Удачное знакомство

      Когда ты смотришь на мир через призму факультета психологии, реальность безвозвратно меняется. Жизнь перестает быть хаотичным потоком событий и превращается в детальный анатомический атлас человеческих душ. Ты читаешь людей, словно потрепанные книги с крупным шрифтом: едва заметное движение кисти, неосознанный наклон корпуса, мимолетная дрожь в интонации — и ложь обнажается, корчась под светом твоего анализа. Мир не то чтобы сереет, нет... он просто меняет палитру, становясь предсказуемым. Ты видишь финал пьесы еще до того, как занавес поднялся.       Но в этом стройном ряду понятных психотипов есть один изъян. Тот, кого я не могу препарировать взглядом. Он — неприступный замок, обнесенный колючей проволокой, а в его глазах застыла ледяная пелена, скрывающая любые вспышки эмоций. Райн. Или, выражаясь точнее, — самонадеянный психопат, чья внутренняя тьма не поддается изучению.       Семнадцатое ноября. Снег уже успел укрыть тротуары хрупким хрустальным ковром. Горожане поспешно облачились в тяжелые пальто и колючие шарфы, возводя бастионы против простуды. Но я свою битву проиграла. В тот день на набережной я столкнулась со Стэнном.       После двух изматывающих пар Бесси, моя подруга с пеленок, буквально вытолкнула меня на улицу. Она всегда была моим "солнечным аккумулятором", вечно твердя: "Нечего киснуть в четырех стенах, когда небо еще не совсем затянуло свинцом". Мы медленно брели вдоль стальной глади реки, обсуждая нудных профессоров и её очередную драму с парнем, который в очередной раз растворился в неоновом мареве компьютерного клуба, не проронив ни слова. Мы делили всё: один детский сад, одну школьную парту, а теперь — и коридоры института.       Ветер затаился, солнце припекало обманчиво ярко, хотя в воздухе уже разливалась ледяная хвоя зимы. В моих ладонях теплился стакан со сладким, обжигающим кофе — мой личный глоток уюта. Но идиллия длилась секунды. Резкий толчок. На меня налетел парень, выбивая почву из-под ног. И вместо дежурного извинения, вместо протянутой руки, он выплюнул слова, пропитанные ядовитым высокомерием:       — Слепая курица, блять. Лучше бы очки купила, а не штукатуркой мазалась.       Я запомнила его каждой клеткой своего испуганного тела. Потертая черная кожа куртки, выцветший деним и тяжелый, дурманящий аромат дорогого коньяка, смешанный с едким дымом только что прикуренной сигары. Невоспитанное, породистое быдло. Было бы странно не запомнить того, кто стал причиной моего ледяного крещения. Теряя равновесие, я рухнула прямо в обжигающий холод речной воды. А он, даже не обернувшись, лишь смерил меня презрительным взглядом и растворился в толпе. Урод.       Бесси вытащила меня, дрожащую и посиневшую, и тут же запихнула в такси. Часовой горячий душ не помог — ангина вцепилась в горло мертвой хваткой. Три недели больничного забытья, а когда я, наконец, вернулась в альма-матер, мне захотелось немедленно исчезнуть. Это воспоминание до сих пор жжет мне кожу...       Мы с подругой поднялись в аудиторию, на самый верхний ярус, в "галерею" — прибежище тех, кто предпочитает сон лекциям. Пока я лихорадочно искала зеркальце в недрах сумки, Бесси внезапно смолкла. Эта тишина была пугающей, ведь её рот не закрывался никогда. Я подняла голову и встретилась взглядом с причиной моего трехнедельного ада. С ним. С Райном.       На последнем ряду, вальяжно откинувшись назад, сидел он. Стэнн. Брюнет с карими глазами смотрел на меня в упор — так же, как и на той набережной. В его взгляде было что-то хищное, он словно пожирал меня, препарировал в ответ. Стало душно, неловко, хотелось провалиться сквозь землю, но я не могла заставить себя отвернуться. Мой взгляд приковал его ломаный рельеф лица: тонкий шрам, рассекающий густую правую бровь, и второй — на скуле, выточенной из холодного, безупречного мрамора.       — Хватит пялиться, — его голос, низкий и вибрирующий, буквально оглушил меня. Райн растянул губы в злорадном оскале. Мой словарный запас, обычно такой богатый, просто испарился в облаке шока.       Но перемирия не случилось. Спустя пару часов мы сцепились в тесном коридоре. В вихре вспыхнувших эмоций я не выдержала и отвесила ему пощечину. Звонкую, хлёсткую, от которой моя ладонь мгновенно вспыхнула багровым огнем и заныла. С того самого мгновения вот уже два месяца институт гудит, словно потревоженный улей, обсуждая наши "высокие отношения". Слово за слово, действие за действием — мы воздвигли между собой глухую стену из взаимной ярости и негодования.       Однако за каждым его едким комментарием, за каждым моментом, когда он прижимал меня к холодному бетону стены, едва не ломая её своим напором, я пыталась сделать невозможное. Я отчаянно хотела содрать с него эту чертову маску. Как бы я ни старалась погрузиться в глубины его сознания, я терпела крах. Его реакции непредсказуемы, жесты — зашифрованы, мимика — непроницаема. Он — единственная психологическая программа, к которой у меня нет и, кажется, никогда не будет доступа.       В последнее время он вел себя подозрительно: то нервно оглядывается по сторонам, то постоянно шепчется по телефону, будто каждый разговор — шифр, а каждое слово может быть перехвачено. Его движения стали короткими и сдержанными, взгляд — прерывистым, как будто в голове постоянно горит лампочка тревоги. Кто бы мог подумать, что за этим покровом обычной бдительности уже тлеет заговор...

***

      Не успел я толком переехать, как на меня свалилось горы обязанностей. Информация сыпалась лавиной, задания множились, как сорняки после дождя. Мадисон заставлял подписывать бумажки, после которых в голове роился вопрос — зачем? Вся эта канцелярщина — пустой шум, и всё же он изображает из себя великого начальника, словно без этих листов мир рухнет.       Ноябрь для меня всегда тяжёл: в воздухе дышит тоска, а сегодня, семнадцатого, голова будто набита свинцом. Мысли путаются, конфликт с боссом не утихает, да ещё и ссора с отцом как приправка сверху. Чувствую, что скоро сорвусь — или уже сорвался. Это окружение — сплошной псих-угар.       Мне нужно было подать документы в институт, да вот беда: мой верховный командир считался этим делом последним в списке его забот. Ему срочно нужен был отчёт по фамилии Херсон, и если я не выполню к вечеру — мне обеспечен не только выговор. Сначала переломают конечности, потом скинут с окна, а за финал провернут голову на 360 градусов. Мило, не правда ли?       Я и не заметил, как врезался в неё. Все эти нервы, недовыспанность и туман в голове вырвались наружу в виде жесткой реакции. Я должен был помочь, извиниться — она упала в реку, промокла до нитки. Но вместо этого я кокнул грубым комментарием и ушёл. Урод. Так я должен себя чувствовать, да? Но странно — совесть не приходит. Может, она уже умерла, как и я внутри?       День пошёл по наклонной: справки, бумаги, бесконечные формальности. С горем пополам, но я отправил все документы Гаррету и подал своё заявление в институт. Наконец-то лёг спать с надеждой — и наутро получил уведомление о зачислении.       Как прилежный студент, я посещал пары. Мой взгляд, закалённый убийствами и холодом, был как отполированная сталь — и я не утруждал себя маской участия: для меня многие здесь были ничего не стоящим фоном.       Все изменилось с её приходом. Та самая, с набережной. Она просто встала и уставилась, не пряча своего любопытства. Это пёкло во мне пробудило что-то древнее и хищное. Солнечные лучи падали на её лицо, делая черты нежными и в то же время устрашающе ясными. Её глаза — такие тёмные, будто в них можно упасть; бездна, наполненная опасным очарованием. Я впервые почувствовал, что теряю контроль.       — Хватит пялиться, — почти рыкнул я, и её плечики вздрогнули от моей резкости.       Она молчала, но к концу дня ответила мне пощёчиной. Меня впервые ударила девушка. Ахуеть.       С тех пор мы с ней переплелись в постоянной игре: я узнавал в ней больше — угольные волосы, запах духов с нотами зелёного яблока и свежести. Её характер действовал на меня, как заноза: хотелось прижать к стене и заставить замолчать, а иногда — задушить, чтобы больше не пересеклись наши пути. Страшные мысли — но они были частью меня.       Наверное, мои тайные желания услышали сверху: босс вдруг потребовал привести её. Приказ прозвучал как приговор:       — Если не будет её здесь через два дня, ровно в одиннадцать вечера, задушу тебя собственными руками.       Пришлось включать все свои "мастер-классы" хакера. Обратился к другу-программисту, который умел продираться через защиту, как нож сквозь масло.       — Кор, выручай. Пробей девку — точнее, адрес её. Фотку скинул в личку, — позвонил я и в трубке сначала услышал лишь звонкое клацанье клавиш. — Адрес скинул. Будешь должен, — и связь оборвалась, оставив меня в синюшном ожидании.       К тому же, мне несказанно повезло узнать, что её родители вскоре отправятся в отпуск. Совершенно случайно, подслушав разговор с подругой, я уловил её взволнованные слова.       Солнце уже упало за горизонт, окрасив небо в багровые тона, что служило немым сигналом — пора действовать. Руки сами потянулись к аптечке, где нашлась марля и проверенное снотворное. Быстро кинув вещи в компактную пепельную сумку, я натянул те самые джинсы и куртку. Внедорожник взревел, и через двадцать минут я уже стоял у дома Келли, заглушив мотор. Оставалось лишь ждать, ждать, когда её родители наконец-то исчезнут из поля зрения. И чудо свершилось: около девяти вечера их машина отъехала. Пора.       Я вышел из машины, даже не удосужившись её закрыть, и пулей рванул к подъезду. Дверь поддалась с такой силой, что казалось, вырвал её с петель — хлипкий магнитный механизм сдался без боя. Я взлетел по лестнице, преодолевая ступеньку за ступенькой, словно взбираясь на Эверест. Десятый этаж.       Подъезд утопал в мраке девяностых: обшарпанные стены, покрытые небрежным граффити, облупившиеся двери квартир, требующие капитального ремонта. Но самое отвратительное — это запах. Не просто запах, а настоящая вонь, вязкая и удушливая. Смесь блевотины, палёного табака, прогорклого алкоголя и застарелого пота — всё это, подступая к горлу, вызывало приступ рвоты.       Возле двери нужной квартиры мои пальцы судорожно заметались в сумке, извлекая заветные предметы. Намочив марлю, я решительно нажал на звонок и замер в ожидании. Как только Келли появилась в проёме, я резким, молниеносным движением повернул её к себе спиной.       — Отпусти, мудак! — её крик был полон отчаяния. — Райн, какого черта ты творишь?! — Попытки вырваться были резкими, но совершенно тщетными.       Я стремительно вошёл в её квартиру, захлопнув за собой дверь. Она извивалась, изгибалась, пытаясь высвободиться из моей хватки с неистовой силой. Её пальцы впивались то в рукав моей куртки, то в бицепс. Я же, сильнее прижимая к её носу марлевую повязку, пропитанную усыпляющим зельем, ждал, пока её тело не обмякнет, а сопротивление не иссякнет. Как только снотворное начало действовать, я, не раздумывая, вынес её обмякшую тушу на руках. Усадив в тонированный внедорожник, я сорвался с места, и визг колёс разорвал тишину двора. Наш путь лежал в особняк, где нас уже ждали.