Глава третья. Часть 3

Утро тридцать первого октября началось для Альбуса Северуса Поттера не с привычного ощущения предвкушения, которое в последние дни охватывало весь замок, а с тихой, щемящей грусти, поселившейся где-то под сердцем ещё до того, как он открыл глаза. Хэллоуин в семье Поттеров никогда не был просто праздником. Альбус помнил, как в детстве, ещё до того, как он научился понимать смысл слов «годовщина» и «жертва», этот день всегда начинался одинаково. Отец вставал раньше всех — ещё затемно, когда даже самые ранние птицы не начинали свою перекличку, — и уходил в гостиную, где зажигал одну-единственную свечу. Он сидел перед ней молча, иногда час, иногда два, и смотрел на пламя с выражением, которое Альбус тогда не мог расшифровать. Позже, когда мальчик подрос, мама объяснила ему: в этот день много лет назад погибли его бабушка и дедушка — Лили и Джеймс Поттеры. И хотя Альбус никогда их не видел, он знал их лица по фотографиям, которые отец хранил в ящике своего стола, и по рассказам, которые тот изредка позволял себе за ужином, когда день был особенно долгим, а настроение — особенно задумчивым. В доме Поттеров тридцать первого октября не зажигали тыкв и не вешали украшений в виде летучих мышей. Вместо этого они зажигали три свечи — за Лили, за Джеймса и за всех, кто пал в ту ночь и в последующие годы. А потом отец рассказывал что-нибудь — не о войне, нет, о том времени он говорил редко и скупо, — а о том, какой у его мамы был смех по рассказам её сокурсников, или о том, как дед вдвоём с Сириусом Блэком однажды перекрасили школьный Зал Трофеев в гриффиндорские цвета и чуть не получили отчисление. И эти истории были светлыми, тёплыми, несмотря на то что сам день был днём потерь. Сегодня Альбус впервые встречал Хэллоуин не дома. Он сел на кровати, отодвинул полог и посмотрел на окно, за которым в зеленоватой толще воды лениво проплывала стайка серебристых рыбок. В комнате было тихо — Скорпиус ещё спал, его дыхание было ровным и глубоким, едва слышным за плотной тканью балдахина. Альбус опустил босые ноги на тёплый каменный пол, подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. — Ты уже не спишь? Голос Скорпиуса, уже не приглушённый пологом, прозвучал неожиданно. Альбус обернулся. Белобрысая макушка высунулась из-за ткани, и серые глаза, ещё затуманенные сном, вопросительно уставились на него. — Не спится, — честно ответил Альбус. — Сегодня Хэллоуин. Скорпиус сел, откинул полог и свесил ноги с кровати. Его пижама — тёмно-зелёная, с серебристым кантом, явно сшитая на заказ где-то в Косом переулке, — была безупречно отглажена, хотя он только что встал. Альбус уже привык к этой особенности Малфоев: даже в скомканном состоянии они умудрялись выглядеть так, словно вот-вот выйдут на приём к министру магии. — У вас в семье принято по особому проводить этот день? — спросил Скорпиус без обиняков. Он уже научился читать настроение своего друга с той точностью, какая была свойственна всем Малфоям, умевшим распознавать эмоции собеседника по едва заметным движениям бровей. — Мои бабушка и дедушка, — сказал Альбус, возвращаясь к кровати и садясь на край. — Лили и Джеймс Поттеры. Их убили в этот день. Ты, наверное, знаешь эту историю. Скорпиус коротко кивнул — эту ту историю знал каждый ребёнок в магической Британии, независимо от того, на чьей стороне сражались его предки. Но одно дело — знать историю из учебников, и совсем другое — сидеть напротив мальчика, чей отец осиротел в ту самую ночь. — И ещё, — Альбус помолчал, подбирая слова, — в этот день мы вспоминаем тех, кто погиб в те годы, включая профессор Снейпа. Папа всегда говорил, что мы должны помнить и его тоже. Что без него ничего бы не получилось и, скорее всего, мир был бы намного страшнее. Скорпиус снова кивнул. На этот раз в его взгляде промелькнуло что-то личное. Северус Снейп был не просто исторической фигурой для семьи Малфоев. Он был магическим крёстным его отца, другом дедушки Люциуса, ещё с тех времён, когда они оба учились на Слизерине, и он был частью семейной истории — не той, которую выставляют напоказ на пышных приемах, а той, которую вспоминают в тихие вечера у камина, когда за окном дождь, а в бокалах взрослых плещется медовуха или огневиски. — В таком случае, мы могли бы... — Скорпиус замялся, и это было так непохоже на него, что Альбус насторожился. — Я хотел предложить сходить к его статуе сегодня. Просто постоим. В знак уважения. Альбус уставился на него. Эта мысль даже не приходила ему в голову — наверное, потому, что он всё ещё привыкал к тому, что человек, в честь которого его назвали, был не просто именем на странице, а реальным человеком с реальной могилой, к которой можно прийти. — Это... отличная идея, — сказал он, чувствуя, как внутри что-то разжимается. — Но как? Нас же не выпустят с территории в учебный день. — После обеда у нас нет занятий, — напомнил Скорпиус. — Мы просто тихонько сходим и быстро вернёмся. Никто и не обратит авнимания, праздник же. — Но дождь идёт, — заметил Альбус, выглянув в коридорное окно по пути в Большой зал. Небо за высокими витражами было затянуто низкими, тяжёлыми тучами, и по стёклам уже барабанили первые капли. — Я уже знаю чары водоотталкивания, — отозвался Скорпиус с той спокойной уверенностью, которая всегда появлялась у него, когда речь заходила о практических вещах. — Но профессора и старосты будут против, заметят, что двое первокурсников идут на улицу при начинающемся ливне. Нужно придумать как проскользнуть незамеченными на выход. Альбус задумался. А потом его осенило. — Мантия, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам — не подслушивает ли кто. — Папина. Та, что он прислал вчера. Она же непромокаемая. И мы сможем укрыться ею вместе и от дождя, и от наблюдателей, если пойдём близко друг к другу и не будет шуметь. Скорпиус приподнял бровь. Использовать Дары Смерти в качестве зонта от дождя — это было настолько в духе Поттеров, что он даже не стал это комментировать и просто кивнул. — Тогда решено. После обеда отправляемся. Нужно сделать вид, что хоти просто идем и рзговариваем, лучше всего обсуждать услышанное утром. Далее приходим как бы осмотреться в холле, при этом отслеживаем потенциальных свидетелей, а когда никто не будет на нас смотреть, накидываем мантию и быстро уходим с линии прямой видимости и идем к могиле профессора Снейпа. Дождь усиливался с каждым часом. К тому моменту, как Альбус и Скорпиус, накинув мантию-невидимку на плечи и сомкнув её края над головами, выбрались из замка через боковую дверь возле теплиц, ливень стоял стеной. Косые струи хлестали по траве, превращая дорожки в потоки грязи, и небо над замком было таким тёмным, словно вечер наступил на несколько часов раньше положенного. Ветер трепал края мантии, норовя сорвать её с плеч или обнажить ноги первокурсников, и мальчикам приходилось прижиматься друг к другу и придерживать полы мантии, чтобы сохранить укрытие. — Надеюсь, фундамент статуи не поплывет, — пробормотал Альбус, перепрыгивая через лужу, которая больше напоминала маленький пруд. Ботинки уже хлюпали от воды, несмотря на все его попытки беречься глубоких мест. — Памятник был изготовлен по спецзаказу вместе с самой могилой, — резонно заметил Скорпиус, который, в отличие от Альбуса, шёл по грязи с таким видом, словно прогуливался по паркету Малфой-мэнора. Его ботинки, натёртые до блеска, были зачарованы от грязи и проникновения воды, и капли дождя скатывались с них, не оставляя следов. — Им не страшны даже цунами, если бы оно было тут возможно. — Я образно. — Я тоже. Просто решил уточнить на всякий случай. Они прошли мимо теплиц, где за мутными от дождя стёклами смутно угадывались силуэты растений — некоторые из них, кажется, даже шевелились и прижимались к стёклам, словно пытаясь разглядеть, кто это бродит под дождём в такую погоду. Дорожка свернула к холму, где за деревьями уже угадывался тёмный силуэт статуи. Когда они подошли ближе, Альбус заметил то, на что он не обратил внимания в прошлый раз в прошлый раз. Над статуей, укрывая её от непогоды, раскинула свои длинные, гибкие ветви лакучая ива. Её крона, всё ещё сохранившая остатки золотой осенней листвы, образовывала естественный шатёр, сквозь который дождь пробивался лишь редкими, крупными каплями. Ива выглядела так, словно выросла здесь специально — как будто сама природа решила, что каменный человек на постаменте заслуживает укрытия от непогоды. — Её здесь не было раньше, — тихо сказал Скорпиус, когда они ступили под сень ветвей. — Я имею в виду, до войны. Отец говорил, что здесь был просто холм , а ива выросла позже без чьей-либо помощи. — Может быть, её всё-таки посадили специально? — предположил Альбус, стягивая с плеч мокрую мантию. — Может быть, — Скорпиус пожал плечами. — А может, она выросла сама, потому что ей здесь понравилось. В Хогвартсе и не так бывает. Они стояли перед статуей — два мальчика под проливным дождём, укрытые от стихии лишь кроной старой ивы. Статуя смотрела на них своим вечным, каменным взглядом, и в сером, рассеянном свете ненастного дня её черты казались особенно суровыми, резкими, словно высеченными самой непогодой. Капли дождя, пробившиеся сквозь листву, стекали по каменным щекам, и от этого казалось, что статуя плачет. Альбус вспомнил слова отца: «Он был самым храбрым человеком, которого я когда-либо знал». Теперь, стоя перед каменным воплощением этого человека, мальчик чувствовал странную, почти осязаемую связь — словно между ним и статуей протянулась невидимая нить, пульсирующая чем-то тёплым, несмотря на холод и дождь. — Профессор Снейп, — начал Альбус, и его голос прозвучал глухо, приглушённый шумом дождя и шелестом ивовых ветвей. — Я... я не знал вас при жизни. Но мой отец говорил о вас. И я ношу ваше имя. И сегодня — день, когда мы вас вспоминаем. Я просто хотел... прийти сказать «спасибо». Скорпиус стоял рядом, опустив голову. Его губы едва заметно шевелились — он тоже что-то говорил, но так тихо, что Альбус не мог разобрать слов. Возможно, он обращался к человеку, который был другом его деда и защитником его отца. Возможно, просто вспоминал то, что рассказывали ему дома — те семейные истории, которые не попадают в учебники и не становятся достоянием Риты Скитер. Дождь усиливался. Ветер трепал ветви ивы, и с них срывались целые потоки воды. Альбус посмотрел на мокрую мантию в своих руках, потом на статую, на её каменные плечи, по которым стекали струи дождя, и вдруг, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, шагнул вперёд. — Давай накроем его, — сказал он, разворачивая мантию. Скорпиус удивлённо посмотрел на него: — Статую? Мантией-невидимкой? — Ну... — Альбус и сам не до конца понимал, зачем это делает. — Она же непромокаемая. И мантия невидимости — это... ну, как жест. Уважения. Папа бы оценил. И профессор Снейп... он заслужил, чтобы его укрывали от дождя. Даже если это просто статуя. Скорпиус помолчал секунду, переваривая эту идею. Потом кивнул: — Извините, профессор, — сказал он, обращаясь к статуе с той серьёзной вежливостью, с какой говорят о важных вещах. — Мы к вам ненадолго. Только пока дождь не кончится. А мантия пусть ненадолго укроет вас от воды, а то нам неловко. Вдвоём они накинули мантию на каменные плечи. Струящаяся, переливающаяся серебром ткань легла на статую мягкими складками, укрывая её от дождя. И в этот момент произошло то, чего ни один из мальчиков не заметил — да и не мог заметить. Внутри статуи, где последние полчаса покоился призрак Северуса Снейпа, что-то изменилось. Снейп пришёл сюда, как только начался дождь. Он любил дождь — ещё при жизни, когда капли барабанили по окнам, создавая ритмичный, успокаивающий аккомпанемент для варки зелий. Теперь, мёртвый, он любил его ещё больше, потому что дождь можно было чувствовать только здесь, внутри камня, когда вода стекала по каменному лицу, а ветер обдувал каменные волосы. Это было единственное, что осталось ему от телесных ощущений, и он дорожил этим часом ежедневного покоя больше, чем готов был признать даже самому себе. Сегодня дождь был особенно сильным. Крупные капли разбивались о каменные плечи, струйки воды стекали по каменной мантии, и Снейп, растворившись в своём каменном убежище, погрузился в воспоминания того дня много лет назад, когда всё закончилось. Он вспоминал Визжащую хижину, запах крови и пыли, лицо Поттера, склонившееся над ним и то, как мальчишка — тогда ещё мальчишка, а теперь, скорее всего, взрослый мужчина с проседью на висках — взял его воспоминания и побежал в замок, сжимая флакон в кулаке. Вспоминал свой последний вдох и пришедшую с ним яркую как вспышка мысль, до этого чуждую для зельевара всю его жизнь: «я хочу жить». Воспоминания текли сквозь него, такие же серые и монотонные, как дождь за каменными глазами или черно-белое кино. Он был так погружён в них, что не заметил, как к статуе подошли двое. Не заметил их шагов, приглушённых мокрой травой и шумом ливня, и их голосов, заглушённых ветром. Он почувствовал только то, как что-то невесомое, мягкое, почти неосязаемое опустилось на каменные плечи — его каменные плечи, которые в этот момент были его собственными. И в тот же миг ощущения изменились. Это было не похоже ни на что, что он испытывал прежде. Тепло? Нет, не тепло — скорее, чувство укрытости. Защищённости. Словно кто-то заботливо укутал его в одеяло, как когда-то, бесконечно давно, в другой жизни, мать укутывала его перед сном в их маленьком доме в Паучьем Тупике. Словно он снова был живым, и кто-то — кто-то, кому было не всё равно, — позаботился о том, чтобы ему было сухо и тепло. А потом пришло оно. Чувство, которое он не испытывал с момента своей смерти. Желание уснуть. Не просто закрыть глаза и перестать думать, а уснуть — глубоко, спокойно, без сновидений, как спят живые, зная, что утром проснутся. Это было настолько неожиданно, настолько чуждо его призрачному существованию, в котором не было ни сна, ни бодрствования, а была лишь бесконечная, монотонная череда часов, — что Снейп даже попытался выйти, чтобы понять ситуацию, но успел лишь увидеть двоих первокурсников. Он успел только подумать, прежде чем его сознание начало гаснуть, затягиваясь мягкой, уютной пеленой: «Мантия... это мантия Поттера... что эти двое...» — и мысль оборвалась, не успев оформиться в вопрос. Призрак Северуса Снейпа, который не спал больше девятнадцати лет, будто закрыл глаза и провалился в темноту бессознательности. Впервые за почти два десятилетия он «спал». А двое мальчишек, не подозревавших о том, что только что произошло, ещё немного постояли под ивой, глядя на статую, укрытую серебристой тканью, и думая каждый о своём — о войне, о жертвах, о том, как странно быть живым в мире, где кто-то умер, чтобы ты мог жить. Потом Альбус тронул Скорпиуса за плечо, и они, сняв мантию, снова укрылись с головой и побежали обратно к замку, оставив статую наедине с дождём и шелестом облетающих листьев.