Глава 9. Зима в Хогвартсе.

После первого матча прошло чуть больше месяца. В ноябре начались холодные дожди, рано темнело, а контрольных, по мнению семикурсников, было достаточно для нескольких отдельных учебных лет. К началу декабря трава по утрам белела от инея, на Чёрном озере у самого берега появлялась тонкая ледяная корка, но настоящий снег всё не выпадал. Он начался ночью, когда большинство учеников уже спало. Гарри проснулся до подъёма не от кошмара, а от непривычного света за пологом. Несколько секунд юноша лежал неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию соседей и редкому потрескиванию углей в камине. Сердце билось спокойно. Осознав это, Поттер отдёрнул занавеску и подошёл к окну. Снег покрыл крыши, дворы и каменные переходы. На перилах лежали ровные белые полосы, следов во внутреннем дворе ещё не было, а на дальнем краю леса тёмные стволы отчётливо выделялись на светлом фоне. Гарри долго смотрел наружу и пытался вспомнить, когда в последний раз воспринимал зиму без тревоги. Несколько лет подряд холод означал ожидание очередной беды, голод в палатке, новости о погибших или Рождество, которое могло оказаться последним. Сегодня за стеклом был просто первый снег. Он оделся и спустился в гостиную. У камина сидели двое третьекурсников, слишком сонные для разговора, а возле окна несколько младших гриффиндорцев спорили, разрешат ли им выйти во двор до завтрака. Один уверял, что метель отменяет занятия; второй возражал, что снегопад, закончившийся ночью, нельзя считать метелью. Староста не стал вмешиваться в научный спор и направился в Большой зал. Там уже пахло хвоей. Вдоль стен появились еловые ветви, между колоннами висели серебристые гирлянды, а под потолком плавали стеклянные шары с маленькими огоньками. Ученики обсуждали каникулы, подарки и состояние наружных лестниц. Судя по мокрой мантии одного из пуффендуйцев, первая попытка спуститься по ним бегом уже завершилась предсказуемо. — Ты видел двор? — Я уже два раза упал! — Потому что бежал. — Потому что там лёд! — На улице зимой лёд? Кто бы мог подумать. — Замолчи. Перепалка продолжилась у кувшина с тыквенным соком. На другом конце стола второкурсница уверяла подруг, что первый снег отменяет контрольные по Трансфигурации, поскольку «заставляет сосредоточиться на сезонных чудесах». Макгонагалл, проходившая мимо, сообщила, что сезонное чудо состоится по расписанию на третьем уроке. После этого спор прекратился. Гарри сел рядом с Невиллом. Долгопупс накладывал себе овсянку с сосредоточенностью человека, намеренного пережить хотя бы завтрак без происшествий. — Симмонс врезался в колонну, — сообщил он вместо приветствия. — Сильно? — Достаточно, чтобы заявить, будто это было частью замысла. — Убедительно? — Если не смотреть на шишку. Поттер фыркнул в чашку. Пауза после шутки не стала неловкой. Невилл съел несколько ложек каши, затем поднял на него внимательный взгляд. — Ты как? Вопрос прозвучал просто. Без осторожного сочувствия и без желания получить обязательную исповедь. Гарри согрел ладони о чашку. — Сегодня нормально. Долгопупс кивнул. — Хороший ответ. — А у тебя? — спросил Гарри. Невилл на секунду задумался, словно не ожидал, что вопрос вернут. — Тоже нормально. Сегодня утром мне показалось, что возле лестницы стоит Колин с фотоаппаратом. Просто младший гриффиндорец оказался похож со спины. Гарри не стал искать безопасную фразу. — У меня так бывает с Роном. — Знаю. — Откуда? — Потому что у меня так бывает с Колином, — просто ответил Долгопупс. — Наверное, голова ещё не привыкла, что некоторых людей больше нельзя встретить за завтраком. Поттер опустил взгляд в чашку. Несколько месяцев назад подобный разговор лишил бы его аппетита на весь день. Теперь имя друга причинило боль, но не вытеснило всё остальное. — Спасибо, что не сказал: «со временем пройдёт». — Я не знаю, пройдёт ли, — признался Невилл. — Поэтому было бы глупо обещать. Напротив сидела Гермиона. Рядом с тарелкой лежала раскрытая книга, но девушка не читала: взгляд то и дело возвращался к письму, сложенному возле локтя. Их глаза встретились. Староста чуть заметно улыбнулась, и Гарри ответил тем же. С другого конца стола раздался голос Джинни: — Если кто-нибудь к обеду сломает себе шею на ступенях, я даже не удивлюсь. — «Кто-нибудь» звучит слишком неопределённо, — заметил Чарли, разламывая тост. — У тебя наверняка есть список. — Есть. Но сегодня я великодушна и не стану его читать. — Раз в сезон это с тобой случается, — сказал Гарри. Младшая Уизли повернулась к нему. — Он шутит. Значит, снег действительно необычный. — Не привыкай. — Уже поздно. Я успела записать дату. Обмен репликами занял меньше минуты, но после него Гарри стало легче. Джинни больше не обращалась с ним как с человеком, которого любое неверное слово разобьёт окончательно. Между ними не вернулась прежняя близость; вместо неё возникало что-то спокойнее — возможность разговаривать без притворства и не искать в каждом взгляде продолжение старой истории. … После завтрака Поттер вышел к озеру. У воды почти не было следов, а тонкий лёд возле берега оставался прозрачным. До первого урока оставалось двадцать минут — достаточно, чтобы никуда не спешить. — Я предполагала, что найду тебя здесь. Он обернулся. Гермиона спускалась по тропе, придерживая одной рукой капюшон. Из-под него выбились непослушные пряди, щёки раскраснелись от мороза, а письмо из Большого зала теперь лежало в кармане её плаща. — Почему здесь? — Ты приходишь к озеру, когда у тебя слишком много мыслей. — Сегодня их как раз почти нет. — Значит, приходишь ещё и тогда, когда хочешь сохранить это состояние. Она встала рядом. Между их плечами оставалось несколько дюймов, но расстояние не ощущалось отказом. После поцелуя на площади Гриммо они так и не решили, кем являются друг для друга. Оба знали только одно: торопить ответ нельзя. Гермиона продолжала писать Рону, Гарри учился слышать его имя, не отстраняясь, а их собственная близость складывалась из коротких разговоров, совместных обходов и обещаний, которые приходилось подтверждать поступками. — В первый день каникул я поеду к родителям, — сказала девушка. — Твои родители ответили? Она коснулась кармана. — Да. Разрешили приехать на всё Рождество. Слово разрешили прозвучало непривычно. Ещё летом Гермиона нашла родителей в Австралии, вернула им настоящие воспоминания и вместе с ними вернулась в Англию. С тех пор мистер и миссис Грейнджер жили в небольшом доме неподалёку от Лондона. Дочь приезжала к ним несколько раз, но лишь ненадолго; теперь ей впервые предстояло провести с родителями все каникулы под одной крышей. — Ты боишься, — сказал Гарри. — Очень. Она не стала спорить или требовать, чтобы он сформулировал вопрос мягче. — По письмам проще, — продолжила Грейнджер. — Можно несколько раз переписать фразу. Можно дождаться следующего дня. А там я войду в комнату и увижу, как они на меня смотрят. Вдруг воспоминания вернулись, а доверие — нет? — Может, пока не вернулось. Она резко повернула голову. — Это должно было меня успокоить? — Нет. — Прекрасно. Тогда всё идёт по плану. — Я хочу, чтобы ты не ждала, будто за один разговор всё станет как раньше. Гермиона опустила глаза на снег. — А если они больше не хотят, чтобы было как раньше? — Тогда вам придётся решить, как будет теперь. — Ты говоришь так, будто это просто. — Нет. Я говорю так, будто это возможно. Гермиона долго молчала, глядя на лёд. Гарри не предложил проводить её: первая встреча должна была принадлежать ей и родителям. — Напишешь, когда доберёшься? — Напишу. — Даже если всё пройдёт плохо. — Особенно если плохо. Пауза. — А ты? — спросила девушка. — Решил, где проведёшь Рождество? — У Андромеды. С Тедди. — Молли знает? — Я ей написал. — И сколько страниц занял её ответ? — Четыре. На двух перечислялось, что я обязан съесть до Нового года. Гермиона улыбнулась уже заметнее. — Она не обиделась? — Нет. Пригласила Андромеду и Тедди приехать после праздников. Потом добавила, что отказ не принимается. — Это очень похоже на миссис Уизли. Они постояли у воды ещё несколько минут. До урока оставалось совсем мало времени. Гермиона первой направилась к замку, но у начала тропы остановилась. — Гарри. — Да? — Не исчезай, пока меня не будет. Раньше подобная просьба вызвала бы раздражение или стыд. Теперь он понимал, почему ей необходимо услышать ответ. — Не исчезну. — И не отвечай на письма одним словом. — Это уже слишком серьёзное обязательство. — Гарри. — Хорошо. Минимум два. Она закатила глаза и пошла вверх по тропе. Поттер задержался у озера ещё на минуту. Обещание не исчезнуть больше не казалось красивой фразой. Оно означало отвечать на письма, приезжать к крестнику и не уходить, когда рядом говорили о Роне. Именно поэтому выполнить его было труднее, чем произнести. … Последние две недели перед каникулами прошли за списками отъезжающих, дежурствами и контрольными. Гермиона работала допоздна, но Гарри больше не позволял ей заменять ужин холодным чаем. О поездке они почти не говорили: всё важное уже было сказано у озера. За три дня до отъезда в кабинет вошёл Драко Малфой. Он закрыл дверь, убедился, что в коридоре никого нет, и положил на стол узкий свёрток. — Это не тебе, — сказал слизеринец. — Обнадёживает. — Передашь Андромеде Тонкс. Гарри не притронулся к посылке. — Что внутри? — Фотография и письмо моей матери. Ничего проклятого, я проверил. Потом проверил ещё раз, потому что знал, что ты всё равно спросишь. Гермиона отложила список учеников. — Нарцисса написала сестре? Малфой посмотрел на неё с прохладным достоинством. — Как видишь, магглорождённые не обладают исключительным правом на сложные семейные отношения. — Я не это имела в виду. — Знаю. Драко перевёл взгляд на Гарри. — Мать не уверена, что письмо прочтут. Поэтому не отправляет совой. Если Андромеда откажется, вернёшь всё мне. Не пытайся убеждать её принять. — Не буду. — И не читай. — Я знаю, как работают закрытые письма, Малфой. — После истории с дневником Уизли я предпочитаю уточнять. Имя прозвучало неожиданно. Гермиона напряглась, но Драко не пытался ранить её. На его лице мелькнуло сожаление — слишком быстрое, чтобы назвать его извинением. — Это была неудачная шутка, — произнёс он. — Да, — ответила девушка. Малфой выдержал её взгляд. — Прости. Слово далось ему с заметным усилием, но прозвучало без насмешки. Гермиона не стала облегчать ему задачу немедленным прощением. — Постарайся больше так не шутить. — Постараюсь. После его ухода Гермиона посмотрела на свёрток. — Ты доверяешь ему? — Не полностью. — Но возьмёшь письмо. — Оно не его. И решение будет принимать Андромеда. Девушка кивнула. Несколько месяцев назад любой разговор о Малфое закончился бы перечислением его преступлений и ошибок. Теперь они оба учились отличать осторожность от вечного приговора. … В тот же вечер Гермиона написала Рону. Рон, через несколько дней я увижу маму и папу. Я всё ещё считаю, что тогда спасла им жизнь. Но больше не уверена, что это даёт мне право просить прощения. Гарри говорит, что не нужно ждать возвращения прежней жизни. Думаю, он наконец начал понимать это и про себя. Иногда мне от этого легче. Иногда страшнее. Ты бы сказал, что мы оба слишком много думаем. И впервые я не стала бы спорить. Девушка сложила страницу и перевязала её той же выцветшей лентой, которой были собраны остальные письма. Ответа не будет, но некоторые слова требовалось произнести, чтобы не лгать себе.

***

Утром в день отъезда возле парадного входа царила привычная суматоха. Чемоданы путали, совиные клетки ставили не в те кареты, младшие ученики теряли перчатки и находили их в собственных карманах. Макгонагалл проверяла списки, профессор Стебль раздавала дорожные пакеты с едой, а Филч осматривал багаж с видом человека, уверенного, что каникулы придумали исключительно для перевозки запрещённых предметов. Гермиона стояла возле кареты, обеими руками держась за ручку чемодана. Собранность выдавала её сильнее любой паники. Гарри подошёл и протянул небольшой свёрток. — Что это? — Откроешь в дороге. Она сняла один слой бумаги и увидела тёмно-синий футляр с хорошей маггловской перьевой ручкой. Рядом лежала коробка сменных чернильных картриджей. — Для писем родителям, — сказал Гарри. — Ты рассказывала, что отец всегда пользовался такими ручками. Гермиона провела пальцем по футляру. — Спасибо. — Напишешь, когда доберёшься. — Обязательно. — Я сначала попробую остаться. Он услышал собственные слова в её ответе и кивнул. — Хорошо. Девушка убрала подарок в сумку. Затем шагнула ближе и обняла его. Не торопливо и не по-дружески рассеянно. Гарри почувствовал её холодные пальцы на спине и осторожно прижал Гермиону к себе. Поцелуя не последовало. Сейчас он превратил бы прощание в обещание, дать которое они ещё не были готовы. — Не исчезай, — прошептала она. — Не исчезну. — И пиши больше двух слов. — Постараюсь дойти до трёх. — Буду. Она села в карету. Гарри остался на месте, пока экипажи не скрылись за поворотом. Рядом Джинни поправляла ремень дорожной сумки, а Чарли прощался с Флитвиком. Через минуту младшая Уизли подошла к Поттеру. — Ты точно не передумаешь насчёт Норы? — Нет. — Ты правильно делаешь, что едешь к Тедди. — Надеюсь. — Не превращай это в очередной экзамен. Ему восемь месяцев. Он не оценит твою жертвенность, зато наверняка попытается съесть очки. — Очень утешает. — Будь с ним собой. Не пытайся заменить родителей. Просто приходи. Он кивнул. — Я понял. — Хорошо. Чарли пожал ему руку, потом неожиданно притянул к себе и коротко обнял. — Береги их обоих, — сказал старший Уизли. — Постараюсь. — В этом случае можно «постараюсь». После отъезда учеников Гарри вернулся в башню за своим сундуком. Он покидал школу позже остальных: Макгонагалл разрешила ему воспользоваться камином в кабинете директора и попасть прямо на площадь Гриммо. Оттуда на следующее утро предстояло трансгрессировать к дому Андромеды. Защитные чары не позволяли переместиться внутрь, поэтому она прислала точные координаты дороги возле ограды. Директор проводила его до камина и вручила книгу для Тедди. — В ней почти нет слов, — пояснила Макгонагалл. — Полагаю, пока это соответствует его литературным предпочтениям. — Спасибо, профессор. — Счастливого Рождества, Поттер. — И вам. Он шагнул в зелёное пламя и отчётливо произнёс адрес.

***

На площади Гриммо было тепло. В прихожей горели лампы, на перилах висели еловые ветви, а портрет Вальбурги закрывала тяжёлая штора, закреплённая дополнительными чарами тишины. Кикимер появился прежде, чем Гарри успел поставить сундук. — Хозяин опоздал на три минуты. — И я тоже рад тебя видеть. — Хозяин будет ужинать, — сообщил он. — Буду. Домовик подозрительно прищурился. — Без споров? — Это тоже иногда случается. — Кикимеру следовало записать дату. Гарри снял мантию и заметил на нижней ступени аккуратно упакованный свёрток. К подарку была прикреплена карточка с именем Тедди. — Это ты приготовил? Кикимер выпрямился. — Ребёнку госпожи Андромеды нужен тёплый плед. Кикимер купил шерсть на собственное жалованье. — На один сикль? — Торговец проявил уважение к древнему дому. — Ты его запугал? — Кикимер проявил настойчивость. Плед оказался мягким, тёмно-синим, с маленькими серебряными звёздами по краю. На одном углу домовик вышил буквы «Т. Л.», не добавив ни герба Блэков, ни чужого девиза. — Красиво, — сказал Гарри. Кикимер отвёл взгляд. — Госпожу Андромеду вычеркнули с гобелена. Но ткань не решает, кто является семьёй. Гарри невольно улыбнулся: домовик, всю жизнь почитавший родословные, наконец отделял семью от жестоких правил прошлого. — Я передам, что это от тебя. — Разумеется. Кикимер не прячет хорошую работу. На кухне его ждали мясной пирог и слишком большая кружка чая. За ужином Кикимер сообщил, что опасные предметы из реестра Блэков заперты в сейфах, а несколько комнат уже можно использовать. Гарри слушал и не торопился наверх. Дом всё ещё напоминал о тяжёлом прошлом, но теперь здесь хотя бы различали память и проклятие. … Перед сном Гарри написал Гермионе: Я не исчез. Завтра еду к Андромеде. Напиши после первого вечера с родителями — особенно если будет трудно. Он подписал письмо, отдал его сове и лёг. Заснул Гарри не сразу, однако на этот раз ему не пришлось бороться с воспоминаниями до рассвета.

***

Утром Гарри вышел из дома после завтрака. Сундук он оставил на площади Гриммо, взяв только дорожную сумку и подарки. Для трансгрессии требовалось добраться до участка вне защитных чар. На пустой улице было морозно; редкие магглы спешили к остановке, не обращая внимания на молодого человека с непривычно тяжёлой сумкой. Он свернул в узкий переулок, проверил адрес Андромеды и крепко представил отмеченное на карте место. Знакомое давление стиснуло тело. Через мгновение Гарри оказался возле заснеженной изгороди в тихом посёлке. После трансгрессии немного кружилась голова, но он удержался на ногах и увидел нужный дом в конце дороги. Андромеда открыла после второго стука. На ней был тёмный домашний свитер, волосы собраны на затылке, а под глазами заметно проступали следы недосыпа. — Гарри. Заходи быстрее, здесь холодно. Он переступил порог и сразу услышал детский лепет. В гостиной на ковре сидел Тедди, окружённый мягкими кубиками. За два месяца мальчик заметно подрос. Бирюзовые волосы торчали над ушами, круглые щёки раскраснелись, а в одной руке он держал деревянное кольцо, которое немедленно отправил в рот. — Не думаю, что оно вкусное, — сказал Гарри. Ребёнок замер. Его волосы на несколько секунд стали почти чёрными. Тедди внимательно посмотрел на гостя, затем широко улыбнулся и замахал обеими руками. Кольцо упало на ковёр. — Он узнал голос, — сказала Андромеда. — Правда? — Подойди и узнаешь. Гарри опустился на пол. Тедди пополз к нему, ухватился за рукав и попытался подняться. Поттер подхватил его прежде, чем тот потерял равновесие. — Привет, — сказал Гарри. Тедди ответил неразборчивым лепетом и вцепился в оправу его очков. — Джинни предупреждала. Андромеда впервые улыбнулась. — Тогда прояви защитные навыки. В обмен на очки Тедди согласился только на рукав крёстного и немедленно попытался его пожевать. Волосы младенца стали ярко-зелёными. … Первые часы прошли без важных разговоров. Андромеда показала комнату для гостя, приняла подарки и долго рассматривала плед Кикимера. Услышав его слова о гобелене, женщина провела пальцами по вышитым инициалам. — Передай, что я благодарна. — Можешь сказать ему сама после Рождества. Молли приглашает всех в Нору. — Я знаю. Получила три письма. — Всего три? — Видимо, она проявила сдержанность. После обеда Гарри помог покормить Тедди. Большая часть яблочного пюре оказалась на лице, нагруднике и рукаве крёстного. Андромеда молча протянула ему полотенце. — Я плохо справляюсь, — признал он. — Ты ожидал стать опытным за один обед? — Обычно от меня ждут быстрого результата. — Тедди пока ждёт только следующую ложку. Мальчик подтвердил это громким возмущённым звуком. … К вечеру Гарри устал сильнее, чем после тренировки. Рядом с младенцем нельзя было надолго уйти в собственные мысли: требовалось кормить, успокаивать и вовремя подставлять руку. Перед сном Андромеда передала ребёнка Гарри. Он ходил по комнате медленно, придерживая Тедди под спину. Волосы малыша постепенно приобрели спокойный каштановый оттенок. Тот несколько раз зевнул, уткнулся лицом в свитер крёстного и затих. — Он уснул, — шёпотом сообщил Гарри. — Такое иногда случается с младенцами. — Что теперь? — Положи его в кроватку. Тедди проснулся при первом же движении. Лишь на третьей попытке ребёнок остался спать, сжимая край нового пледа. — Ты можешь оставить дверь приоткрытой, — сказала Андромеда. — Я услышу его. Гарри задержался возле кроватки. — Он всегда так проверяет, рядом ли кто-нибудь? — Он младенец. Ему необходимо присутствие взрослого. — Я не только об этом. Женщина посмотрела на внука. — После смерти Доры и Римуса он несколько недель плохо спал. Не мог понимать, кого потерял, но чувствовал перемены: другие руки, другой голос, другое дыхание рядом. Дети запоминают отсутствие раньше, чем получают слова для него. Гарри опустил взгляд. — Я приезжал редко. — Да. Она не стала смягчать ответ. — Но приехал сейчас. Если хочешь стать частью его жизни, одного Рождества недостаточно. Нужны обычные дни, Гарри. Не только даты, когда отсутствие особенно заметно. — Я знаю. — Пока ты только начинаешь знать. Он принял и это. Андромеда не обвиняла, но и не позволяла превратить приезд в поступок, после которого можно считать долг выполненным. На кухне стояли две чашки чая. Гарри положил перед хозяйкой свёрток Малфоя. — Это от Нарциссы. Драко просил передать, что ты можешь не открывать и вернуть всё через меня. Андромеда долго не притрагивалась к посылке. — Он сам это принёс? — Да. — Что сказал? — Что решение твоё. И что мне нельзя читать письмо. — Последнее звучит особенно по-малфоевски. Внутри лежали конверт и старая фотография трёх сестёр. Андромеда долго рассматривала изображение. — Я думала, фотографию уничтожили, — сказала она. Гарри не спрашивал, кто снимал и почему улыбалась только одна из сестёр. Женщина взяла письмо. — Я прочту его одна. — Конечно. Он вышел в гостиную и ждал возле полки с фотографиями Тонкс и Римуса. Вернувшись, Андромеда сказала: — Я отвечу после праздников. Она поставила фотографию сестёр на край полки, отдельно от остальных, но не спрятала. — Это не прощение, — сказала женщина. — Я понимаю. — И не обещание, что мы снова станем семьёй. — Понимаю. Они вернулись на кухню. Некоторое время говорили о Тедди, школе и фонде, документы для которого Фоули почти закончила. Затем разговор перешёл к фамилии Блэков. — Я всё ещё не понимаю, что от меня требуется, — признался Гарри. — Гринготтс говорит об имуществе. Поверенная — о законах. Портреты говорят так, будто я обязан восстановить какую-то честь, которой, по-моему, никогда не существовало. — Не пытайся стать достойным рода Блэк, — ответила Андромеда. Он нахмурился. — Почему? — Потому что люди в этой семье слишком часто называли достоинством умение повторять чужие ошибки с прямой спиной. — В нашей семье жестокость называли порядком, владение — любовью, а молчание — силой. Даже Сириус, сбежав, ещё долго позволял Блэкам определять себя через отрицание. — Тогда что мне делать с этим именем? — Узнать правду, уничтожить опасное и сохранить то, о чём нельзя позволить забыть. Но не считать себя обязанным любить всех, кто носил ту же фамилию. — Звучит как работа на всю жизнь. — Семейные ошибки редко исправляют за один учебный год. — Наследуют не только дома и деньги, — продолжила она. — Иногда человеку достаётся привычка уходить раньше, чем его оставят. Он перестал улыбаться. — Ты думаешь, это во мне из-за Блэков? — Нет. Было бы удобно обвинить одну родословную. Ты потерял родителей, Сириуса, Дамблдора, Римуса, Рона. Тебя слишком рано научили ждать следующей смерти. Но теперь, когда война закончилась, эта привычка не исчезнет сама. Гарри смотрел в чай. — Я не был рядом с Роном. Имя прозвучало глухо. Андромеда не отвела взгляд. — Знаю. — Я пошёл в лес. Даже не попрощался. Пока я решал судьбу всех остальных, он… Юноша не договорил. — Ты не мог находиться в двух местах, — сказала женщина. — Джинни говорила то же самое. Только это ничего не меняет. — Не меняет. Тебя не было рядом — это факт. Но факт и пожизненный приговор не одно и то же. Он сжал пальцы. — Как мне простить себя? — Не знаю. Возможно, не нужно начинать с прощения. Начни с того, чтобы перестать наказывать живых своим отсутствием за место, куда однажды не успел. Наверху раздался короткий плач. Гарри поднялся прежде Андромеды. — Я схожу. Тедди лежал в кроватке с открытыми глазами. Волосы стали красными, маленькие руки беспокойно сжимались. Гарри наклонился, тихо заговорил и поднял ребёнка. Тот прижался к нему не сразу, но через несколько минут затих. Перестать наказывать живых своим отсутствием. Гарри ходил вдоль окна, пока дыхание младенца не выровнялось. Он не знал, сможет ли когда-нибудь перестать возвращаться к последним минутам Рона. Но сейчас перед ним был ребёнок, которому требовалось, чтобы взрослый не уходил после первого плача. На этот раз Тедди уснул быстрее. … Следующее утро началось раньше, чем Гарри планировал. Тедди проснулся около шести и сообщил об этом всему дому. Андромеда уже направлялась в детскую, когда гость появился в коридоре, на ходу надевая очки. — Я возьму его, — сказал Гарри. — Ты уверен? — Нет. Но вчера это не помешало. Женщина передала ему ребёнка и впервые за всё время выглядела не собранной хозяйкой дома, а просто уставшей матерью, которой пришлось снова растить младенца после смерти собственной дочери. — Смесь на кухне, — сказала она. — Бутылочку нужно подогреть. Проверь на запястье, не ладонью. И не позволяй ему хватать палочку. — Почему? — В прошлый раз он превратил салфетку в нечто, похожее на медузу. — Он сделал это случайно? — Надеюсь. Андромеда вернулась в спальню, а Гарри понёс крестника вниз. Подогреть смесь чарами оказалось легко; убедить голодного Тедди подождать ещё несколько секунд — значительно сложнее. Мальчик возмущённо извивался, волосы вспыхивали то красным, то фиолетовым. Когда бутылочка наконец оказалась у него во рту, в кухне стало тихо. Гарри сел у окна, поддерживая ребёнка на сгибе руки. В сером утреннем свете лицо Тедди выглядело особенно серьёзным. Он ел, не отрывая глаз от крёстного, будто следил, не исчезнет ли тот при первой возможности. — Я никуда не денусь, — пробормотал Поттер. — По крайней мере, пока ты не закончишь. Тедди сжал пальцы на его свитере. Со сменой одежды Гарри справился хуже: Тедди переворачивался, хватал собственные носки и однажды пнул крёстного в грудь. — Рон сейчас смеялся бы до слёз, — сказал Поттер. Имя вырвалось естественно. На этот раз Гарри представил не Большой зал, а живого друга, который давал бы бесполезные советы и уверял, что сам справился бы лучше. Когда Андромеда спустилась, ребёнок был накормлен, один носок вывернут, а кофта застёгнута не на ту пуговицу. — Вы оба живы, — заметила женщина. — Для первого утра неплохо. Она рассказала, что Римус тоже боялся оставаться с сыном один и однажды читал младенцу учебник по защитным чарам. — Тедди слушал? — спросил Гарри. — Заснул на щитовых заклинаниях. Улыбнувшись, Гарри пообещал приезжать дважды в месяц и на каникулах. — Назови мне реальные дни, — ответила Андромеда. — А если планы изменятся, предупреди. Один пропущенный визит не должен становиться поводом исчезнуть совсем. — Не станет. До обеда Андромеда занималась хозяйством, а Гарри остался с крестником. Они рассматривали книгу Макгонагалл, строили башню из мягких кубиков и разрушали её главным образом усилиями Тедди. Потом мальчик устал, забрался к нему на колени и уснул, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Поттер просидел неподвижно почти час. Он мог переложить ребёнка в кроватку и заняться чем-то полезным, но впервые не счёл спокойное присутствие потерянным временем.

***

В Норе тем временем готовились к первому Рождеству после войны. Молли заранее решила, что праздник должен состояться, и потому превратила кухню в место, где одновременно резали овощи, упаковывали подарки и спорили о правильном количестве корицы. Фред с Джорджем занимали дальний конец стола. Оба были живы, оба перебивали друг друга, и всё же иногда один из близнецов начинал фразу, после которой третий голос прежде обязательно вступил бы в спор. — В посылку Гарри нужно положить ещё пирог, — сказала миссис Уизли. — Там уже два, — заметил Фред. — Подозреваю, Андромеда знает о существовании еды, — сказал Джордж. Молли молча положила третий. Рядом лежал крошечный зелёный джемпер с буквой «Т». В корзине оставался моток тёмно-бордовой шерсти — того оттенка, который она обычно брала для Рона. Фред молча забрал моток и положил в шкаф. Джордж подвинул к матери коробку с лентами. Никто не стал делать вид, что паузы не было, и никто не пытался заполнить её поспешными словами. — Гарри правильно сделал, — сказала Джинни спустя некоторое время. — Что поехал к Тедди. Молли завязала узел на подарке. — Правильно. — Ты не обиделась? — Обиделась бы, если бы он снова остался один. Андромеда тоже потеряла детей. А этот мальчик… — Женщина посмотрела на детский свитер. — Ему нужны люди, которые будут приезжать не только по обещанию. — Ты всё равно будешь проверять совами, ест ли Гарри? — спросил Джордж. — Разумеется. Фред рассмеялся и запечатал посылку. Артур вернулся к ужину. За столом говорили о магазине близнецов, занятиях Джинни и работе Чарли. Имя Рона пока обходили, хотя его отсутствие замечал каждый; шахматная доска на шкафу стояла нетронутой с конца лета. После десерта Джордж поднялся за новой бутылкой сливочного пива и случайно задел локтем коробку на нижней полке. Крышка упала. На пол высыпались старые шахматные фигуры, несколько карточек от шоколадных лягушек и сломанное перо. Белый конь докатился до ног Джинни. Она подняла его и сразу узнала. На основании была маленькая царапина — след заклинания, которое Рон использовал в детстве, пытаясь заставить фигуру двигаться быстрее. — Он обвинял меня, что я её испортила, — сказала девушка. Фред взял с пола ладью. — А мне говорил, что это сделал Джордж. — Мне он говорил, что конь пострадал в честном бою, — возразил второй близнец. Артур снял очки и протёр их платком, хотя стёкла были чистыми. Молли смотрела на фигуру в руке дочери. — Можно убрать доску, если вам тяжело, — произнесла она. Джинни покачала головой. — Нет. Я хочу оставить. — Тогда после праздников сыграем, — предложил Чарли. — Ты ужасно играешь. — Значит, у тебя есть шанс победить. — Рон всё равно сказал бы, что мы неправильно расставили фигуры. — Даже если бы расставили правильно, — добавил Фред. На этот раз при имени брата никто не замолчал. Джордж собрал остальные фигуры, Джинни поставила коня на доску, а Артур рассказал, как однажды шестилетний Рон отказался ложиться спать, пока не доиграл партию сам с собой. История была знакома всем, но они слушали до конца. Молли плакала тихо и не прятала лицо. Когда рассказ закончился, она взяла мужа за руку. — Я боялась, что если мы будем смеяться, говоря о нём, это покажется неправильным. — А если перестанем смеяться, вспоминая Рона, — сказал Джордж, — тогда будем рассказывать совсем не о нём. Миссис Уизли кивнула. Фред подвинул к ней носовой платок, на котором через мгновение проступила надпись: Не стирать вместе с белым бельём. Мать прочитала, всхлипнула и всё-таки рассмеялась. … Позднее Джинни написала Гарри о шахматной доске и добавила: Расскажи Тедди что-нибудь смешное о его родителях. Мёртвые заслуживают, чтобы их помнили не только по последнему дню. Письмо она оставила возле посылки, которую сова должна была унести утром.

***

К вечеру «Хогвартс-экспресс» прибыл на Кингс-Кросс. Родители ждали возле колонны — знакомые и одновременно изменившиеся за время, которого Гермиона не разделила с ними. Первой шагнула миссис Грейнджер. — Гермиона. Мать обняла её коротко и осторожно. Отец забрал чемодан. — Дорога прошла нормально? — спросил он. — Да. Поезд немного задержался из-за снега. — Ты поела? — В поезде дали чай. — Это не еда, — сказала мать. Гермиона лишь кивнула и пошла с ними к выходу. … Первый день прошёл в безупречной вежливости. Родители спрашивали о школе и погоде, Гермиона отвечала коротко; слов война, Австралия и память избегали все трое. К вечеру такая осторожность стала тяжелее открытой ссоры. — Вы не обязаны делать вид, что всё в порядке. Отец отложил чашку. Мать долго смотрела на свои руки. — Мы не делаем вид, — сказала она. — Мы не знаем, как говорить с тобой теперь. — Я всё ещё ваша дочь. — Да. Но ты приняла решение, которое изменило наши личности, и сделала это одна. Гермиона побледнела. — Если бы я спросила, вы бы не согласились. — Вероятно, — ответил отец. — Но возможность не согласиться тоже принадлежала нам. Она почувствовала привычное желание объяснить всё ещё раз: Волдеморта, пытки, опасность, невозможность защитить их иначе. Каждая причина оставалась верной. Ни одна не отменяла сказанного отцом. — Мне было страшно, — произнесла девушка. — Я решила, что лучше вы будете живы и станете меня ненавидеть, чем погибнете из-за меня. Мать закрыла глаза. — Мы не ненавидим тебя. — Но не доверяете. — Пока не так, как прежде. Гермиона заставила себя не отворачиваться. — Хорошо. Родители удивлённо посмотрели на неё. — Что — хорошо? — спросил отец. — Не само это. Просто… я не буду требовать, чтобы вы простили меня к концу каникул. Но хочу остаться, если позволите. Миссис Грейнджер протянула руку через стол. Не обняла, не сказала, что всё забыто. Просто накрыла ладонь дочери своей. — Оставайся. Гермиона сжала материнскую ладонь и призналась, что при снятии чар существовал риск вернуть не каждую деталь. Родители рассказали, как после восстановления памяти жили сразу с двумя наборами воспоминаний и боялись снова потерять собственные имена. — Я спасла вам жизнь, — сказала девушка. — Но мой поступок не был безупречным. — Тогда попробуем говорить правду раньше, чем она станет очередной тайной, — ответил отец. … На следующее утро в приготовленной для Гермионы комнате стояли несколько спасённых книг, школьная фотография и старая чашка для карандашей. Родители не пытались воссоздать прошлое целиком, но оставили для дочери место в настоящем. После еды они вышли прогуляться. Отец немного рассказал о работе и неожиданно спросил: — Тот рыжеволосый мальчик… Рон. Он ведь погиб? Гермиона остановилась. — Да. — Ты его любила? — Да. Думаю, мы оба слишком долго не понимали, как именно. А когда поняли, времени почти не осталось. — Ты была рядом с ним? — В конце — нет. Последние слова прозвучали едва слышно. — Я всё ещё разговариваю с ним. Пишу письма, которые никогда не отправлю. — Хорошо, что ты пишешь. Гермиона удивлённо посмотрела на него. — Ты не считаешь это странным? — Я стоматолог. Люди рассказывают мне куда более странные вещи, когда не могут закрыть рот. Она рассмеялась сквозь слёзы, и отец впервые после возвращения из Австралии обнял её без осторожности. Когда они вернулись, мать ждала в гостиной. На столе лежал небольшой ключ. — От входной двери, — пояснила она. — Если это и твой дом, тебе не следует просить разрешения войти. Гермиона взяла ключ. Прощение по-прежнему не было полным, доверие не восстановилось за одно утро, а прошлое нельзя было переписать ещё одним заклинанием. Однако теперь у неё появилось право открыть дверь. … Ночью Гермиона достала подаренную Гарри ручку. Несколько минут смотрела на чистый лист, потом начала писать. Гарри, я у родителей. Ты был прав: они другие. Я тоже. Мы поговорили, и ничего не исправилось сразу. Но я не отвернулась. Они тоже. Она помедлила. Мама сегодня впервые взяла меня за руку. Папа всё ещё задаёт вопросы так, будто проводит медицинский осмотр, и это почему-то помогает. Я остаюсь до конца каникул. Надеюсь, ты выполнил свою часть обещания. Как Тедди? Твои очки ещё целы? Внизу девушка добавила: Спасибо за ручку. И за честность у озера. После короткого колебания подписала: Гермиона. Гермиона отправила письмо с серой совой Флитвика. Теперь ожидание ответа не пугало: она знала, где находится Гарри, и верила, что он напишет.

***

Рождественское утро в доме Андромеды началось не с торжественного звона, а с требовательного детского плача. Гарри проснулся, надел очки и вышел из комнаты как раз в тот момент, когда хозяйка несла Тедди вниз. — Доброе утро, — сказала она. — Судя по голосу, он не согласен. — Он голоден. В его возрасте это веская причина не одобрять мир. После кормления настроение младенца улучшилось. В гостиной стояла небольшая ёлка со старыми стеклянными шарами и бумажными фигурками. Тедди посадили на плед возле подарков. Он некоторое время рассматривал яркие свёртки, затем выбрал ближайший бант и потянул его в рот. — Внутри подарок, — объяснил Гарри. Мальчик проигнорировал сведения. — Думаю, бумага интересует его больше, — заметила Андромеда. Молли прислала зелёный джемпер, близнецы — безопасные цветные пузыри, а Макгонагалл — книгу с движущимися животными. Тедди одинаково охотно хватал подарки и упаковку. — Профессор умеет выбирать подарки, — сказал он. — Вероятно, с опорой на учебную программу, — ответила Андромеда. Поттер подарил крестнику зачарованный круг с луной, звёздами и фигурками животных. Тедди потянулся к серебряному волку, затем схватил Гарри за палец. — Это означает одобрение? — спросил юноша. — Или голод вернулся. Сам Гарри получил шарф, свитер и коробку сладостей из Норы. Под свитером лежало письмо Джинни. Гарри прочёл его возле ёлки, пока Тедди сосредоточенно рвал упаковочную бумагу на полоски. Младшая Уизли рассказывала о шахматной доске Рона и о том, как семья впервые сумела вспоминать его, не останавливая разговор после имени. В конце она просила рассказать крестнику что-нибудь смешное о родителях. — Он пока не понимает, — сказал Гарри, протягивая письмо Андромеде. — Это не значит, что не нужно рассказывать. Женщина прочла последние строки и вернула пергамент. — Дора разговаривала с ним ещё до рождения. В основном жаловалась на Министерство и твоего бывшего профессора зелий. — Надеюсь, Римус выбирал темы спокойнее. — Он читал вслух газету. Тедди получал весьма одностороннее представление о политике. Гарри посмотрел на ребёнка. Тот отбросил бумагу, заметил внимание взрослых и радостно стукнул ладонями по пледу. — Твоя мама однажды опрокинула стойку с зонтами на площади Гриммо, — начал крёстный. — Правда, она делала это почти при каждом визите, поэтому точное количество никто не помнит. Тедди ответил протяжным звуком. — Согласен, это впечатляет. А твой отец всегда носил с собой шоколад. Он говорил, что шоколад помогает после встречи с дементором, но, думаю, иногда просто искал уважительную причину его съесть. — Это клевета, — заметила Андромеда. — Римус не может возразить. — Именно поэтому следует быть справедливым. Гарри задумался. — Однажды он убедил Снейпа, что карта, только что оскорбившая его четырьмя разными голосами, была обычной шуткой из магазина «Зонко». — Уже ближе к правде. Тедди снова хлопнул по пледу, и оба взрослых рассмеялись. Мальчик не понимал историй, но слышал голоса и видел улыбки. В этот день имена родителей звучали рядом с ним не только в рассказах о войне. После короткой прогулки Тедди уснул. Пока Тедди спал, Андромеда показала Гарри коробку с фотографиями, значком мракоборца Тонкс, записной книжкой Римуса и несколькими письмами. — Я собираю это для него, — сказала женщина. — Не как памятник. Как доказательство того, что у его родителей была жизнь до последней битвы. Гарри взял снимок, на котором Тонкс сидела на кухонном столе с фиолетовыми волосами, а Римус безуспешно пытался выглядеть недовольным. — Я почти не знаю, какими они были вместе. — Немногие знают. Война отняла у них время раньше, чем смерть. — Он будет спрашивать, почему отец был оборотнем и почему мать пошла сражаться. — Они не хотели оставлять. — Знаю. Но ребёнок имеет право однажды рассердиться и на мёртвых. Не запрещай ему этого ради красивой памяти. Гарри вспомнил собственную злость на Рона — за смерть, за невозможность ответить, за оставшуюся после него пустоту. — Не запрещу. — Не давай ему только героические версии. Они спорили, ошибались и боялись. — Чтобы он знал их людьми. — Именно. Гарри вернул фотографию в коробку. — А что рассказывать о себе? — Правду. Сначала — что ты его крёстный и возвращаешься. Позже — что иногда опаздывал. Из гостиной донёсся шорох. Тедди проснулся без плача и теперь возился на пледе. Гарри первым вошёл в комнату. Увидев его, мальчик улыбнулся и протянул руки. В этот момент в окно постучала небольшая серая сова. К лапе был привязан конверт, подписанный знакомым аккуратным почерком. Он прочёл письмо дважды. При первой строке плечи невольно напряглись, но к концу страницы напряжение ослабло. — Всё хорошо? — спросила Андромеда. — Не совсем. Но они поговорили. И Гермиона решила остаться. — Иногда это и означает, что всё идёт хорошо. Гарри сел за письменный стол, пока Тедди играл у его ног. Ответ получился длиннее трёх слов. Гермиона, я никуда не исчез. Тедди подрос, научился ползать и действительно пытался съесть мои очки. Андромеда говорит, что он меня узнал. Я хочу приезжать достаточно часто, чтобы однажды не сомневаться. Гарри остановился. Затем дописал: Ты сделала самое трудное — осталась после разговора, который не исправил всё сразу. Думаю, это важнее любого правильного объяснения. Возвращайся тогда, когда будешь готова. Я буду здесь. Последняя фраза могла означать многое, и Гарри не стал её исправлять. Сова улетела до наступления сумерек. Вечером Андромеда зажгла свечи на ёлке. Тедди долго следил за огоньками, сидя на руках у крёстного, а потом уснул, прижавшись щекой к его груди. Гарри отнёс ребёнка наверх и накрыл пледом Кикимера. — Я здесь, — сказал он, хотя мальчик уже спал. На этот раз слова не были клятвой на всю жизнь. Они относились к этой комнате, этому вечеру и следующему утру. Возможно, именно так и выполнялись настоящие обещания — не одним великим решением, а множеством обычных возвращений. Внизу Андромеда поставила фотографию трёх сестёр рядом с коробкой вещей Римуса и Тонкс. Не в центре и не отдельно. Просто среди других семейных снимков. Нарцисса ещё не получила ответа, старые обиды не исчезли, а одно рождественское письмо не могло изменить историю Блэков. Но часть этой истории больше не скрывали. Гарри сел у камина. На спинке кресла лежал новый шарф, на столе — письмо Гермионы, а наверху спал ребёнок, которому однажды придётся рассказать правду. Раньше при мысли обо всём этом Поттер составил бы список обязанностей и попытался выполнить их один. Теперь он видел иначе: Андромеда сама решит, отвечать ли сестре; Тедди вырастет и получит право на собственные чувства; Гермиона восстановит отношения с родителями в том темпе, который смогут выдержать все трое. От Гарри не требовалось управлять их судьбами. Требовалось оставаться рядом и не забирать у других выбор. И в эту ночь, в доме Андромеды, рядом со спящим ребёнком, среди старых историй, непрожитой боли и тихого рождественского света, Гарри впервые не чувствовал, что должен бежать. Впереди всё ещё было слишком многое: письма, разговоры, решения, имя Блэков, которое рано или поздно придётся принять не как случайность, а как часть собственной судьбы; вопросы Тедди, на которые не будет лёгких ответов; собственная жизнь, которую больше нельзя откладывать на потом. Но будущее больше не казалось ему пустым. И не казалось враждебным. Оно было неизвестным. А это — не одно и то же. И, возможно, именно с этого момента Гарри наконец начал понимать простую, почти страшную вещь: после войны человек не обязан становиться прежним. Но обязан однажды выбрать, кем станет дальше.