Глава 8. Часть 2. То, что остаётся.

Через два дня после разговора в кабинете Макгонагалл Гарри снова держал в руках письмо из Гринготтса. На этот раз конверт не казался таинственным: в нём лежали точное время встречи, перечень необходимых документов и сухое напоминание, что несовершеннолетие владельца закончилось ещё летом. Последняя строчка была подчёркнута дважды, словно гоблины подозревали, что волшебники способны забыть даже собственный возраст, если не привлечь к нему достаточно внимания. В пятницу после обеда директор разрешила ему воспользоваться камином в своём кабинете. Гермиона стояла рядом, прижимая к груди папку с копиями бумаг, которые они успели разобрать в библиотеке. На её мантии ещё оставалась пыль от занятий по трансфигурации, а значок старосты школы был приколот чуть криво — редкое свидетельство того, что даже Грейнджер иногда собиралась в спешке. — Я всё ещё могу пойти один, — сказал Гарри, когда Макгонагалл отошла к письменному столу подписать разрешение. — Можешь. — Это прозвучало так, будто ты считаешь идею отвратительной. — Нет, идея вполне обычная. Отвратителен твой способ принимать важные решения, когда рядом нет никого, кто успел бы спросить, прочёл ли ты мелкий шрифт. Гарри посмотрел на папку. — Там есть мелкий шрифт? — Теперь понимаешь, зачем я иду? Директор поставила подпись, посыпала пергамент песком и подняла на них строгий взгляд поверх очков. — Мисс Грейнджер присутствует как доверенное лицо, а не как ваш юридический представитель, Поттер. В Гринготтсе вас будет ждать независимый поверенный, назначенный Временным советом Министерства. Выслушайте обоих, прежде чем соглашаться на что-либо. — Я умею слушать, профессор. — Несомненно. Просто вы редко считаете это первым этапом. В камине вспыхнуло зелёное пламя. Гермиона кашлянула, скрывая улыбку, а Гарри решил, что спорить с двумя чрезвычайно умными женщинами одновременно было бы не храбростью, а недостатком здравого смысла. … Гринготтс мало изменился с их последнего появления, и от этого становилось не по себе. Белый мрамор снова был безупречно чист, за длинными стойками скрипели перья, а служащие склонялись над книгами так спокойно, будто банк никогда не взламывали трое беглецов, дракон и несколько крайне неудачных решений. Однако теперь на Гарри смотрели иначе. Не с любопытством и не с благодарностью — гоблины вообще не производили впечатления существ, склонных к благодарности без письменного соглашения, — а с холодной деловой оценкой. Их провели не к подземным тележкам, а в небольшую комнату на втором этаже. За столом уже сидели гоблин в тёмно-синем камзоле и пожилая ведьма с коротко остриженными седыми волосами. Она представилась Элеонорой Фоули, поверенной по наследственным делам, и сразу уточнила, что не имеет отношения ни к одноимённому чистокровному семейству, ни к их политическим привычкам. — Это приходится объяснять чаще, чем хотелось бы, — добавила женщина, раскладывая перед собой пергаменты. Гоблин не счёл замечание достойным реакции. — Я Брог, хранитель объединённого реестра Поттеров и основной линии Блэков, — произнёс он. — Волшебник Гарри Джеймс Поттер подтвердил личность при входе. Ведьма Гермиона Джин Грейнджер заявлена как свидетель и доверенное лицо. Начнём. Первые двадцать минут ушли на то, чтобы окончательно разрушить всё величие, которое успели придать выражению глава рода. Выяснилось, что оно пережило несколько министерских реформ, три изменения наследственного права и по меньшей мере сотню людей, пользовавшихся старым названием, потому что новое — главный распорядитель зарегистрированного семейного имущества — не помещалось на печатях. — Итак, я не могу никому приказывать? — уточнил Гарри. Фоули сняла очки. — Господин Поттер, вы не можете приказывать даже людям, которые живут в принадлежащем вам доме, если это не касается безопасности здания и условий их проживания. — Хорошо. — Вы выглядите так, будто это первая приятная новость за день. — Так и есть. Брог подтолкнул к нему первый реестр. Состояние Поттеров оказалось значительным, но не сказочным: деньги, вложения в несколько старых мастерских, авторские отчисления за зелья и косметические составы, созданные его предками, и дом, уничтоженный в Годриковой Впадине. Наследство Блэков было сложнее. Площадь Гриммо, несколько пустующих владений, сейфы с предметами неустановленного назначения, семейные архивы и длинный список ограничений, написанных людьми, которые явно не верили, что потомки способны распорядиться чем-либо без угроз и запретов. Гарри перелистывал страницы медленно. За каждым названием стоял кто-то мёртвый. Сириус, ненавидевший свой дом. Регулус, вернувшийся туда лишь памятью и медальоном из рассказа Кикимера. Родители, от которых ему достались не правила, а несколько фотографий и чужие воспоминания. Раньше всё это было разрознено; теперь сведения собрали в колонки и снабдили денежной оценкой. Не обязан любить наследие, чтобы распорядиться им достойно. Слова портрета Дамблдора раздражали даже тогда, когда оказывались полезными. — Здесь написано «прикреплённый домовик», — сказал Гарри, остановившись на предпоследней странице. — Кикимер считается частью имущества? — По старой записи — да, — ответил Брог. — Тогда запись нужно изменить. Гоблин поднял глаза. — Домовая магия Блэков связывает его с главным домом и распорядителем. Одной правки недостаточно. — Я могу его освободить. — Можете, — вмешалась поверенная. — Но сперва поговорите с ним. Для домового эльфа, который всю жизнь связывал себя со служением определённому дому, внезапная свобода может прозвучать как изгнание. Закон позволяет оформить добровольную службу: с платой, правом уйти и условиями, которые принимают обе стороны. Гермиона ничего не сказала, только чуть ослабила пальцы на пере. Гарри знал, сколько лет назад она бы немедленно потребовала носки, договор и комиссию по проверке условий. Теперь девушка ждала, пока решение коснётся не идеи, а самого Кикимера. — Подготовьте оба варианта, — сказал Гарри. — Освобождение и добровольную службу. Выберет он. Брог сделал отметку. — Следующий вопрос. — Андромеда Тонкс и её внук. Перо Гермионы замерло над листом. — Андромеда была исключена из реестра Блэков до вашего рождения, — сообщил гоблин. — Прав на основное имущество у неё нет. Её дочь также была исключена. Ребёнок Нимфадоры Тонкс не является наследником зарегистрированной линии. — Его зовут Тедди Люпин, — ровно сказал Гарри. В комнате стало очень тихо. — Внести имя в протокол, — велел Брог секретарскому перу, хотя никакого смущения в его лице не появилось. — Эдвард Римус Люпин, родился в апреле тысяча девятьсот девяносто восьмого года. — Я хочу открыть для него отдельный фонд, — продолжил Гарри. — Из своей части, не из того, на что кто-то ещё может заявить права. Доступ до совершеннолетия — у Андромеды. Деньги на лечение, учёбу и всё, что потребуется ребёнку. Без условий насчёт факультета, фамилии, брака и прочей ерунды. — Это не ерунда в большинстве старых соглашений, — сухо заметил Брог. — Поэтому моё будет новым. Фоули впервые улыбнулась. Совсем немного. — Запишем именно так. — И ещё одно. Никаких выплат за то, чтобы он продолжил род Поттеров или Блэков. Он Люпин. Если когда-нибудь сам захочет изменить имя, это будет его решение. Гермиона повернулась к Гарри, но встретила его взгляд лишь на мгновение. В её лице было что-то тёплое и болезненное одновременно. Они перешли к родственникам по линии Блэков. Нарцисса Малфой не предъявляла требований, хотя имела право оспорить принадлежность нескольких личных вещей своих родителей. Беллатриса Лестрейндж была мертва; её имущество рассматривалось отдельно как собственность осуждённой сторонницы Волдеморта. Драко Малфой не получал ни прав, ни обязательств из-за того, что Гарри оказался распорядителем основной линии. — Значит, он мне не подчиняется, — сказал Гарри. Поверенная посмотрела на него с явным недоумением. — Почему вас так тревожит возможность командовать Малфоем? — Меня тревожит возможность командовать кем угодно. — Тогда наследственное право станет для вас приятным разочарованием. Когда встреча закончилась, на улице уже темнело. Они вышли из банка с копиями договоров, двумя запечатанными свитками и назначенной датой осмотра имущества. Косой переулок был почти пуст. Витрины восстановили, но некоторые камни у входов отличались цветом, а над несколькими лавками ещё висели строительные леса. Возле магазина мантий молодая продавщица снимала с двери табличку; у кафе волшебник складывал уличные стулья. Гарри остановился на ступенях. После белого мрамора воздух показался особенно холодным. — Ну? — спросила Гермиона. — Что — ну? — Ты провёл почти два часа в банке и ни разу не попытался сбежать на драконе. — Я взрослею. — Не будем торопиться с выводами. Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. В руках лежал свиток о будущем Тедди, и от его веса пальцы устали сильнее, чем от всех остальных бумаг. — Я не хочу превращать их в долги, — сказал Гарри. — Ни Тедди, ни Андромеду. Не хочу, чтобы деньги выглядели платой за Римуса и Тонкс. — Тогда не превращай, — ответила Гермиона. — Деньги не вернут родителей. Но однажды могут дать Тедди возможность выбирать, чем заниматься и где жить. Это не плата. Это помощь живому человеку. — Ты всегда умеешь сделать всё простым. — Неправда. Я умею сделать всё подробным. Иногда от этого становится понятнее. До назначенного времени у камина оставалось четверть часа. Они зашли в маленькое кафе, где пахло корицей и подгоревшим сахаром. Гермиона заказала чай, Гарри — кофе, который оказался настолько крепким, что мог бы служить основой для бодрящего зелья. За окном зажигались фонари. Никто из редких посетителей не подходил к их столику, и это было почти роскошью. — Ты хорошо держался, — сказала девушка. — Я сидел на стуле и задавал вопросы. — Именно. Для тебя это серьёзное развитие. — Макгонагалл плохо на тебя влияет. — Напротив, профессор наконец дала мне достойный пример. Они улыбнулись друг другу, и на несколько секунд между ними не осталось ни банка, ни мёртвых, ни будущих обязательств. Только маленький стол у окна, две чашки и спокойствие, которого не приходилось добиваться усилием. Потом Гермиона опустила взгляд на чай. — Я вчера снова писала Рону. Гарри не шевельнулся. Раньше, услышав это имя, он сразу замыкался или уходил; теперь ему по-прежнему было больно, но бежать не хотелось. — О чём? — О твоём наследстве. О том, как он смеялся бы над выражением «глава рода». Наверное, кланялся бы тебе при каждой встрече, пока ты не запустил бы в него чем-нибудь тяжёлым. — Я бы выбрал что-нибудь действительно тяжёлое. — Я так и написала. Она провела пальцем по краю блюдца. — Иногда мне кажется неправильным рассказывать ему о том, что происходит без него. Словно я заставляю его оставаться там, где он уже не может быть. Гарри долго подбирал ответ. За соседним столиком звякнула ложка, у стойки кто-то попросил счёт. — А иногда? — Иногда это единственный способ признать, что день действительно случился. — Тогда пиши. Гермиона подняла на него глаза. — Тебе не тяжело это слышать? — Тяжело, — честно ответил он. — Но не потому, что ты пишешь. И не потому, что говоришь о нём. Она ждала продолжения. — Мне тяжело, потому что его нет. Всё остальное уже не делает это хуже. Гермиона кивнула. Глаза у неё заблестели, однако девушка не отвернулась и не попыталась скрыть это за чашкой. — Спасибо. Гарри хотел сказать, что благодарить его не за что. Потом вспомнил, сколько раз люди отказывались принять его благодарность, будто чужое облегчение было мелочью, и просто ответил: — Пожалуйста.

***

В Хогвартс они вернулись перед ужином. Макгонагалл забрала копию протокола, уточнила дату следующей встречи и отпустила обоих, напомнив, что разрешение покидать школу не освобождает от домашнего задания. На лестнице Гермиона направилась в библиотеку, а Гарри свернул к маленькой комнате рядом с кабинетом старост. Там был камин, подключённый к внутренней сети, письменный стол и два кресла, одно из которых заметно шаталось. Он закрыл дверь и позвал Кикимера. Домовик появился с негромким хлопком. На нём была чистая белая наволочка с вышитой буквой «Б»; за последние месяцы он стал держаться прямее, хотя возраст по-прежнему выдавали редкие седые волоски в огромных ушах. — Хозяин Гарри звал Кикимера. — Да. Сядь, пожалуйста. Кикимер посмотрел сначала на кресла, затем на Гарри. Выражение его лица ясно говорило, что хозяин опять предлагает нечто противоестественное. — Домовые эльфы не сидят, когда хозяева разговаривают с ними. — Сегодня сидят. — Кикимер предпочитает стоять. — Хорошо. Я не буду спорить. Домовик подозрительно прищурился, словно именно отсутствие спора казалось ему ловушкой. — Я был в Гринготтсе, — начал Гарри. — Там считают тебя частью имущества Блэков. Кикимер расправил плечи. — Кикимер служит благороднейшему и древнейшему дому Блэков. — В этом и проблема. — Для хозяина Гарри всё, чем Кикимер гордится, почему-то является проблемой. Гарри вздохнул. Разговор обещал быть долгим. — Я не хочу, чтобы ты принадлежал мне как стол или шкаф. Глаза домовика расширились. Через секунду он побледнел так заметно, что Гарри испугался. — Хозяин прогоняет Кикимера? — Нет. Я хочу дать тебе выбор. — Выбор уйти — это изгнание. — Только если ты хочешь остаться, а я не разрешаю. Я разрешаю. Кикимер молчал. Его длинные пальцы стиснули край наволочки. — Ты можешь быть свободен и жить где захочешь, — продолжил Гарри. — Или остаться на площади Гриммо и работать там по договору. С платой, выходными и правом уйти в любой момент. — Платой, — повторил домовик с таким отвращением, будто речь шла о яде из особенно дешёвой лавки. — Да. — Хозяин хочет оскорбить Кикимера деньгами. — Гермиона сказала бы, что это справедливость. — Мисс Грейнджер всегда была опасно образованной молодой ведьмой. Несмотря на всё, Гарри фыркнул. Кикимер тоже немного расслабился, хотя лицо сохранил суровое. — Я не выбрасываю тебя, — сказал Гарри уже тише. — Площадь Гриммо останется домом, пока ты сам этого хочешь. Но я не желаю быть твоим владельцем. И не хочу, чтобы следующий человек после меня мог обращаться с тобой как с вещью. Домовик долго смотрел на него снизу вверх. В его глазах мелькнули тревога, подозрение и старая, глубоко въевшаяся преданность дому, который редко отвечал ему добром. — А портрет хозяйки? — спросил он наконец. — Останется, если ты хочешь. Только с чарами тишины. Кикимер поморщился, но возражать не стал. — Комната господина Регулуса? — Никто её не тронет без твоего согласия. Мы можем привести её в порядок и сохранить его вещи. Не как святыню, а как память. — Медальон был у господина Регулуса, — прошептал домовик. — Господин Регулус велел уничтожить его. — И благодаря тебе мы смогли закончить то, что он начал. Кикимер опустил голову. Когда он снова заговорил, голос звучал хриплее. — Один сикль в месяц. — Что? — Если хозяин Гарри настаивает на оскорбительной плате, Кикимер согласится на один серебряный сикль. И два свободных вечера. — В неделю? Домовик посмотрел на него с ужасом. — В месяц. — Один свободный вечер в неделю. — Два в месяц. — Три. — Хозяин Гарри торгуется хуже гоблина. — Три вечера, сикль и право увеличить плату, когда ты поймёшь, что это не оскорбление. Кикимер пробормотал что-то о молодых хозяевах, не уважающих традиции, но протянул руку. Его ладонь была сухой, лёгкой и неожиданно тёплой. — Кикимер остаётся, — объявил он. — Не потому, что обязан. Потому что дом Блэков нуждается в ком-то разумном. — Вот и договорились. — И хозяин Гарри будет ужинать. — Это не относится к договору. — Относится, если Кикимер внесёт это мелким шрифтом. Хлопок трансгрессии прозвучал прежде, чем Гарри успел ответить. На столе осталась тарелка с пирогом, ещё тёплым, и аккуратно сложенный чистый пергамент. Впервые, думая о наследстве, Гарри видел не только чужое решение, которое ему навязали, но и изменение, выбранное им самим.

***

На следующий вечер он нашёл Малфоя в библиотеке. Драко сидел за дальним столом, окружённый книгами по зельям, и делал пометки быстрым угловатым почерком. После возвращения в Хогвартс слизеринец стал тише. Высокомерие никуда не исчезло, но теперь чаще служило щитом, чем оружием. Большинство учеников обходили его стороной; некоторые смотрели с открытой неприязнью. Малфой отвечал на это холодной вежливостью, которая раздражала едва ли не сильнее прежних насмешек. Гарри положил перед ним копию страницы из реестра Блэков. — Ты это читал? Драко поднял глаза, затем посмотрел на исписанный символами край листа. — Добрый вечер, Малфой. Как ты, Малфой? Не отвлекаю ли я тебя от чрезвычайно приятного существования, Малфой? — Добрый вечер. Читал? — К сожалению. Он придвинул пергамент. На полях тянулась цепочка маленьких звёзд, точек и переплетённых букв. — Это не шифр. Семейные отметки. Моя мать учила меня разбирать их, когда считала, что однажды мне придётся присутствовать при разделе имущества. — Оптимистичное детство. — У чистокровных семей вообще своеобразные представления о развлечениях. Малфой провёл пальцем по первой строке. — Эта звезда означает предмет, который нельзя передавать человеку вне семьи. Две точки — вещь проверяли на проклятия. Перечёркнутая ветвь — прежний владелец исключён из реестра. А это… — Он нахмурился. — Это личное требование Вальбурги Блэк. Вероятно, что-нибудь неприятное. — Насколько неприятное? — С моей двоюродной бабкой я не был знаком. Судя по рассказам матери, она считала проклятие разумным ответом на большинство разногласий. Гарри сел напротив. — Мне нужно понять, какие вещи можно вернуть Нарциссе без риска. Серые глаза стали настороженными. — Зачем? — Потому что часть принадлежала её родителям. Я не хочу хранить чужие вещи только из-за старой записи. — Моя мать ничего не просила. — Знаю. — И не станет. — Это тоже знаю. Драко откинулся на спинку стула. За последние месяцы его лицо осунулось, из-за чего он выглядел старше семнадцати. На левой руке, лежавшей рядом с книгой, манжета была застёгнута до самого запястья. — Ты думаешь, один великодушный жест всё исправит? — Нет. — Думаешь, после него мы окажемся в расчёте? — Нет. — Тогда чего ты хочешь? Гарри посмотрел на перечёркнутые ветви. — Чтобы мёртвые перестали решать, кому из живых разрешено быть семьёй. Малфой долго молчал. Потом снова придвинул лист. — Дай перо. Они работали почти час. Драко объяснял обозначения без снисходительности, Гарри записывал, иногда задавая вопросы. Выяснилось, что несколько украшений действительно принадлежали матери Нарциссы, а серебряная шкатулка, которую Гарри помнил по гостиной на площади Гриммо, была свадебным подарком её отца. Три других предмета Малфой посоветовал не трогать до осмотра разрушителем проклятий. — И не открывай овальную коробку, — сказал он. — Почему? — На ней метка «сохранять закрытой до смерти недостойного наследника». — Сириус умер. — Вальбурга тоже. Но семейная магия иногда плохо понимает, чью смерть имели в виду. Я бы не проверял. Гарри отметил коробку красными чернилами. — Спасибо. Драко замер, словно это слово было куда подозрительнее любой проклятой шкатулки. — Не привыкай. — Не собирался. — И ещё, Поттер. Моя мать — Блэк по рождению, но это не делает её частью твоей новой свиты. — У меня нет свиты. — Слава Мерлину. Ты и с друзьями-то справляешься через раз. Гарри уже поднялся, но задержался. — Почему ты помог? Малфой закрыл книгу по зельям. — Потому что она спасла тебе жизнь, а ты не использовал это против неё на слушании. Потому что вещи моей бабушки принадлежат матери больше, чем дому, который вычеркнул её сестру и ненавидел половину собственных детей. И потому что мне надоело, что правильные поступки в нашей семье всегда совершают тайком, будто это постыдная слабость. Ответ был слишком честным, и оба это поняли. — Никому не рассказывай, — добавил Драко привычно сухим тоном. — Я стараюсь поддерживать остатки дурной репутации. — Получается плохо. — У тебя, Поттер, тоже.

***

В воскресенье состоялся первый разрешённый выезд в Хогсмид. У ворот проверяли списки, профессор Стебль выдавала младшим шарфы тем, кто недооценил октябрьский холод, а Филч с таким видом осматривал сумки, будто ожидал обнаружить в каждой запасной комплект Тёмных артефактов. Гарри собирался провести час в лавке спортивных товаров, а затем вернуться к тренировке, но утром получил записку от Молли Уизли. Мы будем в «Трёх мётлах» в полдень. Андромеда привезёт Тедди. Не смей придумывать уважительную причину, чтобы не прийти. Я знаю все твои причины заранее. Под подписью теснилась приписка Джорджа: Некоторые причины она действительно знает. Остальные мы с Фредом готовы продать тебе по сходной цене. Гермиона прочла записку через его плечо. — Пойдёшь? — Судя по формулировке, выбора у меня нет. — Наконец-то наследственное право, которое действительно позволяет кем-то командовать. — Ты идёшь со мной. Она чуть помедлила. — Меня не приглашали. — Гермиона, это Молли. Если ты не придёшь, она решит, что я тебя не позвал, и обвинение будет вполне справедливым. Девушка посмотрела на подпись, потом аккуратно сложила записку. — Хорошо. Но если близнецы начнут продавать мне причины, я уйду. — Они предложат скидку старосте школы. — Именно этого я и боюсь.

***

В «Трёх мётлах» оказалось жарко, тесно и шумно. После холодной улицы стёкла запотевали перед глазами, пахло сливочным пивом, мокрой шерстью и пряностями. За дальним столом сидели Молли, Андромеда Тонкс и оба близнеца. Фред размахивал ложкой, доказывая что-то брату; Джордж слушал с таким выражением, будто заранее готовился оспорить каждое слово. У стены стояла детская корзина, над которой время от времени появлялся ярко-бирюзовый вихор. — Вот они, — сказала миссис Уизли и поднялась так быстро, что стол качнулся. — Я уже собиралась посылать на поиски Чарли. — Мы пришли точно в полдень, — возразил Гарри. — Это не мешает матери беспокоиться заранее. Молли обняла сперва его, потом Гермиону. Ни один из них не успел подготовиться, и, вероятно, именно поэтому объятие оказалось таким настоящим. От шерстяной шали пахло лавандовым мылом и Норой. Гарри закрыл глаза лишь на секунду. — Ты похудел, — сообщила миссис Уизли, отступая. — Он утверждает, что это новая мода, — вставил Фред. — Называется «семь уроков и ночное дежурство», — добавил Джордж. — Мы не продаём. Слишком опасно. Они говорили почти как прежде: быстро, подхватывая фразы друг друга. Однако пауза после шутки длилась чуть дольше, чем когда-то, а между близнецами оставалось свободное место, куда никто не поставил стул. Гарри невольно посмотрел туда и сразу отвёл взгляд. Фред заметил. Ничего не сказал, только подвинулся ближе к брату. Андромеда встала и протянула Гарри руку. Сходство с Беллатрисой по-прежнему поражало, но исчезало сразу, стоило ей заговорить: в голосе не было ни наслаждения чужим страхом, ни холодного превосходства. — Тедди не спал почти всю дорогу, — сказала она. — Видимо, хотел увидеть Хогсмид раньше, чем научится держать голову. — Разумный подход, — отозвался Джордж. — Взрослые часто откладывают путешествия до того возраста, когда уже способны всё критиковать. Из корзины донёсся возмущённый звук. Бирюзовые волосы стали морковно-рыжими, затем приобрели тёплый каштановый оттенок. — Это из-за Уизли? — спросил Гарри. — Возможно, — ответила Андромеда. — Или из-за голода. В его возрасте причины примерно одинаково весомы. Она достала ребёнка и без предупреждения передала его крёстному. Гарри едва успел подхватить тёплый свёрток. — Я не умею. — Научишься. Поддерживай голову. — Как? — Рукой, Гарри, — подсказала Гермиона. — Не заклинанием. Тедди смотрел на него круглыми тёмными глазами. Нос у мальчика был совсем маленьким, щёки — красными от тепла, а волосы теперь отливали почти чёрным. На мгновение Гарри увидел не ребёнка, а перечень потерь: Римус, Тонкс, война, крестник, которого ему поручили перед тем, как снова идти сражаться. Он сразу почувствовал знакомую вину и едва не превратил живое лицо в очередное доказательство того, что сделал недостаточно. Тедди ухватил его за палец. Хватка оказалась неожиданно сильной. Мальчик не знал ни о долгах, ни о фамилиях, ни о том, сколько людей умерло до его первого слова. Ему были нужны тепло, еда и рука, которую можно сжать. Гарри осторожно поправил край одеяла. — Привет, — сказал он. Волосы ребёнка стали зелёными. — Он тебя оценил, — заметил Фред. — Или принял за неприятно крупную игрушку, — уточнил Джордж. Гермиона сидела рядом и смотрела на Тедди с улыбкой, которой Гарри давно у неё не видел. Не прежней — беззаботность не вернулась. Но в этой улыбке не было усилия. Когда ребёнок потянулся второй рукой к её значку, девушка наклонилась ближе. — Нет, это тебе пока рано, — сказала она. — Поверь, одни обязанности. Тедди немедленно вцепился в красно-золотую ленту. — Здравый смысл явно унаследован не от крёстного, — заключил Джордж. За столом стало шумнее. Молли раскладывала пироги, хотя мадам Розмерта уже принесла еду; близнецы спорили, можно ли считать детскую погремушку первым прототипом защитного амулета; Андромеда следила за ними с осторожным весельем человека, который ещё не привык смеяться без внутреннего разрешения. Чуть позже пришли Джинни и Чарли. Старший Уизли был одним из сопровождавших учеников преподавателей, однако за семейным столом быстро перестал выглядеть профессором. Молли поправила ему воротник, Фред спросил, не собирается ли он ставить оценки родным, а Джинни молча прижалась к брату плечом, пока снимала шарф. От присутствия всех Уизли одновременно отсутствие Рона ощущалось особенно отчётливо. Никто не произносил его имя первые несколько минут. Никто не избегал намеренно; просто каждый разговор подходил слишком близко и менял направление. Раньше он обязательно перебил бы близнецов, потребовал ещё пирога, пожаловался на цены и сделал вид, что Тедди совершенно его не умиляет. Молли поставила перед Гермионой чашку. — Он бы уже трижды сказал, что ребёнок похож на сморщенную картофелину, — произнесла она. Все замолчали. Потом Фред опустил ложку. — Четырежды. — И потребовал бы доказать, что сам в младенчестве выглядел лучше, — добавил Джордж. — Доказательств не сохранилось, — сказала Джинни. Смех вышел неровным. Молли засмеялась первой и почти сразу заплакала. Артура рядом не было — он оставался в Министерстве, — поэтому Чарли обнял мать за плечи, а Джинни взяла её за руку. Никто не стал уводить разговор от имени умершего. Через несколько минут миссис Уизли вытерла лицо краем платка и сердито объявила, что пироги остынут. Гарри понял, что всё ещё держит Тедди. Ребёнок заснул, прижав кулак к его мантии. Вина не исчезла, но теперь Гарри замечал не только её. Рядом сидели люди, каждый из которых потерял Рона по-своему, и всё же они ели, плакали, спорили и следили, чтобы младенец не проснулся от слишком громких голосов. Когда остальные разошлись за новыми напитками, Гарри рассказал Андромеде о встрече в банке. Она выслушала не перебивая. Чем дольше он говорил, тем строже становилось её лицо. — Мне не нужна милостыня Блэков, — сказала женщина, когда он закончил. — Это не вам. — Это моему внуку, которого они тоже сочли бы неподходящим. — Именно поэтому я хочу, чтобы деньги достались ему без их условий. Андромеда посмотрела на спящего мальчика. Тедди во сне сморщил нос, и его волосы на миг стали серебристыми. — Ты пытаешься позаботиться обо всех, кого не сумел спасти, — произнесла она. Гарри напрягся. — Я не мог спасти Римуса и Тонкс. — Знаю. Они тоже это знали. — Тогда что плохого в фонде? — В фонде — ничего. Плохо будет, если ты решишь, что этим расплатился с ними. Или, наоборот, что теперь обязан платить всю жизнь. Гермиона сидела напротив и не вмешивалась. Гарри чувствовал её внимание, но ответить должен был сам. — Я хочу, чтобы у Тедди был выбор, — сказал он. — Не долг. Не приказ продолжать чью-то фамилию. Просто возможность учиться, путешествовать или купить дом, если однажды захочет. Я не умею быть крёстным. Но могу начать хотя бы с этого. Андромеда долго смотрела на него, затем протянула руку и поправила край одеяла у внука. — Ты можешь начать с того, что будешь приезжать, — ответила она. — Даже когда он кричит. Даже когда тебе неловко. Даже когда кажется, что ты не знаешь, что сказать. — Хорошо. — И не обещай слишком легко. Я буду напоминать. — Все почему-то считают, что я нуждаюсь в постоянном контроле. — Потому что ты исчезаешь, когда тебе хуже всего, — тихо сказала Гермиона. Фраза не была упрёком. От этого она прозвучала точнее. Гарри кивнул. — Тогда напоминайте обе. Андромеда согласилась принять управление фондом до совершеннолетия Тедди. Не как подачку и не как возмещение, а как часть будущего ребёнка. Фоули предстояло переписать несколько пунктов, чтобы ни одна следующая семейная запись не могла добавить условия задним числом. Перед уходом Молли снова обняла Гарри. На этот раз она ничего не сказала о его весе, сне или занятиях. — Я рада, что ты пришёл, — произнесла миссис Уизли. — Я тоже. — Приезжай на Рождество. Не отвечай сейчас. Просто знай, что место для тебя есть. Он посмотрел на Фреда и Джорджа, споривших у стойки, на Джинни, застёгивавшую мантию, на Чарли с ребёнком на руках. Раньше приглашение в Нору означало возвращение домой. Теперь оно было сложнее: любовь осталась, но в каждой комнате Норы отсутствие Рона будет заметно. — Я подумаю, — сказал Гарри. Молли погладила его по щеке. — Этого пока достаточно. На обратном пути к школе ученики растянулись по дороге длинной разноцветной группой. Долгопупс шёл впереди с несколькими шестикурсниками, объясняя, почему хищную тентакулу нельзя выращивать возле окна спальни, даже если она пока помещается в цветочный горшок. Джинни и Чарли замыкали колонну. Гермиона несла пакет от Молли и время от времени проверяла, не вытекло ли масло из ещё одного пирога. — Ты хорошо держал Тедди, — сказала она. — Я почти уронил его только один раз. — Ты ни разу его не уронил. — Потому что рядом стояли четыре человека и давали указания. Она улыбнулась. — Он стал похож на тебя. — Волосами. — На несколько минут — да. Гарри посмотрел на серую дорогу. Ветер трепал края мантий, над крышами Хогсмида поднимался дым. — Мне было страшно, — признался он. — Не из-за того, что я не умею держать младенцев. Я посмотрел на него и сразу начал думать о тех, кого нет. — А потом? — Потом он схватил меня за палец. Гермиона кивнула, будто этого объяснения было достаточно. — Живые иногда очень невежливо мешают скорбеть, — сказала она. — Да. Совершенно не считаются с планами. До ворот они дошли рядом. Не касаясь друг друга и не пытаясь назвать то, что происходило между ними. После поцелуя на площади Гриммо прошло достаточно времени, чтобы любое молчание можно было принять за отступление. Но Гарри всё меньше воспринимал осторожность как отказ. Они не возвращались к прежней дружбе и не бросались в новую близость. Они учились оставаться рядом, не требуя от другого немедленно стать готовым.

***

В следующие недели октябрь окончательно вступил в свои права. Утром на траве появлялся иней, от озера тянуло холодом, а ученики стали задерживаться у каминов дольше обычного. Учебный распорядок становился плотнее. Слизнорт задавал эссе, размеры которых следовало измерять не дюймами, а терпением; профессор Стебль требовала от седьмого курса поддерживать в теплицах постоянную температуру для кустов алихотсии; Макгонагалл вернула Гарри работу по человеческой трансфигурации, исписав поля замечаниями так густо, что свободного места почти не осталось. Чарли вёл Защиту иначе, чем прежние преподаватели. Он редко начинал с заклинаний. Сначала заставлял класс оценить помещение, выходы, расстояние до товарища и собственное состояние. На одном из занятий он поставил семикурсников перед задачей: добраться до противоположной стены, пока зачарованные манекены посылали оглушающие лучи с трёх сторон. Гарри прорвался почти до середины, отбил два заклинания и оказался прижат к колонне третьим манекеном. Рядом Невилл Долгопупс прикрывал ученицу с Пуффендуя, а Гермиона пыталась изменить угол атаки, передвинув щит чарами. — Стойте! — скомандовал Чарли. Заклинания погасли. Гарри опустил палочку, тяжело дыша. — Поттер, что ты сделал первым? — Поставил щит. — Нет. Ты решил, что обязан добраться до цели впереди остальных. Щит был уже следствием. По классу прошёл лёгкий смешок. Чарли дождался тишины. — Это не похвала и не обвинение. Это привычка. На войне привычка иногда спасает. Иногда убивает. Здесь мы учимся различать. Он указал на Долгопупса. — Невилл выбрал партнёра и путь с меньшим количеством открытых участков. Грейнджер сперва изменила поле. Оба прошли меньше половины, но сохранили возможность продолжить. Поттер остался один в точке, из которой не видел выход. — Звучит знакомо, — пробормотал Драко из заднего ряда. Несколько учеников повернулись к нему. Малфой не усмехался; замечание было сказано без прежней злобы. — Именно, — ответил Чарли. — Поэтому повторим. На этот раз господин Поттер не имеет права отходить дальше трёх шагов от своей группы. — Это наказание? — спросил Гарри. — Это образование. Вторая попытка оказалась медленнее. Гарри дважды подавлял желание рвануть вперёд и один раз едва не закричал на Малфоя, когда тот настоял на обходе по длинной стороне. Зато до стены дошли все пятеро. Последним шагнул Драко, поддерживая за локоть пуффендуйца, которому заклинание задело колено. — Удивительное открытие, — заметил слизеринец, когда манекены остановились. — Оказывается, Поттер способен двигаться со скоростью обычного человека. — А Малфой — помочь кому-то без письменной угрозы, — ответил Гарри. — Никому не говори. После урока Чарли задержал его на минуту. — Я не пытаюсь переделать тебя, — сказал рыжеволосый преподаватель. — Просто хочу, чтобы ты заметил момент, когда решаешь остаться один. — Все сегодня сговорились? — Нет. Мы независимо пришли к одному и тому же выводу. Это хуже. Гарри убрал палочку в карман. — Тебе легко говорить. Ты уехал в Румынию в одиночку. — Да. И несколько лет считал, что расстояние делает меня свободнее от семьи. Потом выяснилось, что беспокойство прекрасно путешествует с совиной почтой. — Почему ты вернулся именно в Хогвартс? Чарли посмотрел на опустевшие парты. — Потому что Джинни решила закончить школу здесь. Потому что мама почти перестала спать после похорон. Потому что Фред и Джордж умеют переживать боль так шумно, что окружающие принимают её за веселье. И потому что мне самому надоело делать вид, будто Румыния достаточно далеко от всего, что случилось. Он произнёс имя Рона не вслух, но оно всё равно присутствовало в каждой причине. — Не очень преподавательский ответ, — сказал Гарри. — Я временный преподаватель. Мне разрешено быть непоследовательным. На первой полноценной тренировке обновлённого состава Гарри применил урок Чарли к квиддичу. Он не поднялся в воздух первым и не пытался сам исправлять каждую ошибку. Вместо этого поставил Джинни руководить охотниками, новому вратарю дал отдельную схему, а загонщиков заставил вслух согласовать сигналы до старта. Шестикурсник Эван Дэниелс, выбранный ловцом, нервно поглядывал на пустые трибуны. — Они не будут пустыми на матче, — сказал Гарри. — Я знаю. — Поэтому сегодня научись не смотреть вниз. — А если кто-нибудь будет орать? Джинни, проходившая мимо с квоффлом, остановилась. — Кто-нибудь обязательно будет орать. Возможно, я. Снитч от этого не изменит направление. Эван сглотнул и кивнул. … Тренировка получилась неровной. Два охотника сталкивались на поворотах, загонщик едва не отправил бладжер в капитана, а вратарь трижды пропустил один и тот же обманный бросок. Раньше Гарри воспринял бы каждый промах как личное доказательство того, что он не справляется. Теперь останавливал игру, объяснял и начинал снова. Под конец команда провела связку из семи передач без потери мяча. Джинни забросила квоффл в левое кольцо, и все закричали разом — не от победы, а от облегчения. — Вот это, — сказал Гарри, когда игроки опустились на поле, — запомните. Не последний бросок. Всё, что было до него. — Даже момент, когда Кинкейд чуть не сбил тебя бладжером? — спросил один из охотников. — Особенно его. Кинкейд больше так не сделает. — Не сделаю, — поспешно подтвердил загонщик. Джинни осталась после тренировки помочь убрать мячи. Между ними уже не было той холодной осторожности, которая возникла после похорон, но лёгкость тоже не вернулась. Теперь они разговаривали честнее и потому иногда медленнее. — Ты сегодня ни разу не сел на метлу, — заметила она. — Я капитан, а не обязательный участник каждой катастрофы. — Чарли всё-таки добрался до тебя. Гарри защёлкнул крышку ящика с бладжерами. — Он сказал, что ты — одна из причин, почему он вернулся. Джинни задержала руку на ремне. — Наверное, так проще говорить, чем признать, что он сам хотел домой. — Ты рада, что он здесь? Она посмотрела на тёмные кольца над полем. — Не каждый день. Иногда вижу его за преподавательским столом и думаю, что семья теперь следит за мной даже в школе. Иногда слышу его смех раньше, чем успеваю понять, чей он, и… — Девушка запнулась. — Но да. Рада. Гарри не просил закончить оборванную фразу. Он и так знал, чьего смеха она ждала. — Я тоже, — сказал он. Джинни застегнула ящик. — Ты ведь понимаешь, что завтра вся команда снова забудет половину сегодняшнего? — Понимаю. — Хорошо. Не хочу, чтобы новая рассудительность сделала тебя излишне оптимистичным. Они вернулись в замок вместе, но у лестницы разошлись в разные стороны: Джинни — к библиотеке, Гарри — на вечерний обход. Это не было примирением в красивом и окончательном смысле. Они просто перестали искать в прошлом готовое объяснение тому, кем им быть теперь.

***

Во время обходов Гарри и Гермиона всё чаще сталкивались не с нарушениями, а с последствиями войны, для которых в школьных правилах не существовало подходящего пункта. Второкурсник с Когтеврана отказывался заходить в класс, если дверь закрывали. Девочка со Слизерина прятала еду под кроватью и дралась с соседками, когда те пытались выбросить испорченное. Несколько первокурсников боялись движущихся лестниц после рассказов старших о битве, хотя сами в ту ночь были далеко от Шотландии. Однажды возле старых классов они услышали неровное дыхание. На площадке между этажами сидела тринадцатилетняя пуффендуйка, прижав колени к груди. Её палочка лежала рядом на камне. Увидев значки старост, девочка вскочила и сразу начала оправдываться. — Я возвращалась в спальню. Правда. Я только на минуту… — Сядь, если так легче, — сказала Гермиона. Ученицу звали Элис Мидоуз. Она пыталась говорить, но воздуха не хватало; каждое новое слово делало дыхание чаще. Гермиона опустилась рядом, сохраняя небольшое расстояние, и попросила девочку смотреть на её ладонь. Медленно подняла руку на вдохе, опустила на выдохе. Гарри отошёл к стене, чтобы не заслонять лестницу и не создавать ощущения, будто Элис заперли между двумя старостами. Через несколько минут её дыхание выровнялось. — Простите, — прошептала пуффендуйка. — В спальне погасла свеча. Это глупо. — Нет, — ответил Гарри. — Я знаю, что здесь безопасно. — Знать и чувствовать — не одно и то же. Элис посмотрела на него. На её лице проступило узнавание, и Гарри заранее приготовился к привычному выражению: Гарри Поттер не должен понимать, каково это — бояться. Но девочка лишь опустила глаза. — Мой брат был здесь во время битвы, — сказала она. — Он выжил. Вернулся домой. Только теперь спит со светом. Я смеялась над ним летом, а сегодня свеча погасла, и я вдруг услышала всё, о чём он рассказывал. Гермиона не стала уверять, что опасность прошла навсегда. — Хочешь, мы проводим тебя до гостиной? — Я нарушила отбой. — Сейчас это не самое важное, — сказал Гарри. — Не говорите Филчу. — Мы всё-таки не чудовища. Элис слабо улыбнулась. Гермиона подняла её палочку и протянула хозяйке рукоятью вперёд. До пуффендуйской гостиной они дошли втроём. Там дежурившая профессор Стебль выслушала объяснение, не задавая лишних вопросов, и увела ученицу к себе в кабинет за тёплым чаем. На обратном пути Гермиона долго молчала. — Ты хорошо это делаешь, — сказал Гарри. — Что? — Не заставляешь человека чувствовать себя сломанным. Она провела пальцами по значку старосты. — Я просто дала ей время. — Иногда это самое трудное. Гермиона остановилась у окна. За стеклом был тёмный двор; в нижних окнах теплиц горел свет. — Мне бы хотелось, чтобы после войны кто-нибудь сразу понял, что нам понадобится не только восстановить стены и открыть уроки, — сказала девушка. — Мы ведём себя так, будто достаточно вернуть расписание, и всё снова станет обычным. — Макгонагалл пытается. — Знаю. Но преподаватели тоже пережили битву. Они не могут заметить всех. — Тогда скажем ей. Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением. — Сейчас? — Завтра. Предложим часы, когда ученики могут прийти к старостам или преподавателям без объяснения нарушения. И список тех, кто умеет помогать с такими приступами. Не мы одни. — Помфри, профессор Стебль, Флитвик… Возможно, Чарли. — И кто-нибудь из больницы Святого Мунго, если Министерство согласится. Грейнджер кивнула. В глазах появился знакомый сосредоточенный блеск. — Нужно составить план. — Я знал, что тебе понравится эта часть. Она уже сделала шаг, но задержалась. — Гарри. — Да? — Ты тоже можешь приходить в эти часы. Не только дежурить. Он хотел отшутиться. Ответ уже почти возник, привычный и удобный. Потом вспомнил Элис, Кикимера, Тедди и урок, на котором не имел права отходить от группы дальше трёх шагов. — Хорошо, — сказал Гарри. Гермиона внимательно посмотрела на него, проверяя, не произнёс ли он это только ради окончания разговора. — Я постараюсь, — добавил он. — Так честнее.

***

На следующий день Макгонагалл одобрила предложение. Директор внесла несколько строгих поправок, запретила старостам изображать целителей и договорилась с мадам Помфри о еженедельных встречах. Чарли согласился вести небольшую практическую группу для тех, кому требовалось заново привыкнуть к защитным заклинаниям без дуэльного давления. Профессор Стебль предложила одну из пустующих теплиц для спокойных разговоров после уроков. Новость объявили без торжественных речей. На досках факультетов появились расписания и короткая фраза: Если вам трудно, не требуется сначала доказать, что достаточно трудно. … Через два дня на первый открытый час пришли всего трое учеников. Ещё через неделю — девять. Драко появился последним. Он остановился у двери пустого класса, увидел Гарри за столом и помрачнел. — Я ошибся комнатой. — Конечно. — Мне нужна была аудитория для зелий. — Она этажом ниже. Малфой уже повернулся, но за дверью послышались голоса. Двое младших слизеринцев поднимались по лестнице, и Драко быстро вошёл внутрь, не желая столкнуться с ними. — Ни слова, Поттер. — Я ничего не сказал. Он сел у окна, как можно дальше от стола. Несколько минут оба молчали. Гарри проверял список дежурств, Малфой смотрел на собственные руки. — Мать получила письмо от поверенной, — произнёс он наконец. — О вещах. — И? — Согласилась забрать только шкатулку и два портрета. Остальное велела продать. — Хорошо. — Она также написала, что ты учредил фонд для Люпина. Гарри отложил перо. — Откуда она знает? — Андромеда — её сестра. Они иногда переписываются теперь, когда обеим больше не нужно притворяться, будто семьи не существует. Слова прозвучали резко, но не жестоко. Драко смотрел в окно. — Мать хочет добавить деньги, — продолжил он. — Не через Малфоев. От себя. — Андромеда может отказаться. — Может. Поэтому мать и спрашивает через меня, а не присылает чек. Гарри медленно кивнул. — Я передам поверенной, чтобы она связалась с Андромедой. Решит она. — Именно это я и сказал. Снова наступила пауза. — Ты правда ошибся комнатой? — спросил Гарри. Драко бросил на него холодный взгляд. — Не порть редкий разумный разговор. Он ушёл, когда лестница опустела. Гарри не стал останавливать и не занёс его имя в список посетителей. Помощь, которую предлагали без свидетелей, всё равно оставалась помощью. Возможно, со временем Малфой научится не считать это слабостью. Возможно, нет. Не каждое изменение обязано было завершиться до Рождества.

***

Первый матч сезона назначили на последнюю субботу октября. Играли Когтевран и Пуффендуй, но уже за завтраком стало ясно: результат интересовал школу меньше, чем сам факт возвращения квиддича. Первокурсники не могли усидеть на месте, старшие спорили о составах, а профессор Флитвик выглядел так довольным, будто лично обучил каждого игрока Когтеврана летать. Мадам Хуч проверяла ящик со свистками и недовольно косилась на облака. Для многих это был первый большой школьный сбор после битвы, не связанный с поминовением, восстановлением или официальной речью. Можно ли снова кричать на трибунах? Сердиться из-за промаха? Радоваться победе, которая не спасает ничью жизнь? Вопрос не произносили, но он чувствовался в осторожном возбуждении за столами. Гарри пришёл на стадион вместе с Гермионой и Невиллом Долгопупсом. Джинни заняла место рядом с ними, обмотав шею гриффиндорским шарфом. В нескольких рядах выше сидел Чарли с преподавателями; у слизеринской трибуны Малфой объяснял первокурснику, что жёлто-чёрный флажок совершенно не сочетается с зелёной мантией, и всё же помогал привязать его к перилам. — За кого мы болеем? — спросил Невилл. — За хорошую игру, — ответила Гермиона. Джинни посмотрела на неё с жалостью. — Так говорят люди, которые не понимают сути квиддича. — Я понимаю правила. — Это не то же самое. — За Пуффендуй, — решил Долгопупс. — Профессор Стебль дала мне новую теплицу. — Наконец-то разумный довод, — одобрила Джинни. Мадам Трюк дала свисток. Четырнадцать мётел поднялись над полем, квоффл ушёл к центральным кольцам, а первый бладжер едва не выбил загонщика Когтеврана из седла. Трибуны вскрикнули и тут же притихли, словно испугались собственной громкости. Через минуту охотница Пуффендуя перехватила мяч, обошла соперника и забросила в правое кольцо. Жёлтая трибуна поднялась разом. Кто-то ударил в барабан. По стадиону прокатился шум — ещё неровный, но уже без прежней осторожности. Гарри подался вперёд. Он видел ошибки команд почти раньше, чем игроки успевали их совершить: слишком широкий разворот, позднюю передачу, незащищённое левое кольцо. Рядом Джинни выкрикивала советы с уверенностью человека, убеждённого, что с трибуны её непременно услышат. — Он тебя не слышит, — заметил Невилл после третьего требования уйти вправо. — Тогда пусть летит ближе. Гермиона сначала сидела прямо, держа руки на коленях. После второго гола Когтеврана её пальцы сжались на краю скамьи. Когда пуффендуйский вратарь отбил сложный бросок концом метлы, она вскочила вместе со всеми и громко выдохнула. Затем оглянулась, словно только сейчас заметила собственную реакцию. — Ты болеешь за Пуффендуй, — сказал Гарри. — Я ценю качественную защиту. — Разумеется. — И перестань улыбаться. Он не понял, что действительно улыбается. В груди всё ещё оставалось тяжёлое место, которое не исчезало от квиддича. Но на несколько минут Гарри чувствовал и другое: азарт, холодный ветер, присутствие друзей. Он слышал голос Джинни, комментарии Невилла и видел Гермиону, забывшую сохранить серьёзный вид. Матч был далёк от совершенства. Игроки нервничали, дважды теряли квоффл без сопротивления, а ловец Когтеврана едва не врезался в башню комментатора, приняв блеск чьих-то очков за снитч. Ли Джордан уже окончил школу, поэтому матч комментировала шестикурсница с Когтеврана, старавшаяся быть беспристрастной и терпевшая в этом заметную неудачу. … К середине игры Пуффендуй отставал на сорок очков. Их ловец заметил снитч возле нижних трибун и резко ушёл в пике. Соперник рванул следом. Оба пронеслись так низко, что зрители отшатнулись, а затем взмыли вверх почти вплотную друг к другу. Снитч снова исчез. Трибуны заревели. Теперь никто не сдерживал голоса. Ученики спорили, размахивали шарфами, стучали ногами по доскам. Этот шум не походил на крики битвы: в нём не было ужаса и приказов, только желание увидеть, кто окажется быстрее. Гарри позволил себе раствориться в нём на несколько секунд. Победил Когтевран. Их ловец поймал снитч у центральной башни, когда Пуффендуй почти сравнял счёт. Флитвик вскочил со своего места; профессор Стебль с достоинством пожала ему руку, хотя по лицу было видно, что она уже мысленно разбирает ошибки команды своего факультета. Ученики спускались с трибун раскрасневшиеся и охрипшие. Во дворе продолжались споры о последнем манёвре. Невилла перехватили пуффендуйцы и заставили выслушивать доказательства того, что их ловцу помешал солнечный блик, хотя солнце за весь день почти не показывалось. Джинни ушла вперёд с игроками Гриффиндора: матч дал ей не меньше материала для будущей тренировки, чем три капитанских собрания. Гарри и Гермиона ненадолго остались вдвоём у лестницы. — Я и забыла, как это затягивает, — сказала девушка, поправляя шарф. — Ты никогда не забывала. — Я очень убедительно делала вид. — Не особенно. Она усмехнулась. — Мне почти не было стыдно за то, что я радовалась. Гарри посмотрел на учеников, бегущих к замку. — Мне тоже.

***

В гриффиндорской гостиной вечером было непривычно шумно. Хотя их факультет не играл, матч обсуждали так, будто каждый присутствующий лично отвечал за полёт квоффла. Кто-то нарисовал на пергаменте схему последнего пике, Долгопупс защищал пуффендуйского ловца от обвинений Джинни, а младшие ученики устроили голосование за лучший гол. Несколько бумажных птиц летали под потолком и меняли цвет в зависимости от того, какую команду называли победителем спора. Гарри сидел у камина, не слишком близко к общему кругу, но и не отдельно. Раньше он уже нашёл бы предлог уйти: незаконченная работа, обход, разговор с директором. Сегодня предлогов было достаточно, однако ни один не казался необходимым. Фред и Джордж прислали к матчу коробку сладостей с предупреждением: Не есть больше одной, если завтра нужны брови. Джинни спрятала её от первокурсников, но Невилл успел попробовать зелёную карамель и следующие десять минут икал мыльными пузырями. Гермиона заявила, что близнецам следовало запретить продажу школьникам. Потом один пузырь лопнул у неё над головой, превратив волосы в ярко-синие, и она рассмеялась вместе со всеми. Услышав её смех, Гарри испытал то же, что и при имени Рона в «Трёх мётлах». На одно мгновение рядом должен был оказаться рыжий друг — согнуться пополам, показать на Гермиону и получить подушкой в лицо. Но место возле кресла занимал второкурсник, объяснявший правила голосования. Рон не появился. Гарри опустил взгляд. Ему снова стало больно, но на этот раз он не захотел уйти. Вдохнул, выдохнул и остался в кресле. Гермиона заметила. Не спросила, что случилось, и не коснулась его при всех. Только вернула волосам обычный цвет, пересела немного ближе и продолжила спорить с Джинни о нарушении на двадцать третьей минуте. Её присутствие не закрывало пустое место и не пыталось заменить человека, которого там не было. Просто рядом с утратой теперь находилось ещё что-то. Позднее ученики начали расходиться по спальням. Долгопупс унёс коробку близнецов в шкаф под обещание проверить состав каждой сладости. Джинни отправила младших спать, погасила несколько ламп и ушла наверх. Бумажные птицы опустились на стол; одна всё ещё слабо мигала жёлтым и синим. Гарри задержался у камина, собирая со стола пергаменты. Гермиона помогла сложить книги, хотя ни одна не принадлежала ей. Они вместе поднялись до площадки, где лестницы вели к разным спальням. Она посмотрела на него немного иначе, чем обычно — не как староста на старосту, не как на человека, рядом с которым нужно быть осторожной, а просто открыто. — Сегодня было легче, — сказала девушка. Он понял, о чём она. Не о матче. Не о шумной гостиной. О чём-то целом. — Да, — ответил он. Потом, после короткой паузы, добавил: — Мне тоже. Она кивнула и ушла наверх. А Гарри ещё какое-то время стоял на месте, глядя в пустую лестницу, пока не понял, что улыбается. Совсем чуть-чуть. Без радости даже. Скорее с облегчением. Как человек, который наконец почувствовал: да, путь вперёд по-прежнему тяжёлый. Но иногда он всё-таки существует не только в теории.