах. — Дом и деньги — лишь имущество. В старых реестрах существует ещё положение главы рода. Слова прозвучали слишком торжественно для человека, выросшего в чулане под лестницей. — Главы чего? — Рода Поттер. И хранителя наследия основной линии Блэк. Гарри посмотрел на Дамблдора. — Это правда? Портрет ответил не сразу. — В общих чертах. Однако Финеас намеренно использует самые громкие формулировки. — Потому что они точные, — возразил бывший слизеринец. — Они устаревшие, — сказал Дамблдор. — Речь не идёт о дворянском титуле или праве распоряжаться судьбами родственников. Это юридическое положение в старых магических реестрах. — А Андромеда? Нарцисса? — спросил Гарри. — Они Блэки по крови. — И сохраняют личные права, — ответил Финеас. — Ваше положение не делает вас их господином, если именно это успело прийти вам в голову. Сириус назвал вас наследником в завещании. Семейный устав признаёт назначенного хранителя имущества, если последний владелец основной линии не оставил детей. — Почему я ничего об этом не знал? — Потому что реестры Блэков были заблокированы во время правления Тёмного Лорда, — объяснил Дамблдор. — После войны Гринготтс начал проверку наследств, затронутых конфискациями и незаконными министерскими решениями. Судя по конверту, проверка завершилась только сейчас. — А Поттеры? — Ты являешься единственным наследником своих родителей, — сказал портрет. — Но практическая часть семейного статуса до сих пор не имела значения. Имущество находилось в хранилище, старые договоры считались неактивными. — До сих пор? — Очевидно, гоблины обнаружили обязательства, требующие подтверждения. Гарри поднялся. Ему стало тесно в кресле. — Какие обязательства? — Архивы, защитные чары на родовых владениях, несколько старых договоров, — перечислил Финеас. — Возможно, долги. Возможно, права на имущество, о котором никто не вспоминал десятилетиями. — Вы говорите так, будто это должно меня обрадовать. — Я говорю, что вы должны знать, прежде чем поставить подпись не там, где следует. В словах Финеаса не было привычной насмешки. Это настораживало сильнее. — Вы знали? — спросил Гарри у Дамблдора. — Я знал о завещании Сириуса и предполагал, что семейный устав признает тебя хранителем. Но не знал, какие положения сохранили силу после войны. — И не сказали. — Нет. — Почему? Дамблдор опустил взгляд. — Тогда ты был несовершеннолетним, находился под угрозой и пытался понять, как победить Волан-де-Морта. Я считал старые реестры несущественными. Гарри горько усмехнулся. — Вы всегда решали, что для меня существенно. — Да, — ответил портрет. — И часто ошибался. Признание не избавило от злости. Но спорить с ним оказалось труднее. Дверь открылась. Макгонагалл вошла с мокрыми от дождя плечами и сразу заметила Гарри, стоящего возле стола. — Что произошло? Он указал на конверт. — Я, кажется, только что узнал, что являюсь главой рода Поттер и хранителем наследия Блэков. Директриса закрыла дверь. — Финеас, — произнесла она. — Не понимаю, почему все произносят моё имя таким тоном. — Потому что вы не умеете ждать подходящего момента. — Подходящий момент взрослые обычно выбирают через несколько лет после необходимого. Макгонагалл сняла мокрую мантию. — Письмо прибыло сегодня днём. Я собиралась вызвать вас завтра вместе с представителем Гринготтса. — Почему не сегодня? — Потому что до получения разъяснений я сама не знала, что именно означает формулировка. Это было разумно. Гарри всё равно злился. — Все постоянно собираются рассказать мне позже. Директриса не стала оправдываться. — После того, что от вас скрывали, любая задержка выглядит очередной попыткой решить за вас. Я понимаю. Прямой ответ немного ослабил напряжение. — Что мне теперь делать? — Сегодня — ничего. Завтра вы встретитесь с поверенным Гринготтса и получите полный список прав и обязательств. Ничего не подписывайте без независимой проверки. — Кем? — Министерским юристом, не связанным с прежней администрацией, и человеком, которому вы доверяете. — Гермионой? — Мисс Грейнджер не является юристом. — Это её не остановит. Уголок губ Макгонагалл дрогнул. — В этом я не сомневаюсь. Гарри посмотрел на конверт. — Глава рода звучит нелепо. — Потому что это архаическая формулировка, — сказала директриса. — Она не меняет вашего имени и не даёт права распоряжаться людьми. — Финеас думает иначе. — Финеас родился в девятнадцатом веке. — Я всё слышу, — оскорблённо заметил портрет. Макгонагалл не обратила внимания. — Наследие не является приказом, мистер Поттер. Вы можете сохранить полезное, исправить несправедливое и отказаться от обязательств, противоречащих закону или вашим убеждениям. — А если я не хочу ничего из этого? — Тогда сначала узнайте, от чего отказываетесь. Не позволяйте страху принять решение раньше вас. Гарри вспомнил Кингсли, Молли и Гермиону. Все они разными словами говорили почти одно и то же: не выбирать из страха, не исчезать, не отдавать прошлому право решать за живых. — Дом на площади Гриммо тоже входит в это наследие, — сказал он. — Да. — И Кикимер. — Кикимер — свободное разумное существо, а не часть имущества, — строго ответила Макгонагалл. — Даже если старые документы утверждают обратное. — Я знаю. — В таком случае начните с того, чтобы исправить документы. Финеас возмущённо зашевелился в раме. — Вы предлагаете ему переписать семейный устав Блэков ради домовика? Гарри посмотрел на портрет. — Да. — Вы ещё ничего не прочли! — Уже нашёл первую часть, которую нужно изменить. Макгонагалл скрыла одобрение за привычно строгим выражением. — Завтра в десять. Не опаздывайте. — У меня Защита. — Мистер Уизли предупреждён. Гарри взял конверт, но не вскрыл. — Можно я оставлю его у себя? — Он адресован вам. Простые слова оказались важнее, чем ожидалось. Не директору. Не опекуну. Не Министерству. Ему. Гарри направился к двери. — Мистер Поттер, — окликнула Макгонагалл. Он обернулся. — Вы не обязаны принимать все решения завтра. — Знаю. — И не обязаны соответствовать представлениям умерших родственников о том, каким должен быть глава семьи. Финеас возмущённо кашлянул. — Особенно его представлениям, — добавила директриса. Гарри впервые за весь разговор слабо улыбнулся. … В спальне уже погасили свет. Невилл спал, отвернувшись к стене. Дин тихо разговаривал во сне, Симус время от времени переворачивался, заставляя кровать скрипеть. Гарри положил конверт Гринготтса на тумбочку и лёг, не раздеваясь до конца. Сон не приходил. Он думал о Сириусе, семье Поттеров, доме на площади Гриммо и Кикимере. О портрете матери, десятилетиями осыпавшем грязнокровок проклятиями. Об Андромеде, которую Блэки вычеркнули за брак с маглорождённым. О Нарциссе, солгавшей Волан-де-Морту ради сына. О Регулусе, чью правду семья узнала слишком поздно. В наследство ему достались не только деньги и недвижимость. Вместе с ними пришли поступки людей, которых он никогда не знал, старые договоры, чужая жестокость и редкие решения, оказавшиеся сильнее семейных предрассудков. Гарри вспомнил слова Макгонагалл: сохранить полезное, исправить несправедливое, отказаться от остального. Это звучало разумно. На практике каждое решение затронет людей, память и историю, которую нельзя переписать одним росчерком пера. На тумбочке лежал конверт с полным именем. Гарри Джеймс Поттер. Он слишком долго был просто Гарри. Мальчиком из чулана. Учеником, о котором шептались в коридорах. Избранным, которому объясняли лишь ту часть правды, что требовалась для следующего шага. Другом Рона. Крёстным Тедди. Человеком, влюблённым в Гермиону и всё ещё не уверенным, имеет ли право произносить это без чувства вины. Теперь к уже существующим именам добавлялось ещё одно. Глава рода. Слова по-прежнему звучали неправильно. Гарри перевернулся на спину и посмотрел в полог над кроватью. Человек может унаследовать слишком многое помимо собственной воли: имя, дом, лицо, врагов, память, долги, чужие ожидания, любовь, вину — даже право говорить за тех, кого больше нет. Глава рода. Слова все еще звучали непривычно. Но глубоко внутри он уже понимал: дело не в титулах. И не в старых реестрах. А в том, что прошлое, сколько бы ни пытались держать его на расстоянии, всё равно однажды садится рядом и называет тебя по полному имени. И теперь вопрос был не в том, удастся ли уйти от него. А в том, сумеет ли он сам выбрать, что из этого прошлого оставить жить дальше.