Глава 5 «Линии раздела»

После расставания Седрика и Чжоу Хогвартс ждал скандала, громких признаний или, по крайней мере, новых прогулок под дождем. Но замок встретил любопытных лишь глухим молчанием. Элара выстроила вокруг себя невидимую стену, которая была прочнее книжных баррикад Теодора. Она больше не поднимала глаз в Большом зале, не задерживалась в коридорах и, что было самым трудным, перестала приходить на Астрономическую башню. Она лишила себя единственного убежища, чтобы не давать повода для новых встреч. «Взгляд через зал» Понедельник начался с серого тумана, заглядывающего в окна замка. В Большом зале за завтраком Седрик сидел со своим факультетом, но вокруг него образовался своего рода вакуум. Друзья по команде старались шутить, но их смех звучал натянуто. Элара вошла в зал, стараясь не смотреть в сторону стола Хаффлпаффа. Она чувствовала его взгляд — не пылкий или призывный, а тяжелый, полный невысказанных извинений. Седрик на мгновение замер с кубком в руке. Он мог бы встать. Мог бы окликнуть её, как в тот раз в коридоре. Но он лишь едва заметно, почти призрачно, склонил голову в знак приветствия и тут же отвел глаза, возвращаясь к разговору с первокурсником. Это было актом милосердия. Он понимал: любая его улыбка сейчас станет клеймом на её репутации. Он выбирал её покой вместо своего желания поговорить. Элара почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось, но она лишь крепче сжала лямку сумки и прошла к своему столу. «Урок тишины» На Древних рунах атмосфера была наэлектризована. Теодор Нотт, как обычно, занял место позади Элары. Он не заговаривал с ней, но само его присутствие создавало вокруг неё зону отчуждения — никто из слизеринцев не осмеливался бросать колкости в её сторону, пока Теодор методично скрипел пером по пергаменту. В середине урока дверь отворилась, и вошел Седрик. Ему нужно было передать профессору какие-то бумаги от директора. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о стекло. Седрик прошел мимо парты Элары. Она не подняла головы, сосредоточенно выписывая руну Ансуз. Она чувствовала запах его мантии — морозный воздух и едва уловимый аромат кедра. Он остановился у стола профессора, быстро объяснил суть дела и повернулся, чтобы уйти. Его путь снова лежал мимо неё. На долю секунды его рука коснулась края её парты — мимолетное, почти случайное движение. Он не оставил записки. Он не прошептал её имя. Он просто на мгновение разделил с ней это пространство, признавая её существование, и вышел вон, не оглядываясь. — Профессионально, — тихо прокомментировал Теодор, не отрываясь от своего свитка. — Благородное страдание ему к лицу. Но тебе идет эта холодность, Элара. Ты наконец-то научилась не расплескивать чернила. «Письмо, которого не было» Вечером, когда Элара открыла свой дневник, чтобы наконец-то вклеить вырванную Теодором страницу, она обнаружила, что между листами лежит не записка от Седрика, а засушенный лист магического папоротника из теплиц. Там не было подписи. Но она знала, что Седрик помогал профессору Стебль в теплице №3 в субботу. Это был не призыв к свиданию и не признание в любви. Это был просто знак: «Я помню, где ты чувствуешь себя как дома. Я не забыл». Элара провела пальцами по хрупкому листу. Она не улыбнулась. Она знала, что впереди недели, а может и месяцы одиночества и косых взглядов Чжоу. Но в этом молчании Седрика было больше уважения, чем во всех его словах под дождем. Она аккуратно закрыла дневник. Сегодня она не будет рисовать. Сегодня она будет просто слушать тишину, зная, что где-то в другом конце замка «золотой мальчик» делает то же самое, добровольно принимая на себя тяжесть их общего выбора. «Чернильный пакт» Через несколько дней после «книжной крепости» Элара обнаружила, что её привычное место в дальнем углу библиотеки занято. Теодор сидел там, разложив перед собой редкий фолиант по нумерологии, и, даже не поднимая глаз от текста, отодвинул стопку своих пергаментов, освобождая ей ровно половину стола. Это не было приглашением на свидание. Это было молчаливое: «Здесь безопасно. Садись». Они просидели в тишине больше часа. Слышно было только шуршание страниц и мерный скрип перьев. Элара мучилась над сложным переводом исландского заклинания для урока Рун, когда Теодор, всё так же не глядя на неё, протянул руку и аккуратно развернул её черновик к себе. — Ты зациклилась на значении «защита», — произнес он своим бесстрастным голосом. — Но в этом контексте руна Альгиз перевернута. Это не защита. Это уязвимость, которую ты добровольно принимаешь, чтобы увидеть правду. Элара замерла, глядя на его тонкие, испачканные чернилами пальцы. — Уязвимость — это слабость, Нотт. Слизеринцев разве не учат обратному? — Нас учат использовать всё, что у нас есть. И если твоя искренность — это оружие, глупо его прятать, — он наконец поднял на неё глаза. В них не было насмешки, только странное, холодное любопытство. — Диггори тянется к тебе, потому что ты настоящая. А я... я ценю тебя, потому что ты не пытаешься казаться лучше, чем ты есть в этой своей тени. Он вытащил из сумки яблоко, разрезал его складным ножом на две идеально ровные половины и одну пододвинул ей. — Ешь. Ты со вчерашнего дня ничего не брала в Большом зале, кроме чая. Глупо падать в обморок от голода на глазах у всей школы. Это даст им повод для новых сплетен. Элара взяла половинку яблока. Оно было холодным и кислым. В этом жесте было больше реальной заботы, чем во многих громких словах. Теодор не жалел её, он помогал ей «держать строй». — Почему ты помогаешь мне? — тихо спросила она. — Ты ведь мог просто промолчать. Или отдать дневник Чжоу. Теодор на мгновение замер, его взгляд стал жестким. — Чжоу живет в мире правильных ответов и красивых жестов. Мне там скучно. А ты... ты написала в своем дневнике, что одиночество — это черная вода. Я знаю вкус этой воды, Элара. Мы одной крови, хочешь ты этого или нет. Он вернулся к своей книге, давая ей понять, что разговор окончен. Но в этой маленькой библиотечной крепости, за стеной из пыльных томов и кислым яблоком, Элара впервые почувствовала, что ей не нужно защищаться. Она не улыбнулась ему, и он не ждал улыбки. Они просто сидели рядом — две тени, которые нашли друг друга в огромном, слишком ярком замке. И в этом молчании рождалась дружба, которая была крепче любых клятв, потому что она была построена на честности.