Глава третья. Часть 1

Северус Снейп никогда не стремился к обществу живых. При жизни он находил утешение в тишине подземелий, в размеренном шипении котлов, в одиночестве, нарушаемом лишь скрипом пера по пергаменту. Смерть, вопреки расхожим представлениям, мало что изменила в его предпочтениях. Он по-прежнему ценил тишину. По-прежнему сторонился толпы. И по-прежнему испытывал глухое, почти рефлекторное раздражение при виде стайки галдящих подростков, несущихся по коридору, сметая всё на своём пути, живой он или нет — неважно. Но было в его посмертном существовании одно обстоятельство, которое он не мог ни предвидеть, ни объяснить - эмоции. Направленные на него эмоции живых он чувствовал — и это было так же чуждо его природе, как способность летать была бы чуждой троллю. Это не было легилименцией в её классическом понимании. При жизни он проникал в сознание — холодно, расчётливо, выуживая образы и слова, как рыбак выуживает серебристую форель из горного ручья. Сейчас же он просто... ощущал. Словно чужая эмоция была порывом ветра, внезапно ударившим в лицо. Или каплей ледяной воды, упавшей за шиворот. Или — и это случалось реже, но куда более смущающе — лучом солнца, неожиданно пробившимся сквозь толщу воды. Страх он чуял острее всего. Терпкий, горьковатый, с металлическим привкусом — именно этот букет накрывал его всякий раз, когда какой-нибудь первокурсник, засидевшийся допоздна в библиотеке, вдруг замечал в тени стеллажа бледный, полупрозрачный силуэт, неодобрительно буравящий его взглядом. Ужас сменялся паникой, паника — дрожащим шёпотом: «П-призрак...», — и Снейп, закатив глаза, просто растворялся в воздухе, а ученик быстро-быстро собирал вещи и бежал спать. Но хуже страха было другое чувство. То, которое он поначалу даже не мог идентифицировать, настолько чуждым оно ему казалось. Оно возникло постепенно — сперва слабое, едва заметное, как далёкий шум прибоя. Затем, год за годом, всё сильнее, всё назойливее. Оно накрывало его всякий раз, когда он, забывшись, проходил сквозь стену в класс или появлялся в коридоре, когда там кто-то уже был. Заметив его, ученики замирали, а потом толкались локтями и шептались. И в этот момент в Снейпа ударяла волна — горячая, почти осязаемая, похожая на жар от камина, в который керосин. Восхищение. Смешанное с жадным, липким, болезненным любопытством. Фанатское, как на его месте могла выразиться какая-нибудь маглорождённая девица, нахватавшаяся словечек из интернета. Поначалу он не понимал, откуда оно берётся. Думал виноваты слухи о его деканстве и преподавательстве или рассказы старшекурсников, передаваемые из поколения в поколение, как заразная болезнь. Но потом, лет пять или шесть назад, он случайно увидел книгу. Это было в библиотеке. Он, по обыкновению, стоял невидимый за плечом у третьекурсницы-гриффиндорки, которая увлечённо листала потрёпанный томик в мягкой обложке, когда взгляд его упал на название. «Принц-полукровка: правдивая история Северуса Снейпа, героя Второй магической войны». На обложке красовался мрачный силуэт в развевающейся мантии на фоне языков пламени и очертаний Хогвартса. Имя автора — Рита Скитер, — было вытеснено золотыми буквами, и Снейп почувствовал, как его призрачные челюсти сжимаются до скрежета. Рита Скитер. Эта мерзкая женщина-жук, которая при жизни донимала его статьями в «Пророке», а после смерти, видимо, решила сделать его персонажем бульварного чтива. Он тогда задержался дольше обычного, с мрачным удовлетворением читая через плечо девочки отрывки этого... опуса. К его удивлению, книга не была лишена определённой фактологической точности. Кто-то — и Снейп подозревал, что этим кем-то был не кто иной, как Гарри Поттер, — предоставил Скитер информацию о реальных воспоминаниях, фактах и событиях. Там были описаны детали, которых не мог знать никто, кроме самого Поттера. Его детство в Паучьем Тупике, дружба с Лили Эванс, выбор стороны Тёмного Лорда, работа на Дамблдора. Всё это было изложено пусть и с отвратительной скитеровской патетикой, но в целом... достоверно. Но подано так, что Шекспир пожал бы ей руку и из хмурого преподавателя и Пожирателя Смерти получился в итоге крайне трагичный персонаж, чьи недостатки скорее оттеняли его героизм. Это его привело в шок, ведь так использовать факты его биографии и поучить в итоге это... Скитер явно знала, что хочет читатель. Даже книги Локхарта были менее «героическими». Снейп тогда провёл в библиотеке три часа — девочка давно ушла, а он стоял над книгой, забытой на столе, и впитывал каждое слово, каждую строчку, каждую ложь и каждую правду. Ему было... странно. Словно он смотрел в зеркало Еиналеж, видя не себя настоящего, а того, кого из него слепили чужие руки. Герой. Мученик. Сложная, трагическая фигура, достойная романа. От этого хотелось то ли смеяться, то ли швырнуть книгу в камин и идти делать сон Скитер невозможным. Впрочем, швырнуть это произведение в огонь он всё равно не мог. Но именно эта книга, как он понял со временем, и была источником того самого фанатского восхищения, что теперь преследовало его повсюду. Студенты читали её. Обсуждали. Сравнивали с воспоминаниями Поттера (тот, по слухам, в редких интервью подтверждал основные факты). И смотрели на призрака Северуса Снейпа совсем не так, как смотрели бы на обычного замкового духа. Не как на Кровавого Барона — мрачного, пугающего, всеми избегаемого. А как на... «живую» ил скорее «немертвую» легенду. Это вызывало у Снейпа сложное чувство — смесь брезгливости, недоумения и чего-то ещё, чему он даже не пытался подобрать название. Глупая гордость? Самоирония? Тихое, горькое удовлетворение, которое он давил в зародыше всякий раз, когда оно поднималось из глубин его призрачного сознания? Впрочем, было в его посмертном существовании и другое явление, не менее загадочное и куда более... личное. Его статуя. В первые годы после войны на его могиле стоял простой деревянный крест, поставленный Макгонагалл. Потом, когда Попечительский совет выделил средства на мемориал героям войны, крест заменили. Долго спорили о форме. Кто-то предлагал стелу с именами всех павших. Кто-то — фонтан с чашами весов, символизирующими справедливость. Но Гарри Поттер, узнав о разногласиях, вмешался лично — и, как рассказывали потом в учительской, коротко и жёстко потребовал статую. «Он заслужил, чтобы его помнили не как строчку в списке, а как живого человека». И статую создали. Снейп помнил день её открытия. Он стоял в стороне, невидимый для всех, и смотрел, как Поттер, уже не мальчик, а взрослый мужчина с рано появившейся проседью на висках, сдёргивает зеленое с серебром покрывало с каменной фигуры. Помнил, как дрогнуло лицо Макгонагалл. Как плакала маленькая рыжая девочка с книгой «Принц-полукровка» в руках — дочь Поттера, кажется. Как молча стояли Малфои в полном составе, и Люциус, непривычно сгорбленный, опирался на трость, глядя на каменное лицо своего бывшего друга с выражением, которое Снейп так и не смог расшифровать. А затем призрак почувствовал, что именно ощущали присутствующие смотря на его каменную фигуру, но даже мысленно он не стал это анализировать, слишком личным это было. Сам он, смотря на себя, ничего не чувствовал. Просто смотрел на своё каменное воплощение — на этот мрачный, величественный образ, так мало похожий на то, чем он сам себя ощущал, — и думал: «Забавно. При жизни меня считали чудовищем, после смерти — мучеником. И то, и другое — неправда». А недели через две после открытия, случилось то, чего он не ожидал, да и вряд ли посчитал бы возможным. Он пролетел сквозь статую. Просто так — по рассеянности, не глядя, погружённый в свои мысли. И вдруг почувствовал тепло. Солнечное тепло, льющееся с неба, — то самое, которого он был лишён вот уже несколько лет. И ветер — прохладный сентябрьский ветер, пахнущий озером и увядающей листвой. И твёрдость каменного постамента под ногами — ту самую твёрдость, которую он помнил по жизни, но которую не мог ощутить своими призрачными стопами. Это было... ошеломляюще. Словно он на мгновение вернулся в тело. В материальное и чувствующее тело. Он замер внутри статуи, боясь пошевелиться. Солнечный луч скользил по его каменному лицу, и он чувствовал его — не так явно, как чувствовал бы живой, но достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Что-то, что он давно считал умершим и забытым. Ветер будто трепал волосы статуи, и он ощущал каждое дуновение — призрачным эхом, отзвуком, но всё же ощущал. А когда по камню пробежала капля дождя — первая капля налетевшей неожиданно тучи, — он почувствовал её прохладу так ясно, словно она упала на его собственную, живую кожу. Он провёл внутри статуи около часа. А потом его начало затягивать. Это было странное ощущение — не боль, не страх, а скорее, сонная, вязкая истома. Словно камень начинал принимать его, вбирать в себя, и он, Северус Снейп, призрак, постепенно переставал быть собой, растворяясь в этом тёплом, твёрдом, настоящем веществе. Ему вдруг представилось — отчётливо, пугающе заманчиво, — что он мог бы остаться здесь навсегда. Не выходить. Слушать ветер, греться на солнце, мокнуть под дождём. Забыть о том, что он призрак. Забыть обо всём. Просто... быть статуей. И вот это-то желание его и отрезвило. Усилием воли — тем самым, которым он когда-то закрывал сознание от Волдеморта и Альбуса, — он вытолкнул себя наружу. Вывалился из камня, снова став бесплотным, неосязаемым, нечувствующим. Снова став тем, чем был все эти годы. С тех пор он позволял себе это нечасто. Час в день. Не больше. Иногда — два часа, если день был особенно солнечным или дождь особенно мелодично стучал по каменному лицу. Но всегда, всегда он помнил о границе. О той невидимой черте, за которой начиналось небытие — не смерть, а именно небытие, растворение в камне, отказ от себя. Это было слишком похоже на соблазн. А Снейп не доверял соблазнам. Но было и ещё кое-что, чего он не мог не замечать. Когда кто-то приходил к статуе, он чувствовал это. Не просто видел издалека — чувствовал. Словно в каменном изваянии оставалась частица его самого, и эта частица резонировала с чужими эмоциями всякий раз, когда перед статуей замирал очередной посетитель. Студент, пришедший поглазеть. Преподаватель, пришедший отдать дань памяти. Иногда — кто-то из старых знакомых, кто до сих пор помнил. Эмоции, долетавшие до него через эту странную, необъяснимую связь, были разными. Печаль — мягкая, обволакивающая, как осенний туман (это, как правило, были те, кто знал его лично). Любопытство — колючее, назойливое (студенты). Благодарность — светлая, почти тёплая (он подозревал, что это кто-то из выживших в битве). Но чаще всего — странная смесь уважения и страха, которую он при жизни привык вызывать в окружающих и которая теперь, после смерти, казалась ему почти забавной. Он не искал этих ощущений. Но и не избегал их. Просто... принимал. Как данность. Как часть своего посмертного существования, которое, вопреки всем ожиданиям, оказалось куда более насыщенным, чем он мог себе представить. Эти отголоски эмоций позволяли ему самому не забывать, как это — чувствовать, однажды он даже смог ощутить раздражение, увидев взрыв котла из-за очередного «гения зельеварения» с факультета львов. Именно этот случай показал, что принимая все те эмоции он мог продолжать оставаться собой. В первые годы после смерти Снейп почти не показывался в замке. Не потому, что не мог — мог, и ещё как. Призрачная форма давала ему свободу перемещения, которой он никогда не имел при жизни. Защитные чары, охраняющие Хогвартс от вторжений, не действовали на него. Секретные коридоры не были секретными, запертые двери не были преградой. Он мог просочиться сквозь любую стену, подняться на любую башню, проникнуть в любую комнату — включая те, куда при жизни его пускали с большой неохотой, например, в личные покои директора. Но он не хотел. Точнее, поначалу он вообще не понимал, зачем ему это. Замок был полон воспоминаний — и большинство из них были не из тех, что хочется пересматривать. Подземелья, где он провёл шестнадцать лет в роли преподавателя, напоминали о бесконечных котлах, нерадивых студентах и той удушающей, липкой ненависти, которую он сам старательно культивировал в себе, чтобы никто не заподозрил правды. Кабинет директора — о Дамблдоре, о его планах, о том, как он, Снейп, стоял у окна и смотрел на звёзды, ожидая неизбежного. Астрономическая башня — о том, как он поднял палочку на единственного человека, знавшего его без масок. Нет, в замке ему было нечего делать. Поэтому он ушёл за пределы стен. В Запретный лес. Лес принял его не сразу. Поначалу его присутствие вызывало лишь настороженность — звери чуяли призрака, но не могли понять, опасен он или нет. Снейп, в свою очередь, изучал лес с той же методичностью, с какой когда-то изучал редкие ингредиенты для зелий. Он обходил (облетал, просачивался) территорию акр за акром, запоминая тропы, логова, охотничьи угодья. Он знал, где гнездятся акромантулы — огромные, с лошадьми размером, всё ещё помнящие вкус человеческой плоти. Знал, где бродят тролли — тупые, агрессивные твари, чьи дубины крушили вековые деревья. Знал, где прячутся оборотни в полнолуние и где воют волки, никогда не бывшие людьми. Все эти опасные существа жили непозволительно близко к окраине леса и школе. И он начал действовать. Призраки нематериальны — это аксиома. Но Снейп усвоил ещё при жизни: чтобы кого-то напугать, не обязательно касаться его физически. Достаточно присутствия. Достаточно внезапности. Достаточно того холодного, пронизывающего ужаса, который сам собой возникает в душе, когда из темноты чащи вдруг выплывает бледная фигура в развевающейся мантии, с чёрными глазами, горящими, как угли, и голосом, способным заморозить кровь. Первого акромантула он подловил во время охоты. Огромная паучиха — размером с доброго телёнка, вся в чёрной щетине, с ядовитыми жвалами, сочащимися слизью, — кралась к раненой лани, когда прямо перед ней из воздуха соткался Снейп. Он ничего не сказал. Просто завис в нескольких дюймах от её морды — глаза в глаза, нос к жвалам — и смотрел. Паучиха замерла. Её примитивный мозг, привыкший к тому, что всё живое либо убегает, либо умирает, не мог справиться с явлением, которое не было ни живым, ни мёртвым, ни добычей, ни угрозой. Она дёрнулась, отступила, заметалась между деревьями. Снейп последовал за ней — бесшумно, неумолимо, как тень. И когда паучиха, обезумев от ужаса, скрылась в чаще, он знал: на эту часть леса она больше не вернётся. С остальными было сложнее. Некоторые твари — особенно тролли — были слишком тупы, чтобы бояться. Тогда Снейп менял тактику. Он проникал в их логова ночью и начинал читать лекции. — ...корень асфоделя в сочетании с настоем полыни даёт мощнейшее снотворное, известное как Напиток Живой Смерти, — раздавался его голос в пещере, где пытался уснуть горный тролль. — Обратите внимание на пропорции: две унции асфоделя на одну пинту полынного настоя, и ни каплей больше, иначе эффект будет обратным и пациент вместо сна получит паралич дыхательных путей, что, разумеется, не входит в цели зельевара... Тролль ревел, швырял камни, пытался достать призрачного мучителя дубиной. Но Снейп был неуязвим. Его голос звучал отовсюду и ниоткуда, проникая в толстые кости тролля, заполняя его крошечный мозг непонятными, пугающими словами. Через три ночи такой пытки тролль, не выдержав, бежал в глубь леса, подальше от проклятого места. Через неделю за ним последовали остальные. Но самым сложным случаем оказался оборотень. Это был «особый» экземпляр — старый, матёрый, облюбовавший пещеру в скале на западной окраине Запретного леса. В полнолуние он выходил на охоту и несколько раз подходил опасно близко к Хогвартсу — настолько близко, что Снейп, обнаружив это, ощутил знакомый холодок ответственности. Этого оборотня нужно было выгнать во что бы то ни стало. Обычные лекции не помогали. Оборотень, в отличие от тролля, был умён — даже в звериной форме он сохранял человеческую хитрость. Он не боялся голосов. Не боялся призрачных явлений. Он просто игнорировал всё, что не мог разорвать когтями и спокойно продолжал дрыхнуть на лежанке из листьев и мха. Тогда Снейп применил последнее пришедшее ему на ум средство. Он начал петь. Точнее — декламировать нараспев Гимн Распределяющей шляпы. Это была пытка, достойная самого изощрённого инквизитора. Каждую ночь, в течение недели, в полнолуние и вне его, Снейп являлся в пещеру оборотня и заводил своё монотонное, скрипучее, лишённое всякого музыкального слуха пение: «Я старая, старая шляпа, хотя я не новая с виду...». Он пел это с чувством, с расстановкой, делая паузы в самых неожиданных местах и выделяя голосом слова, которые никак не должны были выделяться. Он менял тональность — от низкого, угрожающего баса до высокого, пронзительного фальцета. Он повторял одни и те же куплеты по десять раз подряд, пока они не начинали отдаваться эхом даже в самых отдалённых уголках пещеры. В эти моменты он был очень рад, что собственные эмоции притуплены, но даже так призрак внутренне содрогался от собственного пения, смотря на мучения его слушателя. На третью ночь оборотень начал выть. Не от ярости — от отчаяния. На пятую — пытался зарыться в землю, закрывая уши лапами. На седьмую — сдался. Просто выбежал из пещеры, промчался через лес, пересёк границу окраин Хогвартса и скрылся в горах». Обратно он так и не вернулся, а остальные оборотни почему-то сами откочевали подальше от замка. Снейп решил, что никому не расскажет б этом методе, это, во-первых, крайне спорное достижение, тайну которого он унесет в… кхм, короче, просто тайна. Во-вторых, он смутно подозревал, что использование Гимна Распределяющей шляпы в качестве орудия психологической войны может быть воспринято кое-кем как неуважение к традициям Хогвартса. Например, Макгонагалл, узнай она об этом, наверняка нашла бы способ выразить своё неодобрение — даже призраку. Кстати, о Макгонагалл. В первый год его посмертного существования она доставила ему немало хлопот. Всё началось с того, что несколько студентов, возвращаясь поздно вечером из библиотеки (вечно они нарушают комендантский час, эти гриффиндорцы — хотя и удивительно то, откуда они шли, справедливости ради, слизеринцы нарушали его не реже, просто меньше попадались), заявили, что видели призрака профессора Снейпа в коридоре возле его бывшего кабинета. Они описали его в мельчайших деталях: чёрная мантия, крючковатый нос, «взгляд, от которого молоко единорога скисает» (эту фразу Снейп запомнил и даже где-то в глубине призрачного сознания оценил). Макгонагалл, услышав это, не стала отмахиваться, как сделал бы любой другой директор. Вместо этого она предприняла то, что Снейп мог бы уважительно назвать «тактической поисковой операцией» — если бы не был её объектом. Она обошла все подземелья. Все закоулки, все тупики, все кладовые, все заброшенные классы. Она расспрашивала портреты, допрашивала Пивза (тот, разумеется, врал, утверждая, что видел Снейпа везде и одновременно нигде), проверяла защитные чары на предмет проникновений. Она даже спускалась в Тайную комнату — ту самую, которую Поттер открыл когда-то, — и долго стояла там, в тишине, словно ожидая, что из темноты выступит знакомый силуэт. Снейп наблюдал за этими поисками со смешанным чувством. С одной стороны, ему было... странно осознавать, что Минерва, с которой они проработали бок о бок почти два десятилетия, искала его с таким упорством. С другой — он понимал, что встреча с ней ничего не даст. Что он скажет? «Здравствуй, Минерва, я стал призраком, извини, что не предупредил»? Нет. Это было бы слишком... сентиментально. Слишком не в его духе. И, кроме того, он не был уверен, что хочет ворошить прошлое. Некоторые двери лучше оставить закрытыми. Поэтому он просто не показывался ей на глаза. Затаился. Провёл несколько недель почти исключительно вне замка, в лесу, среди зверей, которых гонял в глубь чащи. И постепенно Макгонагалл прекратила поиски. Официально — потому что «нет никаких доказательств присутствия призрака профессора Снейпа, а студентам свойственно выдумывать». Неофициально — Снейп подозревал, что она просто затаилась. Как кошка у мышиной норки. Ждала, когда он однажды допустит ошибку и попадётся ей на глаза. Этого удовольствия он ей пока не доставил. Годы шли. Снейп не сразу осознал, насколько медленным и в то же время стремительным может быть время, когда ты мёртв. Дни сливались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в учебные года, а он всё так же бродил по замку и его окрестностям, невидимый, неслышимый, но постоянно присутствующий. Он облетел каждый уголок Хогвартса, доступный призракам и не защищённый от их проникновения. Некоторые места были для него закрыты — например, Выручай-комната, чья магия, казалось, не признавала призраков, или личные покои преподавателей, защищённые особыми чарами. Но всё остальное — классы, коридоры, башни, подземелья, библиотека, Большой зал, больничное крыло, даже кухня — было открыто ему. Кухню он, впрочем, навещал редко. Слишком много домовых эльфов, слишком много суеты. Они, кстати, его не видели — или делали вид, что не видят, — но он чувствовал, как они напрягаются, когда он проходит сквозь стены их владений. Кажется, они чуяли его, как чуют звери — каким-то древним, инстинктивным чутьём. Библиотека стала его убежищем. Не потому, что он любил читать — при жизни у него было не так много времени на чтение для удовольствия, — а потому, что это было единственное место, где он мог хоть как-то прикоснуться к миру живых. Он не мог переворачивать страницы. Не мог брать книги с полок. Не мог даже прикоснуться к пергаменту, не проходя сквозь него. Но он мог стоять за плечом очередного студента и читать вместе с ним. Это было... унизительно. И в то же время — единственное, что у него осталось. За эти годы он прочитал — или, вернее, просмотрел, стоя за чужими плечами, — все учебники всех курсов по всем предметам. Он мог бы сдать ЖАБА по зельям, трансфигурации, чарам, защите, гербологии, астрономии, истории магии, нумерологии и древним рунам, даже не готовясь. Он знал, какие изменения внесли в программу после войны, какие новые имена появились в учебниках, какие старые теории были опровергнуты или дополнены. Но учебниками дело не ограничивалось. Студенты читали и другое. Романы. Детективы. Приключения. Магловскую литературу, которую привозили с собой маглорождённые и которую одалживали у них чистокровные, втайне от родителей. И Снейп, которому особо нечем было занять вечность, читал вместе с ними. Так он познакомился с «Хрониками Нарнии» — семь книг о волшебной стране, созданной каким-то магловским писателем, который явно имел представление о настоящей магии, но предпочитал изображать её иначе. Или имел прекрасную фантазию. Снейп прочитал их все, стоя за плечом одиннадцатилетней когтевранки, которая, кажется, перечитывала цикл каждый год и каждый раз плакала над «Последней битвой». Он не плакал — призраки не плачут, — но что-то в этой истории его задело. Что-то о жертве, о предательстве, об искуплении. «Властелин Колец» попался ему на третьем году после смерти. Толстый, зачитанный до дыр томик, который притащил в библиотеку семикурсник-слизеринец, пряча его за учебником по зельям от посторонних глаз. Снейп прочитал его за месяц — по часу в день, пока студент, ни о чём не подозревая, переворачивал страницы. История о кольце, которое даёт власть, но развращает душу, показалась ему до боли знакомой. Где-то на середине «Двух крепостей» он поймал себя на мысли, что Гэндальф Серый напоминает ему Дамблдора — та же склонность к загадочным фразам, та же привычка появляться и исчезать в самый неожиданный момент, та же готовность пожертвовать собой ради общего блага. А Фродо... Фродо напоминал ему Поттера. Маленький, несущий непосильное бремя, которому помогает верный друг и который в конце концов должен сделать выбор, от которого зависит всё. «Хоббит» был прочитан за одну ночь. Студент, читавший его, заснул прямо в библиотеке, уронив голову на раскрытую книгу, и Снейп простоял над ним до рассвета, впитывая каждое слово последней открытой страницы. История о хоббите, которого нанимают гномы, чтобы украсть сокровище у дракона, показалась ему почти легкомысленной после «Властелина Колец», но в ней была своя прелесть, он потом неделю следовал за студентом и в итоге дочитал вместе с ним эту книгу. А потом пошли фильмы. Точнее, разговоры о фильмах. Студенты — особенно старшекурсники — часто обсуждали в библиотеке то, что видели на каникулах. Маглорождённые рассказывали о кинотеатрах, о телевизорах, о компьютерах и интернете. Чистокровные слушали с любопытством, смешанным с недоверием. А Снейп стоял в тени стеллажей и слушал вместе с ними, пытаясь представить себе этот мир — мир, где информация передаётся через спутники, где люди общаются друг с другом, не произнося ни слова, просто набирая текст на клавиатуре своих удивительных телефонов. Это было... чуждо. И в то же время — завораживающе. При жизни он презирал маглов, их технологии, их неспособность к магии, скорее всего это в нем говорила ненависть к отцу-пьянице Тобиасу. После смерти он начал понимать, что современные технологии похожи на волшебство — иногда не менее впечатляющие. А потом пришло время, когда в Хогвартс поступил Джеймс Сириус Поттер. Снейп увидел его на церемонии Распределения — и на мгновение ему показалось, что он перенёсся на десятки лет назад. Та же взлохмаченная чёрная шевелюра. Та же самоуверенная усмешка. Тот же блеск в глазах, говорящий о готовности нарушить любое правило, которое попадётся на пути. Шляпа, едва коснувшись его головы, выкрикнула: «Гриффиндор!» — и стол алых взорвался аплодисментами. Маленькая копия Джеймса Поттера. Даже имя то же. Снейп тогда стоял в тени, у дальней колонны, и смотрел на этого мальчишку с чувством, которое не мог определить. Это не была ненависть — та, старая, ушла вместе с жизнью, вместе с обидой, вместе с мальчиком, который когда-то вешал его вверх ногами. Скорее, это была... горькая ирония. Словно сама вселенная решила напомнить ему, что ничто не проходит бесследно. Что прошлое всегда возвращается — в детях, во внуках, в отражениях, которые бродят по тем же коридорам, что и их предки. Он наблюдал за Джеймсом Поттером издалека и не вмешивался. Мальчишка был несносен — громкий, нахальный, вечно окружённый стайкой таких же сорванцов, — но он не был злым. Это Снейп чувствовал. Там, где его дед когда-то источал волны высокомерной жестокости, Джеймс Сириус Поттер излучал лишь безобидное, щенячье озорство. Он не унижал слабых. Он не сколачивал банды. Он просто... шумел. Много шумел. «Гриффиндор, — думал Снейп, глядя, как мальчишка несётся по коридору, размахивая метлой. — Типичный гриффиндорец. Ни капли слизеринской хитрости. Весь в отца. И в деда». Эта мысль вызывала у него не раздражение, а скорее усталую покорность судьбе. А потом он узнал, что у Гарри Поттера есть ещё один сын. Альбус Северус Поттер. Когда это имя впервые донеслось до него — кажется, из разговора двух преподавателей в учительской, куда он иногда заглядывал, чтобы быть в курсе событий, — Снейп замер. Альбус. Северус. Поттер. Гарри Поттер назвал своего сына в честь Дамблдора и в честь него. Северуса Снейпа. Первой реакцией было... возмущение? Нет, не возмущение. Скорее, глухое, недоверчивое изумление. Поттер, который шесть лет ненавидел его всеми фибрами души, который подозревал его во всех смертных грехах, который видел в нём врага и предателя, — этот Поттер дал своему сыну его имя? Поставил его в один ряд с именем Альбуса Дамблдора, величайшего волшебника столетия? — Идиот, — прошептал тогда Снейп в пустоту тёмного коридора, и в этом слове смешалось всё: раздражение, благодарность, горечь и что-то ещё, чему он так и не нашёл названия. Он предпочёл бы не стоять в одном ряду со старым директором. Дамблдор и он — это было как свет и тень, как день и ночь, как два полюса, которые никогда не должны были сойтись в одном имени. Но Поттер, разумеется, об этом не подумал. Поттер вообще редко думал — он действовал по велению сердца, а сердце у него было такое же безрассудное, как у матери. И всё же... Северус. Мальчик, который носит это имя, какой он? Снейп стал ждать. В тот день, когда Альбус Северус Поттер должен был впервые ступить на платформу 9¾, он был непривычно взбудоражен для призрака, он ждал на платформе в Хогсмиде, сидя (паря) на скамейке. Когда поезд приехал и ученики повалили лавиной из вагонов, он сразу заметил тезку среди первогодок. Мальчик был худым, немного неуклюжим, с зелёными глазами — глазами Лили, глазами, которые когда-то смотрели на Снейпа с дружеской теплотой, а потом — с мертвой пустотой. Но в чертах лица не было ничего от Джеймса Поттера. Ничего от того заносчивого, самоуверенного мальчишки, который отравил ему школьные годы. Это было лицо Лили, смягчённое чем-то ещё — может быть, генами Джинни, а может быть, просто тем, что этот мальчик был другим. Другим с самого начала. И теперь, стоя в тени Большого зала и глядя, как Альбус Северус Поттер садится на табурет перед Распределяющей шляпой, Снейп не мог оторвать от него взгляда. Мальчик нервничал — он чувствовал это даже на расстоянии сквозь толпу и без всякой легилименции. Его страх был почти осязаемым — густым, вязким, как сироп. Он боялся Слизерина. Боялся, что его отправят туда, где, как ему наверняка рассказывал старший брат, живут только тёмные маги и будущие новые Пожиратели смерти. «Интересно, — прошептала Шляпа. — Очень интересно». Снейп подался вперёд, сам не заметив этого. Что-то в этом мальчике притягивало его, заставляло забыть о привычной осторожности. Может быть, имя — его собственное имя, произнесённое устами Гарри Поттера и отданное этому ребёнку. Может быть, глаза Лили, смотрящие из-под чёрной, а не рыжей чёлки. А может быть, просто странное, необъяснимое предчувствие, что этот мальчик — не просто очередной Поттер, не просто младший брат Джеймса, не просто сын героя. Что в нём есть что-то ещё. Что-то, что Шляпа сейчас разглядела — и что сам Снейп только начинал ощущать. — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула Шляпа. И Снейп, стоя в тени, замер. Слизерин. Поттер на Слизерине. Сын Гарри Поттера, названный в его, Снейпа, честь — на его, Снейпа, факультете. Мальчик проморгался, снял Шляпу, оглядел зал — и вдруг посмотрел прямо на него. Не на тень, не на колонну, не на толпу студентов за его спиной. Прямо ему в глаза. Их взгляды встретились, и Снейп ощутил то, чего не ощущал уже много лет — холодок узнавания. Мальчик его видел. Не просто смотрел в его сторону — видел. Сфокусировал взгляд на его призрачной фигуре, задержал дыхание, и в его зелёных глазах промелькнуло недоверие, испуг и странное, почти неосязаемое любопытство. — Должно быть, шляпа совсем из ума выжила, — пробормотал Снейп, не столько для мальчика, сколько для самого себя. Но мальчик будто услышал. И продолжал смотреть. И тогда Снейп заговорил — почти против воли, почти удивляясь самому себе. Слова сами срывались с его призрачных губ, резкие, язвительные, — и в то же время в них было что-то, чего он сам не ожидал. Забота? Нет, не забота. Скорее, странное, чувство ответственности. Этот мальчик носил его имя. Этот мальчик попал на его факультет. Этот мальчик, кажется, мог его видеть — и это значило, что их встреча была лишь первой из многих. Потом он развернулся и исчез. Но не ушёл далеко — просто растворился в воздухе, и продолжал наблюдать уже с высоты потолка. Как Альбус садится за слизеринский стол. Как перешёптываются старшекурсники. Как мальчик поднимает глаза к потолку, отвечая на вопрос старосты, — «засмотрелся на звёзды», хорошо, он запомнил его наставление. Как он ест, стараясь соблюдать этикет. Как переглядывается с Малфоем-младшим — и в этих взглядах нет вековой вражды, нет ненависти, нет предубеждения. Есть только осторожное, взаимное любопытство. Снейп смотрел на всё это и пытался понять, что он чувствует. Это было трудно — призрачные эмоции были приглушёнными, как звуки, доносящиеся сквозь толщу воды. Но где-то там, глубоко, зарождалось что-то похожее на... азарт? Интерес? Странную ответственность? Он не знал. Он вообще много чего не знал о своём нынешнем существовании — о том, почему он чувствует эмоции живых, почему может ощущать тепло солнца через статую, почему этот мальчик, и только этот мальчик, смог сразу сфокусировать взгляд и увидеть его, когда Снейп этого не хотел. Он не был экспертом в призраках. Но одно он знал точно. Что-то начало меняться в русле его существования. И оно было связано с мальчиком, который носил его имя и умудрился поспасть на Слизерин. Азарт исследователя и любопытство уже взяли в плен разум призрака, но тот пока об этом не знал.