Ядовитые книги

      Калрен ничего не стал говорить Люси. Сначала эта идея показалась здравой, но потом пустобокий подумал: сейчас, возможно, мама в безопасности, а если она всё узнает? Нет, единорожка должна остаться в неведении. Как ни странно, пони быстро смирился с тем, что его преследует какой-то кошмарный монстр. Черношёрстый не хотел чувствовать себя сумасшедшим, к тому же поиски истины хорошо отвлекали от мыслей о Слаймэйл.       Вряд ли существо как-то связано с домом. За свою недолгую жизнь Калрен научился чувствовать энергию этого места, и пустобокий мог её сравнить с кладбищем, находящимся рядом с болотом: увядание, гниение. Аура демона ассоциировалась скорее с невероятно древним циклопическим чёрным собором, стоящим посреди бескрайней пустыни, забытым много поколений назад, как кошмарный сон, но только лишь до поры. Когда Калрен пытался осмыслить произошедшее, он с удивлением отметил ещё один факт: после смерти сестры он практически перестал ощущать, как дом высасывает из него силы. Похоже, на какое-то время треклятое здание наелось.       На следующий день черношёрстый взял тетрадку и написал на ней: «Демон из фолианта», затем, преодолевая боль в мышцах, отправился в библиотеку. Сегодня как раз прислали новые книги. Калрен поднял вверх брови от удивления: в последний раз ассортимент обновляли ещё до северянского кризиса. Сверху лежала потёртая зелёная книга: её читали много раз. На обложке были изображены два пегаса и один единорог, улыбающиеся и смотрящие прямо на читателя. Название затёрлось, но, к счастью, на обратной стороне имелось описание: «Мы покажем, что вам не нужны эти смехотворно дорогие походы в спортзал и суровые диеты для поддержания здорового и счастливого образа жизни…» — ладно, это явно не то, что пустобокому необходимо именно сейчас. Год выпуска 968-й, скоро тридцать лет будет. Дальше располагалась подшивка журналов. Заголовок лежащего сверху номера идеально гармонировал с отвратительной желтоватой бумагой: «Речноградские учёные доказали: племён пони на самом деле было двенадцать!» — уже ближе к запросам черношёрстого. Вообще, без слёз на «новинки» было не взглянуть. Большая часть изданий своим видом буквально умоляла сдать их в макулатуру. Местное самоуправление выделит бюджет на реставрацию библиотеки, только если литературу в этом городишке начнёт брать лично Селестия (или хотя бы кто-то из бонз солнцекрупой). Ничего подобного никогда не произойдёт — Калрену придётся работать с тем, что есть.       Много противоречивых сведений — никакой конкретики. День за днём пролетали впустую. Можно было просто открыть гримуар, телепортировавшийся в его комнату из Леса, но, памятуя о событиях, произошедших после прошлого прикосновения… Ни за что на свете! Тетрадь пополнилась только тем, что он сам смог узнать при первой (и, к счастью, единственной) встрече с существом. На первой странице был нарисован, собственно, монстр. На второй — короткие заметки: «Ходит на двух лапах», «Шкура матово-бледная, холодная и сухая», «Чёрный костюм из странной ткани» и «Морда деформирована и затянута шкурой». В конце концов, Калрен решился на правонарушение. В библиотеке имелся закрытый отдел, там находились книги, выдающиеся только по особому разрешению, в основном для исследований. По-настоящему опасных знаний в этих фолиантах не было, но они всё равно не предназначались для глаз добрых пони. Тексты охраняли ворожба и замки. Свиток с дезактивирующими заклинаниями библиотекарша практически не прятала — нужно было её только отвлечь, а вот с замками пришлось повозиться. Учебник по слесарному делу пришлось купить на свои накопленные с огромным трудом битсы. Собственный дом оказался идеальной площадкой для практики: в нём имелось много дверей, закрывавшихся на ключ, но никогда не запиравшихся.       Сведения, которые обнаружил пони… что же, он не нашёл то, что искал. Были труды, в которых проглядывались полунамёки на тайные знания: пронизанное тоской и декадансом эссе об эстетике рисования, учебник(?) со сладострастным описанием хирургических операций и параноидальные дневниковые записи — все эти тексты подтверждали существование чего-то за пределами понимания простых смертных, и все они были бесполезны для пустобокого. Зато в запретной секции нашлось место для информации иного толка.       Началось всё с безобидного приключенческого романа. Калрена так увлёк сюжет, что он даже утащил книгу к себе домой. Черношёрстый оправдывал свой поступок тем, что эта лёгкая история имеет настолько мало отношения к чему-либо запретному, что в ней просто обязан быть какой-то шифр, секретное послание, которого он пока не видит. На самом же деле пустобокий впервые за пару недель смог забыть о своих проблемах. Никаких откровений или оккультных тайн произведение не содержало: история сэра Асторвинга Лонгсвордского оказалась просто ладно скроенной беллетристикой. Зачем понадобилось ставить данное произведение на одну полку с книгами про тёмную магию? Да, главным героем выступал рыцарь-грифон, который разоблачил заговор пегасов-повстанцев, но, во-первых, рассказы про, например, благородного яка Кревиса, противниками которого в основном выступали эпплузские контрабандисты, цензуре не подвергались, а во-вторых, в романе главным злодеем выступал коррумпированный барон, а бунтовщики были лишь его пешками. В конце концов, пустобокий решил, что какой-то кантерлотский чинуша решил выслужиться перед Селестией и лишил Эквестрию весьма недурственной книги. А потом в копыта пони попали и другие работы.       «Тысяча и одна причина, почему ВСЕХ фестралов необходимо ВЫРЕЗАТЬ»: «…ТРИСТА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ, все бэтпони — генетические преступники! Они составляют ВСЕГО ПЯТНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ населения Мэйнхеттена, но при этом БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ правонарушений приходится на них! ТРИСТА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ, они поголовно состоят В КУЛЬТЕ НАЙТМЭР МУН! ТРИСТА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ, эти НЕЧЕСТИВЕЙШИЕ ИЗ ТВАРЕЙ не гнушаются ПИТЬ КРОВЬ У ДРУГИХ ПОНИ, протыкая их шеи своими клыками! ТРИСТА ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ…». «Красное чудовище»: «…подводя итоги, если соскрести идеологическую шелуху, как правого, так и левого толка, то мы увидим, что Карамелька не пламенный борец за интересы народных масс и не злой гений на службе Хеллквилла, а обычная, даже заурядная популистка, по мере возможностей извлекающая личную выгоду из недовольства населения, живущего в бедных регионах страны. Истинной причиной растущей популярности её трудов являются неповоротливая, коррумпированная и бюрократическая машина Эквестрии, отсутствие назревших (точнее, перезревших) реформ, попустительство аппарата принуждения и атавизмы феодального строя, особенно остро ощущаемые в северянском регионе. Чейнджилинским ульям следует со всей внимательностью отнестись…».       Это было очень странное чувство. Калрен старался не думать о таких вещах. Да, он считал гармонию абсурдной и тайно недолюбливал Селестию, даже не совсем понимая, за что именно. Но хей, у всех вокруг жизнь была если не счастливой, то вполне удовлетворительной, пусть и в самом пошлом мещанском понимании этого слова. Это его семье не повезло купить «нехороший» дом, это он был недоразвитым, пустобоким, никчёмным дистрофиком, а у нормальных существ всё на своём месте. Теперь же черношёрстый видел: Эквестрия — это пузырь, где пони живут в своём лицемерно-благодушном мирке, пока всё вокруг пылает в огне. Старые идеи медленно, но неотвратимо теряют влияние, новые — появляются и банкротятся со скоростью вихря. Принцесса жадно вцепилась зубами в свой трон и заливает лживую гармоническую патоку в уши разумным созданиям, но течение истории неотвратимо. Розовые очки разобьются стёклами внутрь. Даже встреча с демоном отошла на второй план: в конце концов, ничего плохого больше не происходило.       Почему никто ничего не замечает? Во всей стране только Карамелька подозревает неладное? Почему пони так безразличны и слепы? Калрен погружался всё глубже в запретную литературу, особенно его внимание привлекли труды грифонов Хеллквилла. «Научное обоснование Манифеста Реформизма: неполноценность вида пони»: «…согласно последним научным исследованиям, мозг пони в среднем на десять процентов меньше мозга грифона и на пять процентов меньше мозга гиппогрифа…». «Мемуары Амалриха фон Цвайклау»: «…говорю как грифон старой закалки, для которого рыцарство — не пустой звук и который всю жизнь свою посвятил защите Родины от бунтарей и прохиндеев всех мастей: копытные, а в особенности пони, порочны по природе своей. Смеются они над верой и богами, над воинским кодексом чести, над любовью к прекрасной даме — надо всем тем бесценным, что у существа благородного вызывает щемящий трепет в груди…».       Ответы, которые давали грифоны, не нравились пустобокому, но каковы альтернативы? Республиканцы? Те же гармонисты, только без принцесс, зато с перманентным экономическим кризисом и непрерывной истерикой в СМИ. Левачьё? Земной пони пробежал глазами кое-что из трудов Карамельки, но, во-первых, у черношёрстого уже сложилось предвзятое мнение об этой политической проститутке, во-вторых, её книги оказались сложными и скучными, а в-третьих, Ларион Викторович Балконский писал, что у неё дед фестрал, а что замышляют бэтпони против остальных разумных существ, одна Найтмэр знает. Кстати, вот у Лариона и прочих северянских дворян дельные и остроумные мысли проскакивали, но всё же чего-то тут не хватало. Они разбирали какие-то мелкие проблемы или критиковали кого-то — желчно, со страстью, по-злому, Калрену нравился такой подход. Но никак не решались северянские мыслители выстроить полноценную картину. То плохо, сё плохо — а как надо-то?! А вот реформисты говорили ёмко, доходчиво, не забывая про литературную составляющую. Неужели пони неполноценны как вид?!

***

      В один из дней черношёрстый сидел в читальном зале: в понивилльской библиотеке не было решения его проблемы. Да и вообще, он точно столкнулся с чем-то сверхъестественным? Что вообще произошло тогда на самом деле? Калрен убегал от хулиганов, случайно попал на тайную базу безумного мага, словил какую-то галлюцинацию, вернулся домой и обнаружил гримуар у себя на столе. А вот что это за галлюцинация была? Может, волшебник наложил какое-то заклинание для отпугивания потенциальных воров? Почему тогда фолиант появился в комнате жеребёнка, а на шее, там, где в плоть пустобокого впились когти демона, остались еле заметные шрамы? Ну… может, колдовство сработало неправильно? Да, теория шита белыми нитками, но, по крайней мере, она объясняла, почему монстр после своего первого появления больше никак не проявлял себя. Калрен взял зубами перо и записал в тетради: «Иллюзия?».       Бух! Что-то грохнулось позади жеребёнка. Тот подпрыгнул и осмотрелся. Он был в читальном зале один. Один? Точно? Бух! Снова. Будто около соседних стеллажей кто-то изо всех сил швырял книги об пол. Бух-бух-бух! Пройдя несколько шагов, жеребёнок посмотрел в коридор, образованный стеллажами. Там лежало около десяти книг, скинутых с полок. Калрен аккуратно пошёл вперёд. Его спутником было только цоканье собственных копыт, которое теперь казалось черношёрстому непростительно громким.       — Ау! Есть тут кто?!       Нет ответа.       — Дискорд побери! — ругнулся про себя пустобокий.       Тишина. Пони покосился на разбросанные книги.       — Ну уж нет! Вот кто разбросал, тот пусть и…       Калрен замолчал. Даже он сам слышал предательскую дрожь в голосе. Обогнув стеллаж, пони пошёл к своему столу с другого конца. Тетрадь раньше лежала по-другому, черношёрстый это точно помнил. Жеребёнок подошёл к тетради и заглянул в неё. «Я выпью твою душу сегодня ночью!» — было написано там красными чернилами. Душа ухнула в копыта. На шкуре выступили капли ледяного пота, кишечник свернулся в тугой горячий узел, воздуха не хватало.       — А-А-А!!!       Калрен, взвизгнув как маленькая кобылка, подпрыгнул и одновременно развернулся на сто восемьдесят градусов.       — Гы-гы-гы-гы-гы!       Единорог с серой шерстью и гривой и кьютимаркой в виде масок трагедии и комедии, один из дружков Рэинфлина, повалился на бок и по-идиотски заржал, стуча копытом по полу.       — Стоунрэн! Дебил!       — К… гы-гы-гы… кто… гы-гы… из нас дебил-то… гы-гы?! На… гы-гы… такой дурацкий… гы-гы… развод попался!       — В… в смысле?!       — Дык, в прямом! Я увидел тебя, гыг, ты что-то бормочешь про заклинания, про какую-ту секту, что-то в тетрадочке своей строчишь. Я отвлёк, гы-гы, тебя этими книгами, ахаха-ахахаха, ой! Блин, ну ты баран конченый ва-аще!       — Так это твои всё проделки?!       — Чё, только сейчас допёрло? — Стоунрэн посмотрел на пустобокого и снова начал истерично ржать. — Не, тебе надо было видеть свою морду!       — И надпись ты написал? — спросил Калрен с надеждой: ему было не до школьных разборок.       — Ага! Не, а ты чё, реально веришь в этот бред?!       — Чтоб ты сдох, урод! — черношёрстый схватил свои вещи и направился прочь из читального зала.       — Не, ты молодец, на самом деле, даже не обоссался, гы-гы-гы! Калри обоссанец, гы-гы!       Он ещё долго ржал, пока Калрен пытался разбудить давно оглохшую библиотекаршу.

***

      — Стоуни, тебя вообще как в библиотеку занесло-то?!       Рэинфлина, похоже, этот вопрос интересовал куда больше, нежели прикол над Калреном.       — Ну, я этого, про уроки пикапа искал, да.       — Ты реально поверил в это?! — Дримклауд, жёлтый в крапинку пегас, засмеялся уже над Стоунрэном. — Уроки пикапа блин! Да ты от нашего очкастого дружка по уровню интеллекта недалеко ускакал!       — Не понял! — серый пони нахмурил брови и вскочил на четыре копыта. — Ты же сам говорил: «…и вообще, про пикап тебе надо в библиотеке почитать».       — Чувак! Да я в шутку сказал это! Книги о пикапе ты в библиотеке не найдёшь, в понивилльской, по крайней мере!       — Так, ребята, не ссорьтесь. Дрим, ты же знаешь, что Стоуни всё воспринимает слишком серьёзно, — примиряюще-покровительственным тоном произнёс Рэинфлин.       — Ну ладно, ладно, больше не буду.       — Ну вот, Дрим, Стоуни, стукнитесь копытами, вот так, умницы!       Земной пони и пегас переглянулись и разом слегка улыбнулись. Этот жест говорил гораздо больше примирительных речей Рэинфлина. Стоунрэну давно было слегка некомфортно в банде рыжего здоровяка. Единорогу казалось, что Дримклауд и Рэинфлин на самом деле лишь терпят его, ведь отец серошёрстого — заместитель мэра.       Если сравнивать их проделки с приключенческой историей, то Рэинфлина можно было сравнить с бравым рыцарем, главой приключенцев, Дримклауда — с ловким плутом, «мозгом» (а чаще всего и главной движущей силой) группы. Пегас из любой ситуации умудрялся выйти в выигрыше, даже если остальные остаются в дерьме. Стоунрэн же оказался в роли оруженосца, второстепенного персонажа и живой декорации. Кому-то же надо нарубить хворост для костра, пока хитрый плут рассказывает очередной план рыцарю, кто-то должен тащить на себе всю гору оружия, чтобы у главных героев оставались силы на размышления о вечном, кто-то должен, когда дела идут совсем уж туго, призывать папашу-заместителя мэра… То бишь, духа порядка (мы же об абстрактной приключенческой истории говорим), чтобы он всех вытащил. Но если без любого из главных героев приключение сразу потеряет смысл, то оруженосца можно исключить из повествования. Может, кое-где без него будут трудности, особенно с представителями закона, но мистер Лонлитри — не дракон, да и заместитель мэра — не всемогущий дух.       Стоунрэн в глубине души это понимал и неосознанно лакействовал перед своими приятелями. Поначалу серошёрстый считал эту парочку очень крутой и хотел любой ценой остаться в их компании, хотя сразу почувствовал, что он им не ровня. А потом — пошло по привычке. Да и к тому же единорог понимал, что ни один нормальный пони с ним или Рэинфлином дружить не будет. Поняши — народ, в большинстве своём, миролюбивый, и к семнадцати годам почти все их сверстники приняли постулаты о дружбомагии и считали их с Рэинфлином хулиганами, а кто-то — попросту отморозками.       Беспутный здоровяк на общественное мнение глубоко плевал. Земной пони прекрасно понимал: будущего у него нет, поэтому просто жил сегодняшним днём, ни о чём не сожалея и ни на что не надеясь. Впрочем, разве могла по-другому сложиться судьба сына маргиналов и алкоголиков? Дримклауд же… а что Дримклауд? Он никогда и не выпадал из социума. Да, многие пегаса недолюбливали, но не более того. Ловкий плут всегда чувствовал ту тонкую грань, которую нельзя преступать, и умел, когда надо, быть обаятельным: этот пони нигде не пропадёт. Сам же Стоунрэн остро ощущал пропасть, которая разрасталась между ним и остальными пони после каждой дикой выходки Рэинфлина. Эх, вот почему он не умел, как Дримклауд, и в веселье поучаствовать, и самому как бы в стороне остаться?       Через год школа кончится. У отца был знакомый в Мэйнхэттене, который мог пристроить Стоунрэна в университет. Что-то связанное с финансами, единорог и сам не знал точно. Там пони надеялся начать всё сначала: влиться в другую компанию и забыть свои понивилльские делишки, как дурной сон. Сейчас уже поздно что-то менять, надо держаться рядом с Рэинфлином, а потом будет университет, и новую жизнь придётся начинать волей-неволей. Однако в глубине души Стоунрэн знал: он навсегда останется второстепенным персонажем в чужой истории, не ровней, лакеем.       — А чего хоть наш Калри-обоссанец в блокнотике-то своём малевал? — Рэинфлин скучающе зевнул.       — Да ересь какую-то: деформированная морда, затянутая сухой и холодной шкурой. Такую херь надо уметь сморозить.       — Ммм… как это, морда затянута шкурой, да ещё сухой и холодной?       — Да я и сам не въехал. Наш дружок-обоссанец походу совсем с головой дружить перестал, говорю же: такой уморительный бред ещё надо выдумать.       — Да ладно, ребят, чего мы всё о каких-то страшилищах базарим, давайте лучше…       Дримклауд ловким движением вытащил откуда-то бутылку с медовухой и хитро ухмыльнулся.       — О! Вот это по-нашему! Вот с этого и надо было начинать! — Рэинфлин сразу приободрился. — Чего тянул-то?!       — Ждал, когда без бухла разговаривать с вами станет невозможно!       Медовуха пошла по копытам, и, когда настало время расходиться, все уже были изрядно в подпитии (не пьяны, Дримклауд взял ровно столько, сколько нужно для разогрева). Стоунрэн направился домой: он надеялся, что мать уже спала. Утром у неё не будет особо времени на разборки, а вот вечером вполне может закатить полноценную истерику. «Сыночка, ты что же это, пьян?!» — и начнётся. Потом ещё отца поднимет, а тот может попросту посадить серошёрстого под домашний арест, над чем будут потешаться приятели единорога. А вот утром — дело другое: пару минут попилит, и всё. У неё есть заботы поважнее, хвала Селестии: посиделки с подружками, заседание в клубе любителей поэзии, благотворительные мероприятия. Дискорд побери, как же все эти выяснения отношений задолбали, неужели нельзя взять и оставить его в покое?!       Стоунрэн и не заметил, как оказался на главной площади Понивилля. Звёзды мерцали на безоблачном небе, луна освещала дорогу, и всё же было темнее обычного. Через секунду единорог сообразил: фонари вырубились. Очередной сбой в системе магического снабжения? Ну и отлично! Значит, бате будет точно не до него!       Вдруг на серошёрстого накатило чувство тревоги. Он стоит тут один, прямо посреди площади — идеальная цель для какой-нибудь гигантской хищной птицы. Раньше такого чувства не возникало: это его должны бояться в Понивилле! Стоунрэн до этого момента не замечал, как сильно его родное захолустье ночью похоже на город-призрак из очередной мэйнхэттенской городской легенды (морда деформирована и затянута шкурой). К Дискорду это! Надо решить, по какому пути направиться: по главной дороге идти дольше, а короткий путь пролегает через извилистые проулки. Так, он кто вообще, член банды Рэинфлина или трусливый жеребёнок?! Стоунрэн, приняв демонстративно равнодушный вид, поскакал трусцой в тёмный переулок.       В какой-то момент фонари на долю секунды вспыхнули, чтобы затем погаснуть снова. Морда пони исказилась от ужаса (ходит на двух лапах), он попятился назад (чёрный костюм из странной ткани) и галопом припустил по главной улице (шкура матово-бледная, холодная и сухая). Серошёрстый бежал не оглядываясь. Он слегка успокоился только у порога собственного дома. Единорог почти сумел себя убедить в том, что стал жертвой собственного воображения, и благодарил Селестию, что Рэинфлин не видел его позорное бегство. И всё же Стоунрэн очень боялся обернуться. Боялся, но должен был, ведь именно так поступил бы крутой жеребец. Помешкав секунду, пони подхватил телекинезом ключи и, стараясь не издавать ни звука, провернул их в замке и положил копыто на ручку двери. Если за спиной окажется кто-то (или что-то), он сможет одним прыжком заскочить внутрь. Внезапно накатившая волна истеричной решимости заставила единорога резко обернуться, и перед его взором предстало… ничего. Пф! Само собой, ничего! Сам надумал — сам испугался! Стоунрэн облегчённо выдохнул и даже позволил себе издать несколько смешков, прежде чем войти внутрь.       В гостиной было темно. Небольшой огонь в камине всё ещё горел, но его свет заслоняла высокая спинка кресла. Матери единорог не видел, но знал, что та либо уснула за прочтением очередной любовной истории, либо…       Путь к лестнице наверх перегородил магический барьер песочного цвета. Дискордова рвота! Дождалась всё-таки! Серошёрстый опустил голову, прижал уши и поцокал в сторону кресла. Блики от угасающего огня плясали на кресле и лежащей на нём единорожке, окрашивая всё в тёмно-оранжевые тона. Как и предполагал непутёвый сын, у передних копыт мамаши лежал бульварный роман, а прямо на её крупе посапывал Бочонок, старый слюнявый мопс, с которым родительница не расставалась ни на минуту и с которым сюсюкалась, как с маленьким жеребёнком.       Пони остановился недалеко от камина и сел на круп. Он ждал, когда мать заговорит, но та сфокусировала взгляд на Бочонке. Вокруг ошейника мопса вспыхнула магическая аура — старая псина взлетела на полметра вверх, а затем единорожка швырнула своего питомца прямо на книгу, которую читала. Собака негромко взвизгнула. Вот тут серошёрстый испугался по-настоящему: пони мог поверить, что мамаша в определённой ситуации способна что-то подобное проделать с ним, но с Бочонком — ни за что! Наконец родительница посмотрела на своего отпрыска. Зрачки её глаз были настолько огромными, что практически вытеснили белок. О Селестия, да она же под наркотой! Надо… надо позвать отца — ничего лучше Стоунрэн придумать не смог.       Рог единорожки вспыхнул магией, а через секунду серошёрстый почувствовал, как в солнечное сплетение прилетел мощный удар. Сука! Психованная, обдолбанная сука!       Между тем, фыркающий мопс оклемался и хотел залаять во всю мощь собачьих лёгких, но мамаша опередила его. Вокруг ошейника снова появилась магическая аура — Бочонок взлетел вверх, пролевитировал на небольшое расстояние от кресла и задрыгал лапками. Стоунрэн не сразу понял, что происходит, и только когда псина опорожнила мочевой пузырь прямо на ковёр, он осознал, что родительница душит своего питомца. Серошёрстый, слегка оклемавшийся к тому моменту, попытался нейтрализовать телекинез, но тут же почувствовал, как чужая магия обхватила его рог и потянула вниз. Ковёр смягчил удар, но тем не менее голову молнией пронзила боль, а из глаз посыпались искры. Единорог, как ему показалось, вскрикнул, он не был в этом уверен. Когда взгляд слегка прояснился, пони увидел, как бездыханная тушка Бочонка упала на пол. Стоунрэн коснулся копытом рога: в голову снова ударила волна боли, но магический катализатор, похоже, был цел.       — Ты… ты не моя мать, — прошептал Стоунрэн.       Вспышкой пронеслось воспоминание о безобразной твари, которую единорог на секунду увидел в переулке. Серошёрстый жалобно заскулил и, не сводя взгляда с огромных зрачков родительницы и беспорядочно двигая копытами, попытался крупом вперёд отползти подальше от источника опасности. Он успел проклясть себя за то, что встретил очкастого задохлика в библиотеке, рассказал всё своим приятелям, а затем высмеял тощего урода. Вот зачем он так говорил?! Зачем?!! Где-то на задворках сознания Стоунрэн с отвращением отметил, что он хныкает почти как Калрен после особенно изобретательных шуток.       Мать несколько бесконечно долгих секунд смотрела на серошёрстого, а затем повернулась к камину — в тот же момент огонь потух, теперь только некоторые угли едва заметно тлели. В почти полной темноте пони видел, как единорожка положила голову на копыта, а затем гостиную огласил её храп. Стоунрэну оставалось только уйти к себе в комнату.

***

      Калрен ворочался в постели и не мог уснуть: он думал о том, что произошло сегодня в библиотеке. Может, он и впрямь зря зациклился на том видении? Когда Стоунрэн заорал, его действительно чуть инфаркт не хватил! Впрочем, злобы на этого дегенерата Калрен почти не испытывал: он уже давно воспринимал издёвки в школе не то что бы как должное, скорее как неприятный, но неизбежный процесс — как уколы от бешенства каждые три дня после укуса собаки. В конце концов, всегда были, есть и будут вожаки, которым достаётся всё лучшее. А ещё есть те, за счёт кого это самое «лучшее» добывается. Именно в школе этот процесс выражен ярче всего, с наибольшим приближением к историческим корням. Наверное, везде так. Да, у взрослых борьба за ресурсы прикрыта этикетом и прочей «дружбомагией», но суть не меняется.       Внезапно странная мысль посетила измождённый разум черношёрстого. Он спрыгнул с кровати. В ящике стола валялись карандаши и тетрадки. Пони выдрал лист и быстро, почти судорожно стал рисовать. Вскоре на бумаге появились схематично изображённые деревья, болотце, а в центре… Калрена передёрнуло, и он едва не продырявил карандашом собственный рисунок, но тем не менее жеребёнок собрал все силы и приступил к главному элементу композиции. Пустобокий двигал карандашом остервенело, неаккуратно, линии получались даже более неряшливыми, чем раньше, но это только подчеркнуло гротескную неправильность демона. Вскоре изображение было закончено. Зачем он сделал это? Первобытные существа старательно выцарапывали на скалах фигуры хищных зверей, надеясь получить власть над их душами. Сами по себе ритуалы были бесполезны, но они придавали уверенности охотникам. Несмотря на все рациональные доводы, черношёрстый так и не решился притронуться к книге. Вместо этого жеребёнок бережно прикрепил свой рисунок на стену над гримуаром и невольно ухмыльнулся: теперь стол с фолиантом ещё больше напоминал алтарь, ведь Калрен провёл ритуал и сделал подношение.