Глава 11. Противоречия.

В первую неделю после рождественских каникул Хогвартс снова наполнился учениками. На лестницах толкались младшекурсники, в Большом зале звенели чашки, а возле классов собирались те, кто успел забыть расписание. На доске объявлений висели списки дополнительных занятий — защитные чары, трансгрессия, подготовка к экзаменам. У теплиц снег превратился в серую кашу, зато на крышах ещё лежал ровным белым слоем. Гарри замечал это потому, что впервые за долгое время не искал возможности пройти мимо. Он не ускорял шаг, когда его окликали, оставался за столом после завтрака и позволял Симусу втягивать себя в споры о квиддиче. Прежде подобный шум утомлял Поттера за несколько минут. Теперь он мог слушать дольше и не ждать, что следом обязательно случится что-нибудь страшное. Легче ему не стало. По ночам юноша всё ещё просыпался раньше рассвета, иногда сжимая палочку прежде, чем понимал, где находится. В коридоре порой слышал смех, похожий на роновский, и оборачивался быстрее, чем успевал себя остановить. Но теперь Гарри не уходил после этого один. Ждал, пока сердце вернётся к обычному ритму, и продолжал разговор. Во вторник утром над столом Гриффиндора появилась школьная сипуха. Она сбросила перед ним свёрнутый вдвое пергамент, едва не угодив в тарелку Долгопупса, забрала кусочек бекона и перелетела на ближайшую балку. — Если это счёт за бекон, я платить не стану, — сказал Невилл, отодвигая чашку. — Разумно, — отозвался Гарри. — Она даже не спросила разрешения. Гермиона, сидевшая напротив, протянула руку за запиской раньше, чем Поттер успел её развернуть. — Это от профессора Макгонагалл. — Откуда ты знаешь? — У неё почерк человека, который заранее не одобряет твоё опоздание. — Я ещё никуда не опоздал. — Поэтому она и предупреждает заранее. Гарри развернул пергамент. В записке было всего две строки: ему предписывалось явиться в кабинет директора в пять часов вместе с Гермионой Грейнджер и Драко Малфоем. Причина не указывалась. — Малфой? — переспросил Долгопупс, заглянув через его плечо. — Может, она решила выяснить, который из вас двоих хуже действует ей на нервы. — Тогда Гермиона там зачем? — Вести протокол, — невозмутимо ответил Невилл. Грейнджер отняла записку, прочла её сама и нахмурилась. В последние месяцы она относилась к любому официальному вызову с подозрением, которое прежде приберегала для плохо составленных учебников. — В пять, — сказала девушка. — Значит, после занятий. Если бы случилось что-то срочное, нас позвали бы сейчас. — Очень утешительно. — Я ещё не закончила. Если бы нас собирались исключить, формулировка была бы длиннее. — Вот теперь мне гораздо лучше. За слизеринским столом Малфой тоже читал послание. Он поднял глаза почти одновременно с Гарри, заметил записку в его руке и изобразил безупречно вежливый поклон. Вид у светловолосого юноши был такой, словно предстоящее собрание уже наскучило ему до начала. — По крайней мере, он счастлив, — пробормотал Гарри. — Это у него защитное выражение лица, — заметила Гермиона. — Потрясающе. Я-то думал, он просто родился раздражающим. — Одно другого не исключает. Пять часов наступили быстрее, чем хотелось. После последнего урока Гарри и Гермиона поднялись к кабинету директора вместе. Малфой уже ждал возле каменной горгульи, прислонившись плечом к стене и рассматривая ногти с тем сосредоточенным видом, который обычно означал, что он замечает всё вокруг. — Поттер. Грейнджер, — произнёс слизеринец. — Как приятно, что Макгонагалл решила испортить вечер сразу всем троим. — Ты мог бы не приходить, — сказал Гарри. — И позволить вам двоим узнать что-нибудь раньше меня? Не смеши. — Возможно, речь об успеваемости, — предположила Гермиона. Малфой перевёл взгляд на неё. — Тогда твоё присутствие особенно оскорбительно. Горгулья отодвинулась после пароля, и спор пришлось прекратить. В кабинете было тепло; в камине горели поленья, на круглом столе лежали три одинаковые папки, перевязанные синими лентами. Минерва Макгонагалл стояла у окна. Она сняла остроконечную шляпу, но осталась в строгой тёмно-зелёной мантии, и серебристые пряди у её висков стали заметнее, чем до войны. — Садитесь, — сказала директор. — И прежде чем мистер Малфой спросит: нет, это не дисциплинарное взыскание. Драко опустился на стул. — Я не собирался спрашивать. — Разумеется. Именно поэтому вы приготовились сделать это ещё за дверью. Гермиона спрятала улыбку. Гарри сел рядом с ней, оставив третий стул Малфою. На папках золотыми буквами было выведено: «Свидетельские показания. Хогвартс. 1997–1998 учебный год». — Министерство создаёт архив войны, — продолжила профессор. — Не газетную хронику и не перечень награждённых. Полное собрание документов, воспоминаний и показаний. Часть материалов останется закрытой на определённый срок, часть передадут в школьную библиотеку после проверки семей погибших. — Кто решает, что попадёт в открытую часть? — сразу спросила Грейнджер. — Комиссия, представитель Хогвартса и семьи погибших. Полная копия останется закрытой и неизменной. — Значит, Министерство уже пыталось что-то убрать, — заключил Малфой. Директор не ответила. Этого оказалось достаточно. — Министерство, — произнесла она наконец, — предпочитает истории с ясным началом, достойной серединой и окончанием, после которого можно вручить ордена. Прошлый год не отвечает этим требованиям. — Прошлый год вообще мало чему отвечал, — сказал Гарри. — Именно. Поэтому я прошу вас троих дать отдельные письменные показания. Он посмотрел на папку, но не прикоснулся к ней. — О чём? — О Северусе Снейпе. Имя прозвучало спокойно. Гермиона выпрямилась. Малфой перестал разглядывать камин, а у Гарри перед глазами на короткий миг возникли чёрные камни Визжащей хижины, бледное лицо и кровь на воротнике чужой мантии. Следом — серебристая лань в зимнем лесу. Эти воспоминания не соединялись в одно целое, сколько бы раз он к ним ни возвращался. — Почему мы? — спросил Поттер. — Потому что каждый из вас видел только часть правды, — ответила Макгонагалл. — Мистер Малфой знал профессора Снейпа как главу факультета и как человека, давшего обет защитить его. Мисс Грейнджер наблюдала последствия его решений и умеет отделять подтверждённый факт от удобного вывода. Вы, Поттер, получили воспоминания, без которых мы не узнали бы о его роли в войне. — Тогда вам нужны воспоминания, а не моё мнение. — Воспоминания уже изучены с вашего разрешения. Но они не объяснят, что значит узнать правду о человеке после его смерти. Гарри поднял взгляд. — А это имеет значение для архива? — Для списка дат — нет. Для истории — да. Малфой провёл большим пальцем по краю синей ленты. — Какую именно версию вы хотите получить? — спросил он. — Ту, где Снейп был героем, а мы все оказались слишком глупы, чтобы заметить? Или ту, где он годами унижал учеников, но это полагается забыть из-за правильной стороны в последней битве? — Я не хочу ни одной версии, мистер Малфой. — Тогда поручение составлено неудачно. — Я хочу получить ваши свидетельства. Они могут противоречить друг другу. — И что вы сделаете, если противоречия окажутся неудобными? — Оставлю их. Слизеринец прищурился. Несколько секунд он и директор смотрели друг на друга, и Гарри неожиданно понял, что Драко задаёт вопрос не только о Снейпе. Его фамилия стояла в протоколах судебных заседаний рядом с фамилиями родителей. Одна официальная версия могла сделать его убеждённым преступником, другая — беспомощной жертвой. Обе избавляли от необходимости разбираться, где он боялся, где подчинялся, а где всё-таки выбирал сам. — Даже если одно из свидетельств выставит Хогвартс не в лучшем свете? — уточнил Малфой. — Особенно тогда. В кабинете стало тихо. За дверью прошёл кто-то из преподавателей; по каменному полу прозвучали шаги и вскоре стихли. Гермиона развязала ленту. Внутри лежали чистые листы, перечень вопросов и форма согласия на публикацию. — Здесь спрашивают, считаем ли мы его поступки искуплением. Это оценка, а не факт. — Так и напишите, — ответила Макгонагалл. Угол рта директора чуть дрогнул. Гарри открыл свою папку. Первым вопросом было: «Кем являлся для вас Северус Снейп?» Под строкой оставили место для пяти предложений, словно на такой вопрос можно было ответить аккуратно и кратко. Учителем. Врагом. Защитником. Человеком, который ненавидел моего отца. Человеком, без которого я бы умер. Ни одно слово не отменяло остальных. — Когда это нужно сдать? — спросил он. — К концу месяца. Пишите столько, сколько сочтёте необходимым. Не советуйтесь друг с другом до сдачи. — Почему? — спросила Гермиона. — Потому что вы слишком хорошо умеете искать формулировку, с которой согласятся все. На этот раз согласие не требуется. Малфой поднялся, взяв папку. — Не беспокойтесь, профессор. Желания соглашаться с Поттером у меня пока не возникало. — Чувство взаимное, — сказал Гарри. — Какое облегчение. Хоть что-то после войны осталось прежним. Возле двери слизеринец задержался. — Если я напишу правду о прошлом годе, она коснётся не только Снейпа. Макгонагалл сложила руки на столе. — Я знаю. — Моей матери тоже. — Тогда решите, имеете ли вы право говорить от её имени. И не подменяйте этим то, что можете сказать от своего. Драко коротко кивнул. В его лице на мгновение появилось что-то совсем юное и усталое, но уже через секунду он открыл дверь с прежней холодной учтивостью. Гарри вышел последним, сильнее прижимая к боку папку с почти пустыми листами.

***

По пути от кабинета директора Гермиона не заговорила о Снейпе. Вместо этого она достала свежий номер «Трансфигурации сегодня» и раскрыла загнутую страницу. — Послушай: «Темпоральная устойчивость частично преобразованного объекта зависит от совокупной направленности намерения». Три строки — и ни одной мысли. — Сообщает, что автору платят за каждое слово. — Ему не должны платить вообще. — Сурово. — Справедливо. Они остановились у окна между лестничными пролётами. За стеклом шёл мелкий снег; возле теплиц профессор Стебль объясняла двум ученикам, почему не следует тащить кусачую герань голыми руками. — Ты ведь нарочно заговорила о статье, — сказал он. — Конечно. — Чтобы я не думал о папке. — Чтобы ты не думал о ней каждую секунду. Она убрала журнал. Гарри вытащил из кармана письмо, которое получил утром от Андромеды, но ещё не успел показать. К нему была прикреплена маленькая колдография. На снимке Тедди сидел на ковре в доме бабушки, крепко держал подарочную игрушечную метлу за древко и старательно стучал её концом по перевёрнутой деревянной миске. Волосы малыша менялись от тёмно-синих к ярко-рыжим всякий раз, когда миска отъезжала слишком далеко. — Вот, — сказал Гарри. — Великий лётчик. Гермиона взяла фотографию обеими руками. Тедди на снимке бросил метлу, пополз за миской, добрался до неё и посмотрел прямо в объектив с выражением безоговорочного торжества. — По-моему, он использует её не по назначению. — Андромеда написала, что назначение любой вещи теперь определяет Тедди. — Восемь месяцев — подходящий возраст для абсолютной власти. — Кикимер с этим не согласился бы. — Кикимер не согласен с большинством людей любого возраста. На обороте Андромеда написала: «Ползает быстрее, чем я успеваю убирать опасное. Сегодня встал на колени, держась за кресло, и потребовал невозможного на языке, который пока понимаю только я». Он забрал фотографию не сразу. Грейнджер ещё несколько секунд смотрела, как малыш снова добирается до миски. Потом её улыбка стала тише. — Ты беспокоишься не из-за того, что он падает. Гарри прислонился плечом к стене. — В письме есть ещё одна строка. Андромеда поставила на низкую полку фотографии Тонкс и Римуса. Тедди иногда подползает к ним и касается рамок. Наверное, ему просто нравятся лица и блеск стекла. Он пока не понимает, кто они. — Пока не понимает, — повторила Гермиона. — Однажды поймёт. И спросит. — Да. Прямой ответ прозвучал спокойнее любого утешения. — Я всё время думаю, что должен заранее найти правильные слова, — признался Гарри. — Такие, после которых ему не станет хуже. — Таких слов нет. — Ты сегодня особенно обнадёживаешь. — Зато не вру. Она вернула колдографию и застегнула сумку. — Когда Тедди станет старше, ему понадобятся разные воспоминания: Андромеды, твои, их друзей. Тогда Римус и Тонкс не превратятся для него в две красивые фигуры на памятнике. Гарри посмотрел на папку под мышкой. — Снова свидетельства. — Похоже на то. — А если воспоминания не совпадут? — Они не совпадут. Люди видят друг в друге разное. — И что ему с этим делать? — Выбирать не между правдой и ложью, а между удобной легендой и живыми людьми. Легенда проще. Но жить ему придётся не с ней. Гарри убрал снимок в конверт. Внизу прозвенел колокольчик к ужину, и по лестнице сразу потянулись ученики. — Ты говоришь так, будто уже составляешь для него список литературы. — Разумеется. В трёх экземплярах. — Бедный ребёнок. — Неблагодарный крёстный. Они пошли дальше вместе. Через несколько шагов Гермиона задела его плечом — легко и, кажется, намеренно. Гарри не отстранился.

***

Через два дня Гермиона нашла его в пустом классе на третьем этаже. В помещении давно не проводили уроков: на полках лежали устаревшие учебники по чарам, в углу стоял покрытый пылью глобус, а на последней парте сохранилась вырезанная ножом надпись, от которой можно было разобрать только две буквы. Из окон был виден внутренний двор. В ранних сумерках снег казался голубоватым. Гарри сидел за преподавательским столом. Перед ним лежал первый лист из папки, и на нём было всего одно предложение, перечёркнутое так сильно, что перо прорвало пергамент. — Я так и думала, что ты здесь, — сказала Гермиона, закрывая дверь. — Это звучит как упрёк. — Это наблюдение. Упрёк будет следующим. — Очень предусмотрительно. Она подошла к столу, посмотрела на испорченный лист и села на край соседней парты. — Ты опять исчез. — Я оставил записку Невиллу. — По записке можно понять, где ты находишься. Я спрашиваю о другом. Поттер отложил перо. — Я хотел подумать. — Один? — Поначалу. — И как успехи? Он повернул к ней лист. Сквозь чернильные полосы всё ещё читалось: «Северус Снейп был храбрым человеком». — Потрясающие. Гермиона не стала шутить. Она прочла фразу, затем осторожно положила пергамент обратно. — Почему ты её вычеркнул? — Потому что она верна и всё равно звучит как ложь. — Из-за того, чего в ней нет? — Из-за всего, чего в ней нет. Он встал и подошёл к окну. Во дворе двое старшекурсников расчищали дорожку чарами; снег поднимался небольшими пластами и складывался у стены. Наблюдать за точными движениями палочек было проще, чем смотреть на собеседницу. — Снейп спас мне жизнь, — сказал Гарри. — Не один раз. Он годами передавал Дамблдору сведения, понимая, что Волан-де-Морт убьёт его, если узнает. Это правда. Но он издевался над Невиллом. Ненавидел Сириуса. Унижал тебя перед всем классом. Он любил мою мать и использовал эту любовь как причину защищать меня, хотя большую часть времени не мог смотреть на меня без ненависти к отцу. — Всё это тоже правда. — Если я напишу одно, люди решат, что обязан забыть другое. — Тогда напиши оба. Он обернулся. — И что получится? — Человек, — ответила Грейнджер. — Не памятник. Несколько секунд Гарри молчал. В её голосе не было ни восхищения Снейпом, ни желания его осудить. Только упрямая готовность не выбрасывать неудобное. — Макгонагалл велела не советоваться. — Я не предлагаю формулировку. Я мешаю тебе уничтожить весь запас школьного пергамента. — Это благородно. — Именно. Она достала из сумки письмо, сложенное вчетверо. — Я написала родителям. Гарри сразу понял, почему она сказала это именно сейчас. — Потому что должна? — Нет. В этом и дело. Просто захотела. … Летом Гермиона вернула им воспоминания, и вскоре после этого мистер и миссис Грейнджер приехали в Англию. Теперь они жили неподалёку от Лондона, снова принимали пациентов и учились разговаривать с дочерью о месяцах, которых для них как будто не существовало. Первые письма Гермиона составляла часами. Переписывала каждую фразу, проверяла, не слишком ли много в ней вины, не слишком ли мало объяснений. Сегодняшний конверт выглядел тоньше обычного. — О чём написала? — спросил Гарри. — О занятиях. О том, что в воскресенье снег шёл до обеда. О подарке, который ты мне сделал. Он невольно коснулся кармана, хотя старого магловского компаса там, конечно, не было. Гермиона держала его у себя. — И как они отнеслись к тому, что я угрожаю навигационной промышленности? — Папа хочет узнать модель. Мама спросила, не тот ли это молодой человек, который однажды на их глазах попытался объяснить устройство телефона словом «провода». — Это было точное объяснение. — Оно было единственным словом, которое ты произнёс. — Я нервничал. — Они заметили. Улыбка продержалась на её лице недолго, но не исчезла бесследно. — Раньше мне казалось, что я должна вернуть всё сразу, — продолжила девушка. — Все пропущенные месяцы, все разговоры, праздники, привычки. Если буду достаточно старательной, можно будет сделать разрыв незаметным. — Не получится, — мягко сказал Гарри. — Знаю. И впервые это не кажется поражением. Я больше не пытаюсь вернуть прежнее. Мы строим что-то новое. — Это труднее. — Зато настоящее. Гарри снова посмотрел на перечёркнутую фразу о Снейпе. — Ты ведь говоришь не только о родителях. — Конечно, нет. Она встала и приблизилась к столу. Между ними оставалось не больше шага. — После войны все требуют восстановления, — сказала Грейнджер. — Министерство, школа, семьи. Будто достаточно поставить новые двери, вернуть вывески и открыть магазины. Но людей нельзя восстановить до прежнего состояния. Можно только признать, что изменилось, а потом решить, что строить дальше. — Звучит как ещё одна статья, которую ты собираешься написать. — Возможно. Она будет короче той, что я читала тебе вчера. — Уже достижение. Она легонько толкнула его локтем. Поттер улыбнулся, затем посерьёзнел. — Я боюсь однажды сказать Тедди слишком мало. Или слишком много. Не так и не вовремя. — Ты обязательно ошибёшься. — Спасибо. — Все, кто любит, ошибаются. Важно, что они делают потом. — И что же? — Не исчезают. Гарри вспомнил неоткрытые письма, закрытые двери на площади Гриммо и недели, о которых не хотел думать. Он опустил взгляд. — Ты могла бы сказать это мягче. — Могла бы. — Но не станешь. — Я уважаю тебя слишком сильно, чтобы разговаривать с тобой как с хрустальной вазой. — Очень успокаивает. — И правильно. Он взял новый лист. Поколебался, затем написал наверху: «Я не могу рассказать о Северусе Снейпе одну правду, потому что их было несколько». Фраза была неровной и, возможно, слишком громоздкой. Но он не зачеркнул её. Гермиона прочла через его плечо и ничего не поправила. — Ты идёшь в гостиную? — спросила она. — Там люди. — Я заметила. — Это может помешать думать. — В этом и состоит замысел. Гарри собрал листы, убрал перо и последовал за ней.

***

В гостиной Гриффиндора почти не осталось свободных кресел. У камина первокурсники раскладывали взрывающиеся карты, возле окна Дин и Симус спорили с Кэти Белл о матче, а на ковре перед диваном высилась неустойчивая башня из книг. Кто-то принёс с кухни чайник; рядом стояли чашки, не совпадавшие ни цветом, ни размером. Невилл, устроившийся в кресле с тарелкой тостов, поднял руку в приветствии. — Нашлись? — Мы не терялись, — ответил Гарри. — Конечно. Вы просто одновременно отсутствовали везде, где вас искали. — Это талант, — сказал Поттер. Гермиона села на диван рядом с Джинни. Младшая Уизли держала на коленях раскрытую книгу, но вместо страницы смотрела на письмо, лежавшее поверх неё. Конверт был исписан знакомым округлым почерком Молли. К краю пергамента прилипла золотистая крошка, вероятно, от пирога, который миссис Уизли почти наверняка упаковала вместе с письмом. — Из Норы? — спросила Гермиона. Джинни кивнула. — Мама прислала новости. Папа снова разобрал тостер, а Фред и Джордж принимают ставки на то, какая часть первой загорится. — Я ставлю на шнур. — Джордж тоже. Фред выбрал пружину, которой там вообще не должно быть. Рыжеволосая девушка улыбнулась, однако пальцы на письме остались напряжёнными. Гермиона заметила это и не стала спрашивать о близнецах дальше. — Там ещё что-то? — тихо произнесла она. Джинни опустила взгляд. — Мама разбирала шкаф в нашей комнате. Нашла шарф, который вязала Рону на пятом курсе. Помните тот бордовый, слишком длинный? Гарри помнил. Рон жаловался, что в нём можно завернуть небольшого тролля, но всё равно носил шарф до весны, потому что Молли связала его специально для него. Однажды ткань зацепилась за доспех на втором этаже, и Рон ещё несколько минут шёл вперёд, не замечая, что шарф постепенно разматывается за спиной. Гермиона тогда смеялась так сильно, что не смогла произнести освобождающее заклинание с первой попытки. — Помню, — ответил Гарри. — Мама написала об этом между тостером и рецептом пирога. Одной строкой: «Я сложила Ронов шарф в нижний ящик». — Джинни провела ногтем по сгибу пергамента. — Как будто речь о чём-то обычном. А я читаю и представляю, как она держала его. Наверняка долго. Наверняка опять не позвала папу, потому что решила, что справится сама. Гермиона придвинулась ближе, но не коснулась её без разрешения. — Ты ответишь? — Да. Только не знаю что. «Правильно, мам» звучит ужасно. «Мне жаль» — ещё хуже. Мне жаль чего? Что шарф остался, а Рон нет? — Можно написать, что ты его помнишь, — предложил Невилл. Он говорил негромко, хотя разговоры вокруг не прекратились. — Не весь день и не всё сразу. Только что-нибудь одно. Джинни посмотрела на него. — Например? Долгопупс помедлил. — Например, как он на третьем курсе пытался убедить Снейпа, что корни маргаритки сами упали в котёл. Или как ругался на лестницу после тренировки. Не обязательно выбирать что-то важное. — Почему не важное? — Потому что важное и так все повторяют. Иногда от него человек становится похож на список заслуг. А я… — Невилл провёл ладонью по колену. — Я иногда до сих пор думаю, что сейчас возле лестницы появится Колин с фотоаппаратом. Хотя видел его в Большом зале после битвы. И вспоминаю не то, каким храбрым он был. Вспоминаю, как он однажды ослепил вспышкой половину факультета и потом два дня извинялся перед портретом. На несколько секунд никто не нашёл ответа. Возле окна Симус возмутился решением квиддичного судьи, Дин рассмеялся, а одна из карт у камина хлопнула так громко, что первокурсники попадали на ковёр. — Спасибо, — сказала Джинни. — За что? — За то, что не сказал: «Со временем пройдёт». Невилл пожал плечами. — Я не знаю, пройдёт ли. Было бы глупо обещать. Гарри опустил взгляд в чашку. Несколько месяцев назад подобный разговор лишил бы его аппетита и заставил уйти. Сейчас имя Рона всё равно причинило боль, но не вытеснило всё остальное: не уничтожило смех у камина, тепло чашки, выражение лица Джинни и присутствие Гермионы. Память о друге не стала меньше. Просто рядом с ней впервые оставалось место для настоящего. — Напиши про шарф, — сказал он. — Как Рон утверждал, что тот делает его похожим на человека, задолжавшего деньги великану. У Джинни дрогнули губы. — Он сказал «опасному великану». — Все великаны опасные. — Рон считал, что уточнение улучшает историю. Гермиона коротко рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью. В её глазах появились слёзы. Рыжеволосая ведьма посмотрела на неё, затем протянула руку и сжала её пальцы. — Он был совершенно невозможным, — прошептала Гермиона. — Да, — ответила Джинни. — Именно это и напишу. Разговор перешёл на письмо Чарли и его ожог от драконьего пламени. Затем приложенная к пирогу записка голосом Фреда объявила, что выпечка проверена на яды «в пределах разумного бюджета», а Джордж тут же посоветовал не доверять брату. К концу их зачарованной перепалки улыбалась даже Джинни. … Шарф по-прежнему лежал в нижнем ящике Норы, а место за столом Уизли оставалось пустым. Но рядом были живые люди, способные выдержать хотя бы часть чужой боли. Позже Гермиона ушла в спальню заканчивать письмо родителям. Невилл отнёс чашки, Дин и Симус перебрались к шахматам, а Кэти отправилась проверять расписание тренировок. Гарри остался у камина напротив Джинни. Она перечитывала материнское письмо и время от времени касалась пером чистого листа, но пока не писала. — Ты подарил Гермионе что-то важное, — произнесла младшая Уизли. Это не было вопросом. — Да. — Компас? Гарри удивлённо поднял голову. — Она сказала? — Нет. Я увидела цепочку, когда она наклонилась за книгой. Потом спросила, и Гермиона сделала то лицо, которое у неё появляется, когда она очень хочет рассказать и одновременно считает, что не имеет права. — И что ты сделала? — Сжалилась и сменила тему. Я иногда бываю великодушной. — Не замечал. — Это потому, что ты невнимательный. Она отложила перо. — Там надпись? — Да. — Какая? — Личная. Джинни вскинула брови. — Невероятно. Гарри Поттер научился устанавливать границы. — Я могу передумать. — Не смей. Я почти горжусь тобой. В её улыбке не было насмешки, но Гарри всё равно почувствовал неловкость. Он смотрел на огонь, пока не решился спросить: — Ты злишься? — На то, что он важен для неё. И для меня. Джинни задумалась. Когда ответила, голос у неё был ровным. — Я злюсь на многое. На тебя — тоже. Но не на то, что Гермиона тебе дорога. Она сложила письмо матери и убрала в книгу. — Гермиона — твой человек, — продолжила рыжеволосая девушка. — Не в удобном смысле, где одна фраза всё объясняет. В том, где вы видели друг друга в худшие дни и всё равно продолжали возвращаться. Делать вид, что это ничего не значит, было бы трусостью. Гарри сжал пальцы на подлокотнике. — Я не хочу тебя ранить. — Тогда не обещай невозможного. — Какого? — Что никто не пострадает. Ты всегда пытаешься найти выход, в котором спасены все. Но чувства не Битва за Хогвартс. Здесь нельзя выбрать правильное заклинание и закончить до рассвета. Он невесело усмехнулся. — Вы с Гермионой договаривались? — Нет. Это ещё хуже: мы обе пришли к одному выводу независимо. — Значит, мне не повезло. — Тебе повезло. Просто ты пока не знаешь, что с этим делать. Джинни поднялась. Возле лестницы она остановилась и оглянулась. — То, что я понимаю, не означает, что мне всё равно. — Я знаю. — Хорошо. Потому что жалость я тебе не предлагаю. И разрешение тоже. — А что предлагаешь? — Не врать. Она ушла наверх. Когда голоса близнецов из записки снова принялись спорить о противоядии, Поттер сунул пергамент под подушку дивана.

***

На следующее утро Гарри пришёл в библиотеку раньше завтрака. За дальним столом у окна никого не было, и он разложил перед собой папку. Первое предложение по-прежнему оставалось незачёркнутым. Ниже он написал ещё четыре строки, прочёл их, скомкал лист и начал снова. Спустя полчаса напротив опустилась знакомая синяя папка. Малфой сел без приглашения и положил рядом два исписанных пергамента. — Макгонагалл запретила нам советоваться, — сказал Гарри. — Я пришёл не советоваться. Мне нужен стол. Несколько минут оба писали. Затем Драко резко перечеркнул целый абзац. — Что ты написал? — спросил Поттер. — Это очень похоже на советование. — Тогда можешь не отвечать. — Благодарю за великодушие. Слизеринец промокнул перо и посмотрел на своё свидетельство. — Я написал, что считал Снейпа человеком, который всегда сможет вытащить меня из последствий моих решений. Потом понял, что это звучит так, будто решения были не мои. Гарри откинулся на спинку стула. — Он действительно пытался тебя вытащить. — Да. Убил Дамблдора вместо меня, потому что дал обет моей матери. — Малфой произнёс это без прежней резкости. — Очень удобно рассказывать историю с этого места. Тогда я испуганный мальчик, мама любящая женщина, Снейп благородный защитник. Всё правда. Только до этого я впустил Пожирателей смерти в школу и едва не убил двух человек, пытаясь добраться до одного. — Ты был несовершеннолетним. — Это объяснение, Поттер. Не отмена. Гарри вспомнил слова Макгонагалл: не подменяйте тем, что можете сказать от своего. Он неожиданно понял, почему Малфой сел именно здесь. Не ради компании и точно не ради совета. Просто писать в одиночестве оказалось труднее, чем светловолосый юноша хотел признать. — Моя мать солгала Волан-де-Морту, — продолжил Драко. — Спасла тебя, потому что хотела найти меня. Люди называют это поступком на стороне добра. Возможно, так и есть. Но она не выбирала сторону. Она выбрала сына. — Этого хватило. — Для тебя. — Для всех, кто вышел из замка живым. Малфой поднял на него глаза. — Ты собираешься сделать из неё героиню? — Нет. Это не моя история. Но я не стану делать вид, что её ложь ничего не изменила. — Впервые твоя склонность видеть благородство там, где его может не быть, пригодилась. — А ты всё ещё не умеешь благодарить. — Не хочу лишать тебя привычного мира. Они снова замолчали. По другую сторону стеллажей мадам Пинс велела кому-то убрать еду. Ученик попытался возразить, и библиотекарь ответила шёпотом, который был страшнее крика. — Андромеда написала моей матери, — неожиданно сказал Драко. — Три страницы. Ни одного прощения. — Может, Нарцисса его не ждала. — Ждала. Просто не считала, что вправе просить. Тётя позволит Тедди однажды увидеть фотографии и узнать имена, но для встречи с матерью одного родства будет недостаточно. — Справедливо. — Вероятно. В нашей семье справедливость обычно появляется слишком поздно. Гарри хотел возразить, но не нашёл честных слов. Вместо этого спросил: — Ты хочешь, чтобы они встретились? — Не знаю. Хочу, чтобы мать получила то, о чём не просит. И одновременно понимаю, почему ей этого не дают. Оказывается, две противоположные мысли вполне помещаются в одной голове. Утомительное открытие. — Привыкай. — Сказал человек, который третий день не может закончить первую страницу. Гарри посмотрел на свой лист. — Я не хочу писать за мёртвых. — Тогда пиши за себя. — Это совет. — Считай, что я оскорбил тебя более изощрённо, чем обычно. Малфой собрал свои пергаменты и поднялся. — Поттер. — Что? — Если ты напишешь, что Снейп был добрым учителем, я публично заявлю, что война лишила тебя рассудка. — Не напишу. — Тогда, возможно, архив переживёт наше участие. Он ушёл между стеллажами. Гарри проводил его взглядом, затем опустил перо на бумагу. На этот раз написал: «Мужество Северуса Снейпа не делало его добрым. Его жестокость не делала его поступок менее храбрым». Фраза была неудобной. Именно поэтому он оставил её.

***

После ужина Гермиона нашла его в совятне. Гарри стоял возле арочного проёма и перечитывал письмо Андромеды. Холодный воздух проникал внутрь через открытые проёмы; на каменном полу лежали отдельные перья, а совы переступали по жердям и время от времени расправляли крылья. — Ты становишься предсказуемым, — сказала Грейнджер, поднимаясь по последним ступеням. — Мне уже говорили. — И правильно. На ней не было шапки. Ветер сразу растрепал волосы, и девушка попыталась убрать их за уши, но через секунду пряди снова упали на лицо. — Отправила письмо родителям? — Да. Папа уже прислал три вопроса о компасе. — Я начинаю его бояться. Она встала рядом. Внизу белели дворы и крыши, а дальше начиналась тёмная полоса леса. Несколько окон в башнях ещё были освещены. — Я говорила с Джинни, — произнесла Гермиона. Гарри сложил письмо. — Она сказала, что вы пришли к одному выводу независимо и поэтому мне особенно не повезло. — Похоже на неё. Грейнджер посмотрела прямо на него. — Мы не обсуждали, кому ты должен принадлежать, если ты об этом. — Я так не думал. — Думал. У тебя стало очень выразительное лицо. В совятню влетела бурая неясыть и стряхнула снег с крыльев. Капли попали Гарри на очки. Гермиона молча протянула ему платок, а когда он снова надел очки, всё ещё смотрела на него без привычной попытки заполнить паузу объяснениями. — Наш поцелуй был правдой, — сказал Гарри. Гермиона вздрогнула едва заметно. Они почти не говорили о том вечере напрямую. После него не последовало ни торжественного признания, ни обещания немедленно начать общую жизнь. Были письма, каникулы, возвращение в школу, прикосновения, которые длились чуть дольше прежнего, и осторожность двух людей, слишком хорошо знавших цену поспешным словам. — Да, — ответила она. — Но иногда мне кажется, что если я назову это любовью, то предам Рона. — А если не назовёшь? — Предам тебя. — Нет. Ты предашь меня, если станешь лгать о том, что чувствуешь. Неуверенность — не ложь. Гарри сжал платок в ладони. — Я люблю тебя. Слова прозвучали негромко и без красоты, которую им приписывали книги. Просто факт, до которого он добирался слишком долго. Гермиона закрыла глаза на мгновение, затем снова посмотрела на него. В её лице не было торжества. — Я знаю, — сказала она. — Это ужасный ответ. — Хочешь, чтобы я изобразила удивление? — Можно было дать мне хотя бы секунду достоинства. — После семи лет знакомства? Поздно. Он коротко рассмеялся. Напряжение не исчезло, но стало переносимее. — Я тоже люблю тебя, — продолжила Гермиона. — Любила, когда злилась. Когда писала письма и не получала ответа. Когда хотела прийти на площадь Гриммо и проклясть дверь. Любила Рона. Иногда всё ещё не понимаю, как эти вещи существуют во мне одновременно и не уничтожают друг друга. Гарри сделал полшага ближе. — И чего ты хочешь от меня? Вопрос заставил её опустить взгляд. На шее под воротником мантии виднелась тонкая цепочка компаса. — Правды, — ответила девушка. — Но не такой, которую вытягивают из человека страхом или жалостью. Я хочу, чтобы ты сам решил, кем мы можем стать. Не потому, что Рон умер. Не потому, что Джинни сильная и якобы справится. Не потому, что я ждала дольше. И не потому, что ты считаешь себя должником каждого, кто тебя любит. — А если тебе надоест ждать? — Тогда я скажу. — Просто так? — Вероятно, очень длинно и с примерами. Но скажу. Гарри посмотрел в сторону проёма. За ним шёл снег; мелкие хлопья быстро исчезали в темноте. — Я не хочу потерять тебя. — Тогда не исчезай. Остальное мы переживём. — Ты не можешь знать. — Не могу. Но знание не всегда требуется, чтобы остаться. Он вернул ей платок. Их пальцы соприкоснулись, и Гермиона не убрала руку. Некоторое время они стояли так, держась за два края белой ткани, пока нелепость положения не стала очевидной обоим. — Очень романтично, — заметил Гарри. — Зато платок чистый. — Это действительно главное. Она улыбнулась. Затем отпустила ткань и коснулась ладонью его щеки — коротко, осторожно, как в тот первый вечер. Поттер накрыл её пальцы своими, но не потянул девушку ближе. Сейчас им не нужен был ещё один поцелуй вместо ответа. — Нам пора, — сказала Гермиона. — Ты специально выбираешь такие моменты. — Разумеется. Иначе мы замёрзнем, опоздаем к отбою и будем объяснять мадам Помфри, что заболели из-за серьёзного разговора. — Она нас не пожалеет. — Вот именно. Они начали спускаться по винтовой лестнице. На середине пути Гермиона остановилась. — Гарри. — Что? — То, что я готова дать тебе время, не превращает меня в зал ожидания. Он вспомнил почти те же слова Джинни и невольно поморщился. — Вы точно не договаривались? — Нет. Но я рада, что она тоже это сказала. — Я понял. — Хорошо. Грейнджер пошла дальше. Внизу она свернула к библиотеке: забыла там книгу и собиралась забрать её до закрытия. Гарри остался один у развилки коридоров. До башни Гриффиндора нужно было идти направо. Вместо этого он поднялся по другой лестнице.

***

Джинни стояла на Астрономической башне возле перил. На ней был тёмный плащ поверх школьной мантии, волосы стягивала резинка, но ветер всё равно выбивал отдельные пряди. Внизу лежали заснеженные дворы. На дальнем склоне возле хижины Хагрида горел фонарь. — Ты приходишь сюда, когда не хочешь, чтобы тебя нашли? — спросил Гарри. Она не обернулась. — Когда хочу сама выбрать, кто меня найдёт. — И я прошёл проверку? — Пока нет. Он остановился рядом, не касаясь перил. Камень был покрыт тонким льдом. — Я говорил с Гермионой. — Догадываюсь. У тебя лицо человека, который добровольно согласился на допрос. — Она сказала, что любит меня. На этот раз Джинни повернулась. Боль появилась в её взгляде сразу, без попытки спрятать, но голос остался ровным. — А ты? — Я сказал то же самое. Между ними осталось несколько шагов. Гарри не пытался сократить расстояние. — Тогда зачем ты здесь? — спросила рыжеволосая девушка. — Потому что это не отменяет того, что было между нами. — Было или есть? Он прикрыл глаза. Именно этот вопрос он надеялся обойти, хотя пришёл ради честности. — Не знаю. — Плохое начало. — Зато правда. Джинни отвернулась к ночному небу. — Я любила тебя до войны, — сказала она после паузы. — Возможно, люблю и сейчас. Но иногда не понимаю, тебя ли. Того мальчишку, который смотрел на меня за столом и думал, что никто не замечает? Человека, который вернулся? Или воспоминание о времени, когда Рон был жив и мы ещё могли позволить себе глупые планы на лето? Гарри почувствовал боль, но вместе с ней — облегчение от того, что вопрос произнесён вслух. — Я тоже не знаю, — признался он. — Когда смотрю на тебя, помню всё сразу. Хорошее. Похороны. То, что ты сказала у озера. То, как потом всё равно пришла за мной. — Я не беру свои слова назад. — Я знаю. — Ты должен был быть рядом с Роном. — Да. Ответ прозвучал без защиты. Джинни резко посмотрела на него, словно ожидала возражения. — Я не мог остаться в замке, — продолжил Гарри. — Если бы не пошёл в лес, Волан-де-Морт не стал бы уязвим. Я всё ещё считаю, что сделал единственное возможное. Но Рон умер без меня. Обе вещи правдивы. Она сжала край плаща. — Я хотела, чтобы ты признал только вторую. — А я хотел, чтобы ты простила меня из-за первой. — И ни один не получил желаемого. — Похоже на нас. На лице Джинни появилась слабая, почти сердитая улыбка. — Не пытайся быть обаятельным. — Я не умею. — Это никогда тебя не останавливало. Они помолчали. Ветер усилился; Гарри спрятал руки в карманы. После совятни он ещё не успел согреться. — Я не пришёл просить разрешения быть с Гермионой, — сказал он. — Хорошо. Я бы его не дала. Он нахмурился. — Потому что это не моё право, — пояснила девушка. — И не хочу однажды услышать, что вы вместе благодаря моему великодушию. Если выберешь её, сделай это сам. Если решишь, что хочешь вернуться ко мне, не смей делать это из вины перед Роном или семьёй. — А если я пока не готов выбирать? — Тогда не выбирай. Только скажи это всем, кого касается твоё молчание. — Уже сказал. — Значит, чему-то научился. Гарри посмотрел на её профиль. В Джинни осталось всё, что когда-то притянуло его: прямота, внутренняя сила, способность не уступать даже ему. Но теперь он видел и то, чего не замечал прежде: усталость, обиду, страх снова оказаться человеком, которого оставили ждать. Он любил её — возможно, уже не так, как раньше, и не так, как Гермиону. От этой разницы чувство не становилось ложным. Просто переставало быть ответом. — Я не хочу выбирать как на войне, — сказал Поттер. — Не хочу решать, кого спасать и кому будет меньше больно. — Тогда не решай за нас. Гермиона сама знает, что выдержит. Я тоже. — Вы обе сказали почти одно и то же. — Потому что ты упорно совершаешь одну и ту же ошибку. — Какую? — Думаешь, что любовь даёт тебе право отвечать за чужую жизнь. Он не нашёл возражения. Джинни отступила от перил. — Мне холодно. — Пойдём вниз. — Через минуту. Гарри остался рядом. Не касался её и не пытался закончить разговор красивой фразой. Через некоторое время рыжеволосая ведьма заговорила сама: — Мама просит приехать в следующие выходные. Всех нас. Фред и Джордж обещали закрыть магазин на один день. — Это почти историческое событие. — Да. Билл будет с Флёр, Чарли не сможет, Перси пока не ответил. Гермиону мама тоже позвала. — А меня? Джинни посмотрела на него с раздражением. — Разумеется, тебя. Она всё ещё считает тебя своим. Даже когда злится. — А ты? Вопрос вырвался прежде, чем он решил, стоит ли его задавать. — Я не знаю, кем считать тебя сейчас, — честно ответила девушка. — Но это не значит, что хочу видеть пустой стул. Гарри кивнул. — Я приеду. — Хорошо. Они направились к лестнице. У входа в башню Джинни остановилась. — И ещё одно. — Что? — Не называй Гермиону выбором. Она человек. Я тоже. — Не буду. — И не говори, что всё понял. Это раздражает. — Тогда скажу, что постараюсь. — Уже лучше. Они спустились вместе. У поворота к гостиной Джинни пожелала ему спокойной ночи и ушла вперёд. Гарри задержался возле окна. В стекле отражался коридор и его собственная фигура — растрёпанные волосы, уставшее лицо, папка под рукой. От отражения нельзя было получить ни совета, ни прощения, и это неожиданно показалось правильным. Он вернулся в спальню позже остальных. Невилл уже спал, Дин переворачивался под одеялом, а Симус оставил книгу раскрытой на груди. Гарри тихо положил свидетельство на прикроватную тумбу. Утром он снова станет писать о Снейпе. Потом ответит Андромеде и спросит, можно ли приехать к Тедди в следующие выходные. Ему предстояло поговорить с Гермионой ещё не раз, увидеться с Уизли и войти в Нору, где в нижнем ящике лежал длинный бордовый шарф. Ни один из этих поступков не исправлял прошлого. Ни один не давал гарантии, что он не ошибётся. Но впервые Гарри понимал: честность не была одной совершенной фразой, после которой всё становилось простым. Она состояла из решений, повторяемых каждый день, — остаться, ответить, признать противоречие, не присвоить чужой голос и не назвать молчание заботой. В ту ночь Гарри долго не спал. Смотрел в потолок, слушал дыхание спальни, далёкий зимний ветер за окном и думал не о том, как избежать боли. А о том, как не предать правду, когда придёт время её назвать. И, возможно, именно с этой мысли — неудобной, взрослой, честной — началось то, что уже нельзя было отложить на потом.