Глава 12. Предел прочности.

К концу апреля седьмокурсники начали измерять дни не датами, а оставшимися до экзаменов неделями. Буквы ЖАБА появились на доске объявлений под подписью Макгонагалл и вскоре стали частью любого разговора за гриффиндорским столом. Младшие по-прежнему спорили о квиддиче и летних каникулах; выпускники носили с собой запасные перья, списки тем и таблетки от головной боли. Гарри собирался стать мракоборцем. Кингсли уже дал участникам Битвы за Хогвартс право поступать на службу без полного набора аттестатов, но Поттер вернулся в школу не ради привилегии. Он хотел довести до конца хоть что-то, что война оборвала год назад. Поэтому теперь ему казалось важным сдать всё самому, без скидок и благосклонности. В этом решении было больше упрямства, чем он готов был признать. Уроки, повторение, вечерние дежурства и последние тренировки команды заполняли его расписание до полуночи. После войны Макгонагалл сохранила обходы с участием старших учеников, а Гарри сам вызвался брать лишние смены. Он спал по четыре или пять часов, просыпался до звонка и долго не мог согреть руки даже за завтраком. Дел было достаточно, чтобы не задавать себе вопрос, почему любая необходимая нагрузка до сих пор приносит ему почти физическое облегчение. Пока есть следующая задача, можно не решать, как жить дальше. На полу лежали открытые конспекты, на подлокотниках — учебники, а на столах остывал чай. У камина шептали формулы, у окна спорили о трёх видах щитовых чар, а Симус уверял Дина, что недостающую теорию можно восполнить убедительным тоном. Гермиона, разумеется, не путала ничего. И именно это временами раздражало остальных сильнее, чем сами экзамены. — Я не понимаю, как ты можешь помнить всё это одновременно, — простонал Симус однажды вечером, глядя на два свитка сразу с выражением глубокой обиды. — Я не помню всё одновременно, — ответила девушка, не поднимая головы от книги. — Я просто не запускаю подготовку до состояния паники. — Это клевета, — возмутился Дин. — Паника — наш основной учебный метод. — И он ужасен. — Но знаком. — Это не делает его менее ужасным. Гарри, сидевший напротив с учебником по защите от тёмных искусств, невольно усмехнулся. Грейнджер сразу подняла взгляд. — Не поощряй их. — Я ничего не сказал. — У тебя было выражение лица человека, который согласен с идиотизмом. — Я просто уважаю последовательность, — заметил Поттер. — Прекрасно. Тогда уважай её молча и повторяй щитовые связки. Он послушно опустил взгляд в книгу, но уголок рта всё равно дрогнул. Невилл, сидевший чуть в стороне с огромным томом по травологии, вздохнул. — Мне кажется, мы все доживём до экзаменов только из упрямства. — Это недооценённая форма магической устойчивости, — сказала Гермиона. — Это уже звучит как тема для научной статьи, — заметила Джинни, растянувшись в кресле с учебником по заклинаниям на коленях. — «Влияние коллективного отчаяния на академическую выживаемость старшекурсников». — Я бы прочитал, — сказал Дин. — Ты бы прочитал только название, — буркнул Симус. — Зато внимательно. — Это, честно говоря, даже хуже, — сообщил Невилл. Такие разговоры не уменьшали количество страниц, которые нужно было повторить, но на несколько минут снимали напряжение. Гарри понадобилось бы останавливаться чаще, однако после войны он охотно брался за всё, что можно было назвать необходимым. Пока от него чего-то ждали, не приходилось думать, кем он хочет быть для самого себя. Макгонагалл это, разумеется, понимала. … Однажды утром, когда он пришёл к ней с отчётом о дежурствах и с опозданием понял, что смял край пергамента пальцами, директор подняла на него долгий, сухой взгляд. — Мистер Поттер. — Профессор. Она взяла свиток, пробежала глазами несколько строк и отложила в сторону. — Сколько часов вы спали прошлой ночью? Вопрос прозвучал так буднично, что он не сразу сообразил, что именно спросили. — Достаточно. Макгонагалл прищурилась. — Это не количество. — Четыре, — признал он после паузы. — А позапрошлой? Гарри помедлил. — Около пяти. — А за неделю до этого? Он не ответил. И в этом молчании было больше правды, чем в любом возможном объяснении. Директор медленно сняла очки. — Вы не докажете мне свою ответственность тем, что доведёте себя до изнеможения. — Я справляюсь, — сказал он, уже зная, что это звучит неубедительно. — Разумеется, — сухо ответила директор. — До тех пор, пока не перестанете. Она смотрела на него ещё несколько секунд. — Я не снимаю с вас обязанности капитана только потому, что знаю: это ударит по вашей гордости сильнее, чем по расписанию. Но если вы ещё раз появитесь передо мной с таким лицом, я отправлю вас к мадам Помфри лично. Он кивнул. — Да, профессор. — И это был не оборот речи. Он снова кивнул. А выйдя из кабинета, испытал почти нелепое желание сразу доказать, что прекрасно справляется. Это было глупо. Но узнаваемо. Особенно для него самого. На лестнице у кабинета директора его ждал Долгопупс. Невилл устроился на подоконнике с ящиком рассады на коленях и придерживал ладонью тонкие стебли, чтобы не повредить их на обратном пути в теплицы. Увидев Гарри, он посмотрел сначала на закрывшуюся дверь, затем на его лицо и понимающе вздохнул. — Тебя тоже отчитали? — Провели обстоятельную беседу о пользе сна. — Значит, отчитали. Гарри прислонился плечом к стене. Прежде он ответил бы шуткой и пошёл дальше, но сейчас почему-то остался. Возможно, потому, что Невилл не спрашивал, всё ли в порядке. После войны этот вопрос почти всегда заставлял лгать. — А тебя за что? — спросил Поттер. — За теплицу номер три. Я был там после отбоя. — Зачем? — Проверял лунные вьюнки. Они плохо переносят резкие перепады температуры. — И как? — Вьюнки в порядке. Я — под взысканием. Гарри усмехнулся и посмотрел на молодые побеги. На каждом было по два светлых листа, ещё мягких и почти прозрачных у края. — Стоило того? Невилл задумался, прежде чем ответить. — Не знаю. Профессор Стебль сказала, что забота перестаёт быть заботой, если после неё приходится спасать ещё и тебя. Кажется, она права. Фраза попала слишком точно. Гарри опустил взгляд на собственные руки. Долгопупс не торопил его и не делал вид, что не заметил. — Все решили сговориться? — спросил он наконец. — Нет. Просто со стороны некоторые вещи виднее. — Отвратительное свойство стороны. — Согласен. Несколько учеников прошли мимо, оглядываясь на ящик. Когда шаги стихли, Невилл осторожно поправил один из стеблей. — Рон бы сказал, что мы оба свихнулись, — произнёс он. Имя прозвучало без подготовки. Гарри напрягся, но не отвернулся. — Сначала сказал бы. Потом помог бы донести ящик и жаловался всю дорогу. — Очень громко. — Особенно громко. Они замолчали. Боль не исчезла, однако впервые за утро не требовала немедленно от неё защищаться. — Я иногда думаю, что если буду делать достаточно много, то никто больше не успеет… — Гарри оборвал фразу и сжал челюсть. — Глупость. — Не глупость, — тихо возразил Невилл. — Просто это не работает. Поттер посмотрел на него. Перед ним сидел тот самый мальчик, который когда-то терял жабу в поезде, путался в паролях и боялся профессора Снейпа больше, чем следовало бояться любого преподавателя. Теперь в его голосе не было ни робости, ни желания казаться мудрее. Только уверенность человека, который тоже потерял слишком многое и всё-таки научился выращивать живое. — Откуда знаешь? — Проверял. Невилл поднялся, перехватив ящик обеими руками. — Поможешь? Только не из чувства долга. Он тяжёлый. Гарри взял ящик с другой стороны. — Это шантаж. — Я многому научился за последний год. До теплиц они дошли медленно. Невилл всю дорогу рассказывал о подготовке по травологии, а Гарри слушал и не пытался превратить этот путь в ещё одну задачу, которую нужно выполнить быстрее. Это заняло всего четверть часа. Однако, вернувшись в замок, он впервые подумал, что пятнадцать минут, потраченные не на учёбу и не на дежурство, не обязательно были потеряны.

***

К середине мая снег исчез даже в тени стен, на деревьях у озера появилась первая зелень, а в классах стали чаще открывать окна. Те, кто сидел рядом с ними, неизменно утверждали, что преподаватели намерены заморозить выпускников до начала экзаменов. — У нас что, урок чар или воспитание стойкости характера? — буркнул Симус, когда Флитвик открыл сразу два окна. — Это совмещённая программа, — шепнул Дин. — Тогда я официально против. — Запиши возражение на пергаменте и передай ветру. Для седьмого курса тёплая погода мало что меняла. Выпускники до ночи сидели над конспектами, пили слишком крепкий чай и отвечали друг другу короче, чем обычно. Гарри готовился к поступлению в Мракоборческий центр. Поэтому особенно важными для него были зельеварение, защита от тёмных искусств, трансфигурация, заклинания и травология. С защитой было легче всего. Гарри помнил ритм заклятий, понимал логику обороны и реагировал на атаку быстрее, чем успевал обдумать движение. В этом предмете ему помогало то, что в обычной жизни мешало: слишком многое он отработал не в классе. С заклинаниями было сложнее. Не из-за практики — она давалась ему хорошо. Но теория в последние недели расплывалась у него перед глазами чаще, чем ему хотелось бы. Формулировки казались то слишком многословными, то слишком сухими, и он ловил себя на том, что читает абзац по три раза, не удерживая смысл до конца. Это раздражало почти физически. Трансфигурация требовала абсолютной собранности. И это, пожалуй, раздражало его больше всего. Потому что раньше собранность была для него чем-то вроде инстинкта. Теперь же приходилось прикладывать усилие даже к тому, чтобы не отвлекаться на собственную усталость. А зельеварение… Зельеварение оказалось почти личным вызовом. Не потому, что он не умел. Он умел достаточно. Лучше, чем когда-то думал сам о себе. Но именно здесь любая ошибка была особенно унизительной: одно неверное движение, секунда промедления, температура на мгновение выше нужной — и всё, над чем ты работал, превращалось в бесполезную, часто дурно пахнущую массу. — Ты снова слишком сильно держишь нож, — сказала Гермиона однажды вечером, когда они повторяли этапы приготовления сложных составов в библиотеке. Он поднял голову. — Что? — Ты мысленно режешь ингредиенты так, будто они в чём-то виноваты. Гарри посмотрел на свою руку. Пальцы действительно были напряжены. — Это влияет на качество результата? — спросил он. — На корень валерианы — нет. На тебя — да. Он фыркнул. — Прекрасно. Теперь даже мои движения по нарезке осуждаемы. — Только если они выглядят как подавленная агрессия. — Она не подавленная. Подруга несколько секунд смотрела на него, потом чуть улыбнулась. — Это, если честно, ещё хуже. Почти каждый вечер они проводили в библиотеке. Там действовала более тихая, но не менее строгая система правил. Там всё пахло пылью, чернилами, старой бумагой и терпением, которого к концу апреля почти ни у кого не оставалось. Мадам Пинс двигалась между столами с выражением религиозного страдания, как человек, обречённый следить за стадом варваров, зачем-то допущенных к книгам. … Однажды Симус так резко перевернул страницу, что библиотекарша подняла голову с дальнего конца зала и посмотрела на него с холодным потрясением. — Мистер Финниган, — произнесла она шёпотом, который прозвучал страшнее любого окрика, — если вы ещё раз перевернёте страницу с такой силой, я попрошу вас учиться в коридоре. — Я не наказывал, — прошептал Симус, сразу становясь меньше. — Я просто отчаялся. — Это не оправдание плохому обращению с литературой. Дин рядом уткнулся лицом в рукав, чтобы не засмеяться. Гарри поймал взгляд Гермионы через стол, и в её глазах тоже мелькнуло нечто опасно близкое к смеху. К девяти часам у мадам Пинс окончательно иссякало снисхождение, и студенты начинали собирать книги. В один из таких вечеров Гарри обнаружил под учебником письмо от Андромеды, которое ещё не успел открыть. К пергаменту была приложена магловская фотография: Тедди сидел на ковре и сосредоточенно тянул к себе один из башмаков бабушки. Волосы ребёнка побелели от усилия. Под снимком было написано: Римус тоже вечно терял левый. Похоже, некоторые привычки передаются по наследству. — Не знал, что Люпин был опасным похитителем обуви, — раздалось справа. Малфой стоял у соседнего стола, держа под мышкой три тома по зельеварению. Его взгляд задержался на снимке лишь на мгновение. — И ты обязательно решил озвучить это на всю библиотеку? — спросил Гарри. — Только для потомков. — Слизеринец положил на край стола тонкую зелёную книгу. — В вашем списке неверная последовательность для усиленного восстанавливающего состава. На экзаме котёл взорвётся не сразу, а через две минуты. Можете успеть порадоваться. Гермиона раскрыла книгу на закладке, быстро прочитала абзац и поджала губы. — Он прав. — Вы могли бы сказать это не так довольно, — заметил Долгопупс. — Мог бы, — согласился Драко. — Но тогда Поттер решил бы, что я заболел. Он ушёл, не дожидаясь благодарности. Гарри проводил его взглядом, потом перевёл его на зелёную книгу. — Это была помощь? — спросил он. — Не пугай его этим словом, — ответил Невилл. — Он ещё передумает. Улыбка Гарри исчезла, когда он заметил пергамент рядом с локтем Гермионы. На внешней стороне не было ни адреса, ни имени. Он уже видел такие письма и знал, кому они предназначены. Гермиона не стала прятать письмо. Просто накрыла его ладонью и встретилась с ним взглядом. В её лице не было вызова. Ей не требовалось оправдываться. — Сегодня? — тихо спросил он. — Вчера вечером. Не успела закончить. В письмах Гермионы Рон не становился святым или воспоминанием, с которым нельзя спорить. Он оставался собой — смешным, обидчивым, храбрым, невыносимым. Гарри стало больно от того, что он уже никогда не прочтёт ни одного. Но ревности не было. Он понимал, что так она сохраняет часть себя. — Тебе не нужно объяснять, — сказал Гарри. Она медленно кивнула. — Спасибо. Он сложил фотографию Тедди и убрал её вместе с письмом Андромеды. Когда поднял голову, Гермиона уже смотрела в книгу, но страницу не переворачивала. Зелёный справочник Малфоя остался у них до следующего вечера. Гермиона переписала исправленную последовательность, проверила её по ещё двум источникам и только после этого позволила Гарри закрыть книгу. Вернуть том вызвался он сам. Драко обнаружился в дальней части библиотеки, где за высоким шкафом стоял узкий стол на двоих. Слизеринец сидел один, окружённый конспектами, и с заметным раздражением сравнивал две таблицы. Гарри положил справочник рядом с его локтем. — Грейнджер подтвердила. Последовательность была неправильной. — Сочувствую. Наверное, тебе было тяжело услышать это дважды. — Ты мог просто сказать «пожалуйста». — Мог. Но тогда вечер потерял бы всякий смысл. Поттер уже собирался уйти, однако заметил на столе Министерский перечень ограничений для несовершеннолетних волшебников. Несколько строк были подчёркнуты так сильно, что перо едва не прорвало пергамент. — Тебя вызывают на ещё одно слушание? Драко закрыл лист ладонью, но прятать не стал. — Собеседование. Комиссия решает, разрешить ли мне продолжить обучение после экзаменов и какие ограничения оставить семье. — Я думал, решение уже вынесли. — В Министерстве любят принимать одно решение несколько раз. Так создаётся впечатление усердной работы. В другой год Гарри непременно услышал бы в этом привычное малфоевское высокомерие. Сейчас за резкостью чувствовалась настороженность человека, который не собирался просить о сочувствии, но уже не был уверен в собственной неуязвимости. — Ты поэтому помог с рецептом? — спросил он. — Чтобы на комиссии появился свидетель хорошего поведения? Серые глаза сузились. — Разумеется. Я годами мечтал заслужить одобрение Поттера указанием на неверно переставленные листья мяты. — Значит, причины не было. — Была. — Малфой помолчал, постукивая пальцем по обложке. — Я видел, как ты готовил этот состав на пробном занятии. Ты повторил ошибку из списка и не проверил источник. Если бы это произошло на экзамене, ты потерял бы время. Возможно, получил ожог. А потом Грейнджер решила бы, что обязана исправить ещё и это. Последняя фраза заставила Гарри насторожиться. — При чём здесь Гермиона? — При том, что она и без тебя выглядит так, словно спит исключительно из уважения к медицинским рекомендациям. — Я слежу за ней. — В этом и проблема, Поттер. Вы оба друг за другом следите и каждый уверен, что сам в наблюдении не нуждается. Ответ уже был готов, но не прозвучал. Малфой снова раскрыл таблицы, показывая, что разговор закончен. Гарри, однако, не ушёл. — Ты мог бы сказать это без оскорбления. — Тогда ты бы решил, что я пытаюсь стать твоим другом. — А ты не пытаешься? Драко медленно поднял взгляд. Несколько секунд в его лице ничего нельзя было прочесть. Затем уголок рта едва заметно дёрнулся. — Я пытаюсь окончить школу, не дать отцу снова разрушить нашу жизнь и не оказаться участником ещё одних похорон. Если по дороге придётся пару раз помешать тебе совершить глупость, я переживу ущерб репутации. В его голосе не было ни просьбы о прощении, ни уверенности, что одного доброго поступка достаточно. Именно поэтому Гарри поверил. — Спасибо за книгу, — сказал он. — Не привыкай. — Даже не начинал. Отойдя на несколько шагов, Поттер услышал за спиной: — И проверь четвёртый этап противоядия. В вашем конспекте пропущено охлаждение. Гарри обернулся. — Это тоже ради твоей репутации? — Нет. Меня раздражает, когда люди проваливаются по причинам, которые можно было устранить заранее. Ответ прозвучал резче, чем требовалось. Гарри вспомнил мальчика, стоявшего на Астрономической башне с опущенной палочкой, и не стал задавать следующий вопрос. Он только кивнул. Малфой ответил тем же и вернулся к таблицам. После поцелуя в совятне они не отстранились и не стали притворяться, что ничего не произошло. Но и повторить его не пытались. Гермиона не требовала решения, не задавала вопросов между уроками и не искала уединения. Её терпение было доверием, а не слабостью. Именно поэтому Гарри не мог воспринимать её молчание как разрешение отложить всё на неопределённый срок. Джинни держалась на расстоянии, которое сама определила ещё зимой. Она не охладела, но перестала спасать его от необходимости выбирать. Иногда рыжеволосая девушка всё ещё спрашивала, ел ли он, или напоминала о тренировке. Ни один из них не говорил о чувствах. Времени на такой разговор почти не оставалось, и Гарри понимал, что охотно принял это как оправдание.

***

К концу мая ночные дежурства и повторение материала оставляли ему не больше четырёх часов сна. Гарри упрямо отказывался передать часть обходов другим дежурным и возвращался в башню далеко за полночь. Он уходил на обход после полуночи. Возвращался в башню с ощущением, будто ноги двигаются по памяти, а не по воле. Иногда заставал в гостиной Гермиону — та сидела у камина с пергаментами и поднимала голову, услышав шаги. — Ты опять поздно, — говорила она. — Я заметил. — Это был сарказм. — Это был ответ. Она смотрела на него слишком долго. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Это не комплимент. — Это проблема твоей интонации. Однажды гриффиндорка встала и подошла к нему так резко, что он не успел даже сделать шаг назад. — Сядь, — сказала ведьма. — Что? — Сядь. Он опустился в кресло больше от неожиданности, чем от покорности. Гермиона молча взяла со стола чашку, налила в неё остывший, но всё ещё пригодный чай, подогрела лёгким движением палочки и протянула ему. — Пей. — Ты сейчас пугающе похожа на Макгонагалл. — Значит, положение действительно серьёзное. Он взял чашку. Руки дрожали едва заметно, но она всё равно увидела. Разумеется, увидела. — Гарри. — Не начинай. — Нет, — сказала девушка. — Именно начну. Ты не можешь одновременно готовиться к экзаменам ЖАБА, дежурить полночи, спать по три часа и считать, что так и выглядит закалка характера. — Я справляюсь. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на него тем самым взглядом, от которого любые слова сразу становились слабее. — Ладно, — выдохнул он. — Почти. — Это уже ближе к правде. Потом она, помедлив, села напротив. — Знаешь, что хуже всего? — спросила Гермиона тише. — Что? — Что ты всегда доходишь до такого состояния так, будто никому не даёшь права заметить это раньше. Он опустил взгляд в чашку. — Я не специально. — Нет, — ответила она. — Именно это и пугает. Гарри выматывался постепенно, поэтому долго не мог отметить день, когда его состояние стало по-настоящему опасным. Каждый отдельный признак можно было объяснить и отложить до завтра. Сначала он стал чаще забывать, зачем свернул в тот или иной коридор. Потом дважды перепутал время обхода. На практике по защите он на полсекунды позже обычного поставил щит. Мракоборец Робардс, которого пригласили провести у выпускников несколько занятий, не упустил ошибку: — Поттер, если бы это было настоящее столкновение, вы бы уже потеряли руку. — Тогда хорошо, что это не настоящее столкновение, — сухо ответил Гарри. Но внутри отозвалось слишком остро. На зельеварении он однажды пересолил раствор так нелепо, что даже сам несколько секунд смотрел в котёл, не понимая, как это произошло. — Ты не так держал ложку, — тихо сказала Гермиона, не поворачивая головы. — Что? — Ты задумался и начал мешать слишком быстро. Он выдохнул. — Замечательно. — Нет, — сказала девушка. — Совсем нет. Но он всё равно продолжал. Пока однажды утром не оказался в больничном крыле. … Это произошло после ночного дежурства. Он почти не помнил, как дошёл до башни. Помнил только, что хотел зайти на пять минут, взять конспекты по трансфигурации и спуститься к завтраку пораньше, чтобы ещё успеть повторить таблицу переключений сложных объектов перед занятием. Потом — провал. Не полная тьма. Скорее смутное ощущение, что пол вдруг оказался ближе, чем должен был, а кто-то очень далеко зовёт его по имени. Кажется, сперва — женский голос. Потом другой. Потом шаги. Потом ничего. Когда он открыл глаза, потолок был белым. Слишком белым. И это уже само по себе было дурным знаком. — Даже не думайте вставать, — раздался голос мадам Помфри прежде, чем он успел шевельнуться. Гарри повернул голову. Медсестра стояла рядом с кроватью, скрестив руки на груди. — Я не собирался. — Вы собирались. У вас именно такое лицо. Он поморщился. — Что случилось? — Истощение, недосып, обезвоживание, общее переутомление и поразительное упрямство, — перечислила она с безупречной ясностью. — Если хотите, последнее могу считать отдельным диагнозом. Он закрыл глаза на секунду. — Сколько сейчас времени? — Достаточно, чтобы вы перестали думать не о том. Память возвращалась обрывками. Башня. Лестница. Чьи-то голоса. — Кто меня нашёл? — Мисс Грейнджер и мисс Уизли, — сказала мадам Помфри. — Судя по всему, обе были одинаково недовольны. Что, признаться, я нахожу совершенно справедливым. Он открыл глаза снова. — Они здесь? — Я выгнала их на уроки, прежде чем они успели окончательно лишить вас последних остатков покоя. Но вернутся. В этом у меня нет ни малейших сомнений. И она оказалась права. … Первой пришла Гермиона. Вошла быстро, с таким лицом, что Гарри сразу понял: никакого мягкого разговора не будет. Она остановилась у кровати. Несколько секунд просто смотрела на него. — Привет, — сказал он наконец. — Нет, — ответила она. — Это очень странный ответ. — Это единственный ответ, который ты сейчас заслужил. Он невольно прикрыл глаза. — Всё настолько плохо? — Ты упал в коридоре, Гарри. Она выдержала короткую паузу. — На глазах у половины башни. — Замечательно. — Нет, — сказала Гермиона. — Совсем не замечательно. Она села на стул рядом с кроватью, но не расслабилась ни на секунду. — Ты обещал. Он нахмурился. — Что? — Не исчезать в собственное упрямство так, будто все вокруг должны просто ждать, пока ты снова решишь, что существуешь не один. Эти слова ударили сильнее, чем любой возможный упрёк. Потому что были правдой. Он долго молчал. — Прости, — сказал Гарри наконец. Гермиона закрыла глаза. На секунду. Когда открыла снова, в её лице было уже меньше злости и больше усталости. — Я не хочу каждый раз бояться, что однажды мы просто не успеем. От этой фразы у него внутри всё болезненно сжалось. — Я знаю. — Нет, — тихо сказала она. — Боюсь, что до сегодняшнего утра ты не до конца знал. Он не стал спорить, потому что не мог. Подруга посидела ещё немного, глядя на его руки и на солнечный прямоугольник на полу. Потом встала и поправила сползший край одеяла таким будничным движением, что он на мгновение закрыл глаза. … Чуть позже пришла Джинни. И с ней было иначе. Не мягче. Хуже. Она вошла молча, остановилась у кровати, посмотрела на него сверху вниз — и ничего не сказала. Совсем. И это молчание оказалось почти невыносимым. — Джинни, — начал Гарри. — Нет. Он моргнул. — Вы все решили говорить именно так? — Не все, — ответила она. — Только те, у кого есть причины. Он выдохнул. Она придвинула к себе стул и села, положив локти на колени. — Я предупреждала тебя. — Я помню. — Нет. Ты услышал. Это не одно и то же. Он смотрел на неё, не находя нужных слов. — Знаешь, что самое отвратительное? — спросила девушка спокойно. — Я даже не удивилась. Когда Гермиона сказала, что ты свалился, первой моей мыслью было не «как это могло случиться?», а «наконец-то». Он отвёл взгляд. — Это… справедливо. — Да, — сказала она. — И мне от этого не легче. После короткой паузы Джинни добавила: — Не делай так больше. Он посмотрел на неё снова. — Постараюсь. Она резко качнула головой. — Нет. Несколько секунд они молчали. — Не «постараюсь». На этот раз он не усмехнулся. Просто ответил: — Не сделаю. Джинни смотрела на него ещё несколько секунд, будто решала, верит или нет. Потом кивнула. — Так лучше. И уже собираясь встать, добавила: — Не заставляй нас опять становиться взрослее из-за тебя раньше времени. Он замер. Она, кажется, и сама не планировала говорить именно это. Но слова уже прозвучали. И от них внутри стало очень тихо. Мадам Помфри продержала его в больничном крыле до следующего дня. Макгонагалл пришла лично, выслушала заключение медсестры, посмотрела на Гарри так, что он почти всерьёз подумал, не лучше ли было бы снова потерять сознание, и сухо сообщила: — С этого момента часть ночных дежурств распределяется иначе. Возражения не принимаются. Он открыл рот. — Мистер Поттер. И этого оказалось достаточно, чтобы он закрыл его снова. — Ваша ценность для школы, — продолжила директор тем же ледяным тоном, — не увеличивается пропорционально количеству часов, в течение которых вы бодрствуете. Напротив. Он кивнул. — Да, профессор. — Попробуйте хоть раз в жизни сделать разумный вывод из прямого распоряжения. С этим она и ушла. … Когда он вернулся в гостиную, на столе его ждали два свёртка. В первом оказались мясной пирог, имбирное печенье и записка Молли Уизли: Если ты снова попытаешься прожить неделю на чае, я приеду и накормлю тебя при всём факультете. Во втором лежали две склянки укрепляющего отвара и другая записка, куда более короткая: Хозяин Гарри снова вёл себя как болван. Кикимер ожидал лучшего. — Похоже, тебя всё-таки любят, — сказал Симус, перечитавший обе записки из-за его плеча. — Судя по тону, неохотно. — Нет, обычно. Значит, серьёзно. Гарри передал ему пирог и сел ближе к огню. Он не сердился из-за того, что его принудили признать собственные пределы. Ему было стыдно, что он снова заставил близких бояться за него больше, чем он сам. С этого дня он изменил расписание. Два обхода перешли к другим дежурным, дополнительные тренировки закончились, а министерскую проверку по трансгрессии он перенёс на июль. Во время охоты за крестражами ему пришлось освоить её на практике, однако официальной лицензии у него до сих пор не было. Он действительно стал спать больше. Не сразу привык — первые несколько ночей просыпался по старой привычке, чувствуя, будто что-то упускает. Затем накопленная усталость взяла своё, и сон стал глубже. Изнеможение не ушло совсем, но перестало быть таким постоянным фоном, что он уже не различал его границ.

***

Подготовка к ЖАБА тем временем входила в последнюю, самую мучительную стадию. Теория по заклинаниям, которую они повторяли у камина, уже начинала смешиваться в головах. — Если я ещё раз услышу слово «инкантационная вариативность», я выброшусь из окна, — заявила Джинни однажды вечером. — Только не в моей смене дежурства, — мрачно сказал Невилл. — Я не хочу писать отчёт. — Как трогательно. Меня ценят. — Нет. Мне просто лень. На трансфигурации Макгонагалл стала строже, чем обычно. Не злее. Именно строже. Она ходила между рядами, наблюдая за каждым движением палочки, и её молчание временами давило сильнее любых замечаний. — Точность, мистер Финниган, — сказала она однажды так тихо, что у всех остальных по спине прошёл холодок. — Трансфигурация не терпит надежды на удачу. Симус, стоявший перед кривовато превращённой шкатулкой, которая всё ещё подозрительно напоминала деревянную мышь, вздохнул так тяжело, словно получил худшую оценку заранее. На защите было иначе. Там Гарри оживал. Даже Гермиона заметила это. — У тебя лицо меняется, — сказала она как-то после практики, когда они выходили из кабинета. — Что? — Когда ты занимаешься защитой. Ты выглядишь так, будто впервые за день начинаешь дышать нормально. Он помолчал. — Возможно, так и есть. Практическая часть шла у него уверенно. Отражение проклятий, защитные купола, связки боевых заклинаний, обезоруживание, ответная реакция на внезапную атаку — всё это он чувствовал не только как предмет, но как язык, на котором давно научился говорить. … С зельеварением помогала Гермиона. Не тем, что делала за него. Никогда. Но она умела стоять рядом так, что хаос в голове постепенно выстраивался в порядок. — Температура, — напоминала девушка. — Помню. — Нет, пока только делаешь вид. — Это клевета. — Это точность. И всё же именно на зельеварении он однажды поймал её взгляд — долгий, внимательный — и понял, что она следит не за котлом. За ним.

***

Экзамены ЖАБА начались в первый понедельник июня. За завтраком выпускники почти не ели. Гермиона отобрала у Симуса конспект по заклинаниям, когда тот начал заглатывать тост не жуя, Дин трижды проверил расписание, а Долгопупс упрямо размешивал кашу. — Я уверен только в травологии, — признался Невилл. — Этого уже больше, чем у многих, — сказала Гермиона. — Ты очень странно умеешь поддерживать. — Потому что это не поддержка, а факт. — Вот сейчас стало лучше, — пробормотал он. Джинни перегнулась через стол и положила перед братом тост. — Ешь. Мне не нужно, чтобы вы все падали в обморок. Одного нам хватило. Гарри не стал отвечать. Он съел тост и вместе с остальными отправился в Большой зал. После завтрака факультетские столы убрали, а на их месте поставили одиночные парты. У преподавательского стола сидели представители Волшебной экзаменационной комиссии; профессора Хогвартса в оценивании своих учеников не участвовали. … Первым у Гарри был экзамен по заклинаниям. На письменной части попались вопросы о невербальных связках, пределах модификации и взаимном влиянии наложенных чар. Он писал быстро, но после каждого раздела останавливался и перечитывал ответы. Во время практической части ему пришлось левитировать неудобно сбалансированную латунную модель планетной системы, починить разбитый фонарь и изменить наложенные на него чары, не отменяя их. Модель сначала качнулась сильнее, чем он рассчитывал, но он изменил положение палочки и вернул её в равновесие. Экзаменатор с серебряными усами записал что-то в бланк. — Достаточно, мистер Поттер. По его лицу нельзя было понять, означало ли это хорошую оценку или полную потерю надежды на ученика. — Он произнёс «достаточно» так, будто хотел покончить не с экзаменом, а со мной, — сказал он Гермионе в коридоре. — Если ты сделал всё, что я видела на подготовке, то сдал. — Ты не видела планеты. — И что с ними случилось? — Немного разъехались. — Надеюсь, не с орбиты. Гарри рассмеялся и впервые с утра расслабил плечи. … На следующий день была трансфигурация. Письменная часть заняла всё отведённое время: выпускники разбирали обратимость превращений, стабилизацию промежуточной формы и ограничения человеческой трансфигурации. После экзамена Гермиона вышла во двор с таким выражением, что Гарри безошибочно определил: вопросы были сложными, но она ответила на них хорошо. — В третьем разделе была двусмысленная формулировка, — сказала она вместо приветствия. — Про промежуточную стабилизацию? Она посмотрела на него с недоверием. — Ты понял вопрос? — Я понял первые три слова твоего возмущения ещё на пробном экзамене. — Значит, ты меня слушал. — Иногда я притворяюсь лучше, чем обычно. Гермиона фыркнула, но улыбнулась. Практическую часть принимали не Макгонагалл, а два волшебника из экзаменационного управления. Гарри нужно было превратить стул в собаку, вернуть животному исходный вид, а затем изменить материал стеклянной чаши, сохранив форму. У собаки на мгновение остались деревянные когти. Он заметил ошибку, исправил её и закончил остальные превращения без сбоя. … Зельеварение пришлось на следующую неделю. Экзаменаторы раздали задания, сняли защитные чары с ингредиентов и запустили песочные часы. Гарри досталось многоэтапное восстанавливающее зелье, в котором нужно было трижды менять температуру и точно соблюдать интервалы. Он положил справа нож, слева ложку, разложил корни и сухие листья в порядке добавления и дважды прочитал рецепт. На третьем этапе пар поднялся над котлом серой спиралью, и Гарри на секунду вспомнил подземелье, чёрную мантию между столами и голос, который мог превратить обычную ошибку в доказательство полной бесполезности ученика. Раньше мысль о Снейпе вызвала бы только злость. Теперь к ней примешивались благодарность, сожаление и понимание, которое не оправдывало всего остального. Гарри отметил оттенок зелья, убавил огонь и продолжил работу. Снейп не помог ему нарушить правила этого рецепта. Но он когда-то научил его точности, даже если ни один из них не был готов это признать. Когда прошло отведённое время, зелье имело нужный оттенок и не оставляло осадка на ложке. Гарри не знал, какую оценку получит, но впервые не пытался заранее обесценить свою работу. — Как? — спросила Гермиона за дверью кабинета. — Не взорвал. Она нахмурилась. — Я спрашиваю серьёзно. — Хорошо, — ответил он после короткой паузы. — Один раз чуть не перегрел, но успел убрать огонь. Цвет правильный. Осадка нет. — Вот. Так тоже можно. — А у тебя? — Я ненавижу корень асфоделя. — То есть хорошо? — Очень. Они вышли из подземелья вместе. Гермиона рассказывала, что в теоретической части не хватило данных для однозначного ответа на вопрос о взаимодействии двух антидотов, и Гарри слушал её без возражений. На этот раз ему не хотелось прятать облегчение за шуткой. … Между зельеварением и защитой они сдавали травологию. Долгопупс вышел из теплицы с обожжённым манжетом и выражением счастья. На вопрос Симуса, не съела ли его экзаменационная тентакула, он ответил, что растение вело себя исключительно корректно. Гарри на практике получил ожог от стебля огнесемянника, но справился с остальными заданиями и не стал притворяться, будто укол по самолюбию оказался сильнее боли в руке. Они расположились на траве неподалёку от теплиц, ожидая следующую группу. Невилл достал из сумки мазь от ожогов и протянул баночку Гарри. — Мадам Помфри дала на случай, если Симус решит проверить, горят ли огнесемянники на самом деле. — Почему именно я? — возмутился Финниган. — Потому что в прошлом месяце ты проверял кусачие свойства китайской капусты. — Это был научный интерес. — Она укусила тебя трижды. — Я хотел убедиться, что первые два раза не были совпадением. Дин закрыл лицо ладонью. Гарри намазал покрасневшую кожу и вернул баночку. — Спасибо. — Ты слишком близко взял стебель, — заметил Невилл без упрёка. — Огнесемянник сначала нагревается у основания. Если держать выше, успеешь почувствовать изменение температуры. — Теперь буду знать. — На экзамене ты исправился быстро. Гарри посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты видел? — Я закончил раньше. Профессор Стебль разрешила мне помочь убрать безопасные образцы. — Разумеется, закончила раньше Гермиона, — сказал Симус. — Я слышу, — отозвалась Грейнджер, сидевшая в нескольких шагах с закрытым конспектом на коленях. — В этом и была надежда. Она бросила в него травинку. Симус поймал её с видом человека, только что доказавшего важную теорию. Гарри улыбнулся, а затем заметил, что Невилл смотрит на теплицы. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто странно. Раньше я думал, что если однажды стану достаточно хорош в травологии, то перестану бояться экзаменов. — Не перестал? — Нет. Но теперь знаю, что страх не всегда означает, будто ты не готов. Эта мысль оставалась с Гарри до конца недели. Он вспоминал её перед каждым новым заданием и перестал принимать тревогу за доказательство будущей ошибки. … Защита от тёмных искусств была последней из пяти дисциплин, которые Гарри считал главными для мракоборского обучения. На письменной части он различал защиту, отражение и нейтрализацию тёмных чар, разбирал пределы допустимой силы и составлял схему контрмер против неизвестного проклятия. В ответе он впервые сознательно отделил то, что знал из книг, от того, что изучил на собственном опыте. Практическая часть проходила в большом пустом классе. Пожилая волшебница в синей мантии проверила его щитовые чары, способность распознать проклятый предмет и умение перехватывать атаку без применения чрезмерной силы. На последнем этапе она изменила схему в тот момент, когда он уже начал ответное движение. Гарри успел поставить щит, уйти с линии атаки и направить разоружающее заклинание. Её палочка поднялась в воздух, и он сразу ослабил своё заклинание, чтобы не швырнуть женщину к стене. — Почему вы остановили чары? — спросила экзаменатор, вернув палочку движением кисти. — Цель была обезоружена. — В настоящем бою противник мог воспользоваться паузой. — Мог. Но если бы я продолжил с той же силой, вы получили бы травму. Я успел поставить щит и мог повторить заклинание. — То есть вы сознательно выбрали контроль вместо гарантированного подавления? Гарри вспомнил десятки схваток, в которых на раздумья не оставалось времени. Ещё год назад он ответил бы, что победа важнее. Теперь этот ответ казался неполным. — Я выбрал силу, которой было достаточно, — сказал он. — Если её окажется мало, усилю. Но начинать с чрезмерной только потому, что я умею, — плохая привычка для мракоборца. Женщина долго смотрела на него поверх очков, не подсказывая, понравилось ли ей услышанное. — Хорошая реакция, мистер Поттер. И хороший контроль. Это были единственные слова экзаменатора. Гарри поблагодарил её и вышел в коридор. Ему не было известно, какие оценки пришлёт управление в июле. Он знал только, что не замер перед ошибками, исправил те, которые сумел заметить, и не пытался казаться лучше, чем был. Этого оказалось достаточно. … В гриффиндорской гостиной выпускников уже ждали Джинни и младшие ученики. Симус опустился на ковёр у камина и заявил, что больше никогда не откроет учебник, на что Дин пообещал проверить это заявление через неделю. — Если кто-нибудь сейчас скажет «повторение», я брошу в него кочергу, — предупредила младшая Уизли. — Повтори погромче, я не расслышал, — сказал Гарри. — Ты ещё в иске низкой летающей кочерги, — ответила она. — Это тоже было в экзамене? — Нет, это бесплатно. Гарри наконец засмеялся. Гермиона сидела у окна, прикрыв глаза. Она не спала, а просто сидела без книги в руках и без расписания на следующий день. Когда она открыла глаза, их взгляды встретились. — Всё? — спросила она. — Всё. — И как ты? Ещё несколько недель назад он ответил бы шуткой. Теперь не стал. — Устал. Но нормально. Она кивнула, принимая ответ без попытки найти за ним то, что он не сказал. В этот вечер они оба могли не знать, какие оценки получат в июле. Это уже не меняло главного: они дошли до конца, не делая вид, что им не было трудно. А завтра уже нельзя будет прятаться за конспектами, обходами и вечным потом. … Когда вечером гостиная постепенно затихла, а за окнами замка разлился мягкий летний сумрак, Гарри задержался у огня дольше остальных. Пламя было низким, спокойным. В нём уже не было зимней ярости. Только ровное тепло. Он сидел, глядя в него, и впервые за очень долгое время не думал о том, справился ли. С этим всё было ясно. Он справился. Не идеально. Не красиво. Но честно. А значит, впереди оставалось то единственное, от чего он всё это время уходил. Не экзамен. Не долг. Не подвиг. Разговор. И от этой мысли у него внутри стало тихо. Слишком тихо для страха. Почти как перед началом чего-то настоящего.