Время двух людей

      Время в этом подвале не просто замерло — оно гнило, превращаясь в липкий, зловонный кисель. Стены, сочащиеся белесой слизью и покрытые коростами многолетней плесени, словно медленно сдвигались, намереваясь раздавить меня, как назойливое насекомое. После того как Гаррет ушел, оставив на моей щеке пульсирующее багровое клеймо пощечины и иней своего ледяного безразличия на моей одежде, я наивно полагала, что достигла дна. Я ошибалась. Худшее только выползало из теней, и у него были ярко-зеленые, мать их, глаза.       Люк не вошел — он просочился в комнату, принося с собой шлейф дорогого табака и какой-то стерильной, почти хирургической ненависти, от которой воздух в камере стал тяжелым, как свинец.       — Ну что, Келли, — его голос был тягучим и мягким, словно черный бархат, скрывающий под собой крошево битого стекла. — Вижу, папаша не поскупился на "гостеприимство". Выглядишь как придорожная падаль, которую дважды переехал грузовик.       Я вжалась в стену, чувствуя, как острая бетонная крошка вгрызается в лопатки через мокрую ткань. Пальцы Люка — длинные, аристократичные и невыносимо холодные — скользнули по моей шее, прямо там, где еще метался загнанным зверем пульс после недавних разрядов.       — Знаешь, я ведь помню те секунды до галлюциногенной четкости, — прошептал он, и его зрачки хищно расширились, затапливая изумрудную радужку чернотой. — Солнце слепит, крики чаек режут слух, как ржавые пилы, и твои маленькие, цепкие, словно когти, пальцы в моих волосах. Ты так отчаянно тянула меня в бездну, Келли. Я до сих пор чувствую, как маслянистый ил забивается под ногти, когда пытаюсь нащупать дно, которого нет.       Он резко сжал пальцы на моем горле. Не так, как Гаррет — тот хотел просто сломать кость, а Люк… он хотел смаковать каждое мое конвульсивное движение, впитывать мой страх самой кожей.       — Ты смотрела на меня сквозь толщу свинцовой воды. Твое лицо было пугающе безмятежным, сука. Будто ты не человека топила, а выбрасывала в пруд старую, изломанную куклу. Знаешь, каково это — осознавать, что твой мир схлопывается до размеров капли воды в пять лет из-за прихоти маленькой психопатки?       Он отпустил меня и вдруг улыбнулся. Эта улыбка была страшнее любого оскала — пустая, как глазница черепа. Он поднялся, подошел к тяжелой бочке и вытянул оттуда змеиное тело армированного шланга.       — Давай поиграем в ассоциации, — Люк крутанул вентиль. Ледяная, кусачая струя ударила в пол, рассыпаясь мириадами холодных искр. — Ты ведь любила воду, Келли? Сейчас ты её возненавидишь так же, как я — до кровавых мальчиков в глазах.       Он схватил меня за воротник и грубым рывком швырнул на середину комнаты. Я не успела выставить руки — подбородок встретился с бетоном с тошнотворным хрустом, и во рту мгновенно разлился густой металлический вкус крови. Люк навалился сверху, впечатывая мое лицо в пол тяжелым коленом.       — Открой рот, мразь, — скомандовал он, поднося дрожащий от напора срез шланга.       — Пошел… на хрен… — прохрипела я, пытаясь извернуться под его свинцовым весом.       Удар под дых вышиб из меня остатки кислорода. Пока я жадно, по-рыбьи хватала ртом воздух, он втиснул шланг мне между зубов. Жидкий лед хлынул в горло, обжигая легкие и выжигая гортань. Я захлебывалась, дергалась в агонии, мои пальцы беспомощно скребли по бетону, содирая ногти в мясо, а Люк просто сидел сверху, глядя на мои мучения с религиозным восторгом.       — Пей, Келли! Пей до самого дна своей черной души! Это вкус моего детства! Прочувствуй каждую каплю, сучка! — орал он, и в его голосе слышалось безумие, выдержанное годами в темных подвалах его памяти.       Когда я уже начала проваливаться в милосердную, бархатистую тьму, он выдернул шланг. Я перевернулась на бок, содрогаясь в мучительных рвотных позывах, выплевывая воду вместе с желчью. Тело колотило так, что зубы выбивали безумную чечетку.       — Это только аперитив, — Люк достал из кармана хищную «палку» шокера. — Вода — отличный проводник, правда? А ты сейчас пропитана ею до самого костного мозга.       Он поднес искрящийся, гудящий от ярости наконечник к моей мокрой щиколотке.       — Нет… Люк, умоляю… — мой голос превратился в жалкое, сиплое скуление.       — "Пожалуйста" захлебнулось на том берегу озера, мразь.       Он нажал на кнопку. Высоковольтная дуга прошила меня, словно тысячи раскаленных игл. Разряд растекся по нервам огненной лавой, заставляя каждую мышцу вывернуться наизнанку в диком танце судорог. Я закричала, но крик захлебнулся в горле. Глаза закатились, я чувствовала, как сердце замирает в нерешительности, а потом пускается в бешеный, рваный пляс.       Люк убрал шокер и посмотрел на меня с почти нежной, пугающей грустью. Он наклонился, обдавая меня запахом озона, и запечатлел на моем лбу почти невесомый, кощунственно нежный поцелуй. От этого жеста меня передернуло сильнее, чем от тока.       — Отдыхай, сука, — выдохнул он мне в самую кожу. — Завтра мы научим тебя дышать песком.       Тяжелая дверь лязгнула с пушечным стоном, отсекая его торжествующий смех. Я осталась лежать в луже собственной слабости, распластанная по бетону, словно сломанная марионетка. Перед глазами всё плыло, и я завороженно наблюдала, как прозрачные капли на полу медленно окрашиваются в нежно-розовый, акварельный цвет моей крови.       Я поняла одно: Гаррет жаждал примитивной мести. Но Люк хотел моей тотальной аннигиляции. Медленной, анатомически выверенной и очень личной. И, судя по всему, он только закончил прелюдию.

***

      Клуб "Бездна" напоминал инфернальное жерло раскалённой печи, куда люди добровольно бросались, надеясь испепелить свои разочарования. Воздух здесь превратился в густую, почти осязаемую субстанцию, которую, казалось, можно было резать ржавым тесаком. Это был едкий, вызывающий тошноту коктейль из дешёвого мускусного парфюма, липкого пота, прогорклого перегара и чего-то ещё — сладковатого запаха гниения, который Райн наотрез отказывался идентифицировать. Ритмичный грохот музыки вгрызался в барабанные перепонки, превращая мысли в серую кашу. Низкие басы вибрировали в самих костях, заставляя внутренности дрожать в такт этому механическому безумию.       Райн неподвижно замер за барной стойкой, методично опустошая уже пятый по счёту стакан. Дешёвый виски жидким пламенем обжигал пищевод, но пасовал перед ледяной, мертвой пустотой, что зияла черной дырой в его груди. Келли? Память о ней была лишь фантомной болью. Она была грузом, объектом, выполненным контрактом. Работа завершена. Теперь пришло время для собственного погружения в Марианскую впадину забвения.       — Тебе не помешает порция чего-нибудь покрепче, красавчик, — промурлыкал над ухом голос, тягучий и вязкий, как подогретая патока.       Райн медленно повернул голову, взгляд его был пуст и холоден. Перед ним возникла Мисти — типичное порождение неонового полумрака. Её волосы, сожжённые пергидролем до состояния соломы, отливали синтетическим блеском фольги. Надутые губы казались глянцевыми от избытка помады, а платье, едва прикрывавшее бёдра, скорее обещало, чем скрывало. От неё веяло приторной ванилью и дешёвой цветочной отдушкой, которая тщетно пыталась замаскировать кислый, животный запах её собственного возбуждения.       — Чего тебе, блядь? — голос Райна прозвучал надтреснуто, но ровно, лишённый даже тени интереса.       Мисти хищно улыбнулась, обнажив ряд идеально ровных, но пугающе белых виниров. Её рука, украшенная звенящим каскадом браслетов, змеёй скользнула по его предплечью, а затем, бесстыдно и уверенно, опустилась ниже, сминая ткань брюк в паху. Райн почувствовал, как тело отозвалось предательской судорогой — чистый рефлекс, слепой инстинкт, не имеющий ни малейшего отношения к его израненной душе.       — Хочу, чтобы ты перестал сверлить взглядом дно стакана и переключился на что-то… более осязаемое, — выдохнула она, прижимаясь к нему так близко, что он почувствовал жар её кожи.       Райн исказил губы в кривой, похожей на шрам усмешке. Ему требовалась разрядка. Грубая, механическая детонация. И эта женщина была идеальным, одноразовым инструментом для такой задачи.       — Поехали, — бросил он, не оборачиваясь. За долю секунды заказал, такси, которые словно горящий метеорит прибыл на нужно место.       Такси, пропахшее застарелым табачным дымом и сыростью, несло их сквозь бетонные джунгли, которые усеяны огнями. Мисти что-то щебетала, её смех разбивался о стёкла мелким бисером, но Райн провалился в ментальный вакуум. Огни мегаполиса за окном сливались в лихорадочную неоновую кардиограмму. Он слышал её голос как шум далёкого прибоя — монотонный и бессмысленный. Для него она была лишь оболочкой, набором физиологических функций, способных на время приглушить его личную агонию.       В квартире Райн не стал включать свет. Лишь бледные, холодные лучи уличных фонарей, процеженные сквозь узкие щели жалюзи, нарезали пространство на серые полосы. Он грубо схватил Мисти за локоть и потащил в спальню, не удосужившись снять даже куртку.       — Ого, какой напор, — прошептала она, её пальцы, липкие от пота и алкоголя, потянулись к пуговицам его рубашки.       — Заткнись, — прохрипел Райн. — Просто раздевайся.       Её пальцы на мгновение замерли, но она послушно начала стягивать платье. Ткань с тихим шорохом опала на пол, обнажая бледную кожу, тронутую пятнами неровного солярийного загара. Под светом фонарей её тело казалось слегка дряблым, утратившим девичью упругость в бесконечных клубных марафонах. Соски девушки затвердели от прохлады или страха, а может и от возбуждения, а зона бикини которую стоит всё же скрывать от глаз была выбрита с хирургической тщательностью. Райн лишь оскалился. Ему не нужна была близость. Ему нужна была механика трения.       Он толкнул её на кровать. Не снимая рубашки, Райн рванул ремень и спустил штаны. Его плоть, горячая и пульсирующая от скопившейся ярости, требовала выхода. Он навалился на неё всей тяжестью, сминая под собой, и вошёл в неё одним сокрушительным, грубым толчком, игнорируя любые прелюдии.       Мисти вскрикнула — в этом звуке смешались резкая боль и животный шок. Её ногти впились ему в плечи, раздирая ткань и оставляя на коже багровые борозды. Райн не чувствовал ничего. Он двигался тяжело, ритмично, с какой-то безжалостной, первобытной яростью. Его лицо оставалось неподвижной маской, а глаза смотрели в непроглядную темноту, словно пытаясь разглядеть там дно собственной пропасти.       Его лицо застыло безжизненной гранитной маской, а остекленевшие глаза буравили темноту, не цепляясь ни за один предмет. Он превратился в отлаженный, бездушный механизм. Райн ощущал лишь остервенелое трение влажных тел, жесткую, болезненную пульсацию в паху и томительное, раскаленное напряжение, которое, подобно натянутой струне, грозило лопнуть и хлестнуть по живому. С каждым яростным толчком он пытался выбить из себя, как пыль из старого ковра, ядовитые ошметки воспоминаний: перепуганное лицо Келли, стальные интонации в приказах Гаррета и липкое, удушающее осознание собственной никчемности.       Мисти сладко стонала ему на ухо, прося не останавливаться. Она закинула голову назад, и её выжженные волосы змеями разметались по подушке. Её тело содрогалось в экстатических конвульсиях, но этот перформанс не рождал в душе Райна ничего, кроме брезгливого чувства соприкосновения с чужим, липким теплом. Он был сторонним наблюдателем в собственном теле.       Финал наступил внезапно. Райн кончил с коротким, надрывным рыком — звуком, который больше походил на предсмертный стон раненого зверя, чем на крик наслаждения. В этот миг мир схлопнулся до одной ослепительной, болезненной вспышки, за которой последовала оглушительная, вакуумная тишина. Ощущение ледяного опустошения накрыло его с головой, как мутная океанская волна.       Он резко откатился в сторону, тяжело и рвано хватая ртом воздух. Мисти, всё еще дрожа от остаточного возбуждения, попыталась прильнуть к нему; её рука, влажная от пота, скользнула по его груди, но Райн сбросил её ладонь с такой яростью, будто на него заползло насекомое.       — Одевайся и вали, — его голос прозвучал как хруст костей, сухой и абсолютно безжизненный. — Сьебывай, чтобы через минуту духу твоего здесь не было, - огонь ярости отдался всплеском накаута в адрес девушки.       Мисти оцепенела. Её лицо, блестящее от пота и размазанной туши, выглядело жалким в тусклом свете уличных фонарей. Она попыталась что-то пролепетать, но Райн уже вычеркнул её из реальности. Он рывком поднялся, натянул штаны и, не оборачиваясь, зашагал в ванную.       Ему жизненно необходимо было смыть с кожи этот запах дешевого секса, этот чужой контакт, эту жалкую попытку заглушить внутреннюю бездну, которая после всего случившегося стала лишь глубже и темнее. Под ледяными, колючими струями воды он стоял бесконечно долго, прижавшись горячим лбом к холодному кафелю. Ему было плевать на эту девицу, плевать на Келли, томящуюся в сыром подвале, плевать на весь этот прогнивший мир. Единственное, чего он жаждал — чтобы звон тишины в его черепе стал абсолютным.       Но где-то на границе сознания он понимал: как только он перекроет кран, реальность снова обрушится на него всей своей многотонной тяжестью. И завтра, когда взойдет холодное солнце, ему снова придется нацепить ошейник и стать тем, кем его выдрессировал Гаррет Мадисон — цепным псом без права на душу и жалость.