Небо убирает проблемы

      Небо — безграничная возможность уйти от проблем, лазурный океан спокойствия, раскинувшийся над суетой бренного мира.

***

      Самолёт, в котором мы летели, был насквозь пропитан душным, едким запахом смертоносной казни и гнили, словно летучий склеп. Сиденья, устрашающе выполненные из чёрной, глянцевой крокодильей кожи, лоснились под скудным светом. Некоторые из них были испещрены множественными, глубокими зацепками, а точнее – безобразными прорезями, несомненными уликами ножевых лезвий. Всего у пары сидений спинки имели зигзагообразные пулевые прорези, словно шрамы от давних битв. Серый, казённый пол и потолок в принципе не отличались ничем примечательным, но по бесчисленным, хаотичным царапинам и ссадинам можно было с леденящей точностью догадаться: перелёты были не просто оживлёнными, а свирепо жестокими. Окошки, из которых одиноко поглядывало небо, зиявшее безмятежной синевой, не имели задвижек, отказывая в возможности спрятаться от мира.       — Кел, не хочешь воды? — спросила меня Бесси, мягко встряхнув за плечо и бережно выводя из некого транса, поглотившего меня целиком.       — А? — переспросила я, переводя на подругу тусклый, чуть мутный взгляд, словно сквозь запотевшее стекло.       — Воды хочешь? — она разделила данное словосочетание короткой, но ощутимой паузой, подчеркивая свою заботу.       — А, нет, спасибо, — я вяло мотнула головой в знак отказа, отворачиваясь вновь от неё, чтобы вернуться в свою скорлупу.       В этот момент небо, раскинувшееся за стеклом, предстало передо мной огромным, бездонным полотном. Оно было нежно-голубым у горизонта, постепенно переходящим в глубокую, насыщенную индиго-синеву над головой, где уже едва просматривались первые робкие звезды. Пушистые, белоснежные облака, похожие на исполинские айсберги или неземные континенты, медленно плыли по этому безграничному, живому холсту, отбрасывая мягкие тени и создавая причудливые узоры. Солнце, ещё не сдавшееся вечеру, посылало последние, золотисто-розовые лучи, окрашивая края облаков в ослепительные, перламутровые оттенки. Казалось, этот небесный купол обещал не просто покой, а полное забвение, растворение всех земных страданий в его величественном, безмолвном величии. Именно там, за этой хрупкой гранью стекла, мне виделся единственный путь к спасению, к искуплению от всех призраков, что терзали мою душу. Я хотела взлететь выше, прорваться сквозь это ослепительное великолепие и исчезнуть в его бесконечной глубине, где нет боли, нет воспоминаний, нет Гаррета и Люка, нет этого жуткого, давящего запаха смерти.       — Тебя нужно в порядок привести, родная, — Бесси старалась хоть как-то прорваться сквозь мою отстранённость, вынудить меня на диалог, от которого я всячески уходила.       — Потом, не сейчас, — обезличенно, почти шёпотом сказала я в ответ подруге, не отрывая взгляда от окон самолёта, где небо манило меня своей безмятежностью.       Меня сейчас совершенно не волновало то, что подругу интересует моё состояние, моё самочувствие. Я всё ещё находилась глубоко в себе, в лабиринте своих мыслей и жутких образов. До сих пор я видела те ужасные, навязчивые картинки перед собой, проносящиеся с пугающей ясностью: тот бездумный, остекленевший взгляд Гаррета, Люка, та невыносимая, жгучая боль, которую я испытала. То, что произошло со мной… я никогда не думала, что подобное действительно может войти в мою жизнь. Казалось, это удел фильмов ужасов, а не реальности. Оказывается, может. Тупо зайти с ноги, с грохотом, выбивая все двери и стёкла, круша всё на своём пути, оставляя после себя лишь руины.       Я потом как-нибудь расскажу Бесси, что происходило со мной в адском, смрадном помещении, но точно не сейчас. Мой разум, моя душа, мои чувства — всё ещё было там, пленённое прошлым.       Откинув голову назад и прикрыв веки, под грубый, монотонный шум двигателя проклятого самолёта я уснула.       Передо мной возникла картина старого, жухлого, совсем обветшалого дома, затерянного на самой окраине непроходимой, дикой лесной чащи. Его почерневшие, истлевшие брёвна, казалось, стонали под гнётом времени, а искривлённая, прогнившая крыша едва держалась на полуразрушенных стропилах. Разбитые, пустые глазницы окон смотрели в лес с немой тоской, а покосившаяся, скрипучая дверь, когда-то выкрашенная в неузнаваемый ныне цвет, угрожающе висела на одной петле. Внутри царил вечный полумрак и запах плесени, сырости и забытья. Единственная мебель — старая, металлическая кровать, чьи пружины жалобно, надрывно скрипели при малейшем движении, — стояла в углу, словно памятник одиночеству. Рваное, серое одеяло и комковатая подушка, источающие затхлый запах, дополняли картину горькой нищеты.       Я проснулась в леденящем ужасе, резко вскочив на скрипучей кровати, сердце колотилось в груди дикой птицей. Холодный пот стекал по вискам, а в лёгких горел удушающий ком. Паника сжимала горло железными тисками, заставляя дышать быстро, прерывисто. Образы ночного кошмара с жуткой ясностью стояли перед глазами. Не раздумывая, я рванула с кровати, босыми ногами ощущая холодный, неровный пол, и, почти спотыкаясь, вылетела на улицу, в надежде, что свежий воздух развеет липкий страх.       Лес вокруг был непроходимой, тёмной стеной. Вековые деревья, сплошь покрытые мхом и лишайником, стояли плотным, зловещим частоколом, их искривлённые ветви переплетались в жуткое кружево, не пропуская ни единого луча света. Густая, влажная земля под ногами хлюпала, проваливаясь под тяжестью шагов, а воздух был пропитан сырым запахом прелых листьев, гнилой древесины и чего-то животного, первобытного. Гигантские папоротники и неуклюжие кустарники создавали непроницаемые заросли, сквозь которые казалось невозможным протиснуться. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь тревожным шелестом листвы и моим собственным, сбивчивым дыханием, но эта тишина была тяжелее любого крика, предвещая нечто недоброе. Казалось, сам лес дышал мне в спину, наблюдая за мной сотнями невидимых глаз, готовясь поглотить.       — Думала сбежишь? — мрачный, насмешливый голос Люка разорвал тишину, словно раскат грома.       Он набросился на меня, буквально из ниоткуда выпрыгнув, словно зловещий призрак, поджидавший в тени.       — Отпусти, отпусти! — я отчаянно дёрнулась, тщетно пытаясь вырваться из его хватки. Горячие, горькие слёзы машинально скользнули по моим щекам, обжигая кожу.       Это, видать, зверски забавило парня. Он хлёстко ударил меня по щеке. Легонько, но ощутимо, словно пощёчина судьбы. Звонкий, едкий удар отдался гулким эхом в моих ушах, усиливая ощущение беспомощности.       — Не брыкайся, сучка, тебе понравится.       И именно с этими леденящими кровь словами он с силой толкнул меня в озеро, тёмное, чёрное, словно чернильная бездна, которое находилось рядом с домиком. Оно выглядело как древний, мертвый страж, окутанный туманом забвения, чья поверхность не отражала ни неба, ни деревьев, лишь поглощала свет и надежду. От него веяло могильным холодом, и я чувствовала, как его тёмные воды манят, словно открытая бездна, готовая поглотить все мои страхи и саму меня.       Я рухнула в воду. Она мгновенно накрыла меня, ледяными объятиями забрала на дно.       Я проснулась с диким, надрывным воплем, который, казалось, вырвался из самой глубины моей души. Хватаясь за горло и часто, судорожно дыша, я чуть ли не задыхалась от нарастающей панической атаки. Бесси тут же бросилась ко мне, прижала меня к себе крепко, словно пытаясь защитить от всего мира. Погладила по голове, нежно поцеловала в макушку.       — Солнышко, всё хорошо, всего лишь кошмар, всё хорошо, ты в безопасности, — убаюкивающе проговаривала она, а меня трясло так, словно я не просто увидела, а вновь до самых мелочей прожила этот ужасающий момент в жизни. Так ярко, живо, красочно и… невыносимо больно мне никогда не было.       — Мне страшно… я до смерти боюсь, — призналась я, судорожно, до побелевших костяшек вцепляясь в кофту подруги, словно это была единственная нить, удерживающая меня над пропастью.       — Расскажи мне, что эти уроды с тобой делали, выплесни это, вырви этот из себя — тебе станет легче. Не держи в себе это дерьмо, оно изнутри тебя сжирает. Я рядом, я здесь, — шептала она мне на ухо, и её голос, подобный тихому прибою в шторм, действовал на меня гипнотически. Я прикрыла глаза, пытаясь на секунду вырваться из липких объятий паники и отчаянно, судорожно восстанавливая сбитое к чертям дыхание.       Бесси продолжала гладить меня по спине и голове, медленными, успокаивающими движениями пытаясь вырвать меня из цепких лап воспоминаний. Она предпринимала неистовые, трогательные попытки вернуть меня в реальность, вытянуть из того зловещего, замкнутого круга, где моё сознание было заперто в бесконечном аду смертного страха.       — Давай, пока мы летим, я расскажу тебе, что творилось в институте в твоё отсутствие? Постарайся абстрагироваться, просто слушай мой голос, — говорила она мягко, словно заплетая слова в защитный кокон вокруг меня. — Держи воду, выпей.       Бесси настойчиво, но бережно впихнула мне в руки бутылку, и под её пристальным, полным тревоги и участия взглядом я, с трудом подчиняясь собственному телу, дрожащими пальцами свернула крышку. Сделала через силу несколько глотков — ледяная влага обожгла пересохшее горло, и это резкое ощущение на удивление смогло подавить часть неконтролируемой дрожи. Тот удушающий, свинцовый ком, что стоял в горле, на секунду отступил, но во рту остался отвратительный, стойкий привкус ржавой меди — привкус крови и старого страха, который никак не хотел исчезать.       Она начала свой рассказ, разбивая тяжёлую, давящую тишину самолёта тихим, размеренным повествованием о вещах, которые казались мне теперь чем-то из прошлой, нереальной жизни. Бесси, сияющая жизнерадостностью, рассказывала о том, что у них появился новый препод. Преподаватель философии. Само слово "философия" в её устах звучало непривычно легко, почти весело.       — В целом, мужик хороший, прям находка для всех лентяев, особо не требует, говорит: "Главное рефераты сдавайте и будет автомат". Он, знаешь ли, — Бесси любила во время таких рассказов неистово, вдохновенно жестикулировать, поэтому сейчас её руки буквально летали в воздухе, словно дирижёрские палочки, а я то и дело успевала улавливать суть между их вихрем. — У него прическа такая на башке чумовая, прикольная, он на этого… как он там, — она задумчиво отвела взгляд, кокетливо заправив прядь каштановых волос за ухо, и вдруг звонко хлопнула в ладоши, словно что-то озарило её. — На Гаврошу похож!       С её слов я впервые за долгое время проронила искреннюю, тёплую улыбку. Представив этого комичного персонажа и в принципе зная ту самую, весьма специфическую прическу, не улыбнуться я просто не могла. В этот момент кусочек прежней, беззаботной меня промелькнул сквозь дымку ужаса.       — Я серьезно, ни капли не шучу, у него ещё очки с носа всегда спадывают. Они будто ему нужны лишь для курьёзного образа, для создания какой-то нелепой ауры.       — Почему ты так решила? — уже более живым, не таким опустошённым голосом решила я поинтересоваться, почувствовав лёгкий укол любопытства.       — Да они слетают с него постоянно! А он смотрит совершенно мимо них, — на этих словах Бесси артистично показала, где именно располагаются очки у мужчины, почти на самом кончике носа, и как его глаза при этом хитро, по-охотничьи выискивают "жертву лекции", будто сканируя аудиторию на предмет хоть какой-то активности.       Было, да, немного странным. Действительно, какой в них вообще прок? Зачем ему очки?..       Также Бесси рассказала о том, что их "любимый" деканат, с неслыханной "заботой", составил обязательный план посещения сеансов у психолога, а сам институт открыл внутренний кружок для "тонких ценителей" музыки. Этого нам только не хватало… Это было просто феерично и абсурдно!       — Они издеваются? У нас когда институт в филармонию превратился? — возмутилась я уже гораздо громче, самостоятельно делая ещё один глоток воды, даже не замечая, как уже полностью успокоилась и восстановила дыхание, сбросив с себя часть липкой тяжести.       — Вот и я о том же! Ни одни мы были недовольны. Там вся общага бунтует! Но администрация инстиута решила, что духовное просвещение студентов куда важнее тех же секций по танцам. Иногда я искренне не понимаю, что я забыла в этом гребанном, пыльном здании, — всё сильнее жестикулировала подруга, пылко продолжая рассказывать все захватывающие подробности, словно выплескивая собственное негодование.       За всеми её подробными, оживлёнными рассказами, мы даже не заметили, как приземлились по бетонному шоссе в ещё одном частном секторе аэропорта, глухо, без fanfare. Нас, можно сказать, бесцеремонно, пинком выкинули из салона самолёта и передали в руки какому-то странному, сгорбленному, лысому мужику, чьи маленькие глазки изучающе скользнули по нам, словно по очередному грузу.