3. my star lonely boy

В кабинете истории магии было невыносимо душно — воздух казался густым и неподвижным, пропитанным пылью и нудными интонациями профессора Бинса. Марлин МакКиннон то и дело бросала взгляды на окно: за стеклом переливалось под солнцем изумрудное поле для квиддича, а порывы ветра раскачивали ветви старого дуба у стены замка. Сидеть здесь, слушая монотонный голос профессора, казалось настоящей пыткой — особенно в такой день, когда весь мир словно звал наружу. Марлин откинулась на спинку стула и лениво водила кончиком пера по пергаменту. Линии выходили неровными и мало напоминали четко структурированный текст, скорее, наброски каких-то фигур. Вряд ли такое художество вообще можно считать конспектом по истории магических договоров. Марлин даже не пыталась делать вид, что её интересует теория, с которой можно ознакомиться в учебнике. Рядом с ней Лили Эванс, само воплощение прилежности, строчила конспект с поразительной скоростью — буквы ложились на пергамент ровными рядами, будто от точности каждой строчки зависела судьба всего волшебного мира. Её перо скользило по бумаге с тихим шуршанием, а брови слегка хмурились всякий раз, когда профессор Бинс зачитывал особенно запутанную дату или имя забытого чародея. Лили нельзя было назвать заучкой: ей нравилось веселиться и дурачиться в кругу подруг, однако она стремилась ко всем школьным предметам относиться с одинаковой серьёзностью и, будучи старостой, подавать пример того, как надо себя вести на занятиях. У их факультета же больше, чем у других, хромала дисциплина. — Ты хоть слушаешь? — шепнула Лили, не поднимая глаз от пергамента и тут же прищурилась, когда Джеймс Поттер именно в этот момент умудрился повернуться и подмигнуть ей, попутно взъерошив и без того непослушные волосы. Марлин прыснула, прикрыв рот ладонью. Джиму бы стоило догадаться, что Лили всегда бесила эта его привычка. — Абсолютно нет, — честно призналась Марлин, и её взгляд был прикован вовсе не к доске с хронологическими таблицами, а к «любопытной» сцене в другой части класса. Как раз там, где сидел Джеймс вместе со своим несносным соседом и по совместительству загадычным другом, который устроил настоящее представление. Свидетельницей подобного Марлин становилась не впервые — и каждый раз испытывала странную смесь противоречивых чувств, среди которых выделялась ревность. Пусть Марлин и пыталась всячески сохранять хладнокровие. Сириус Блэк, сегодня особенно неотразимый в расстёгнутой мантии и небрежно повязанном галстуке, развалился на стуле с чертовски самоуверенным видом. Его чёрные волосы падали на лицо, когда он слегка наклонялся к симпатичной девушке с Рейвенкло, с копной русых волос. Та слушала его, затаив дыхание, и, кажется, совсем забыла про урок. На щеках вспыхнул румянец, когда Сириус что‑то шептал ей на ухо — и девушка невольно сжимала край своего пергамента, будто пытаясь таким образом сдержать подступающий смех. Как же её звали? Марлин нахмурилась. Наверное, Анджела. Сириус флиртовал с Анджелой, и Марлин видела, как его палец выводил невидимые узоры на спине девушки. Затем последовала та самая фирменная улыбка, перед которой трудно было устоять. А серые глаза сверкнули особым, чуть насмешливым блеском, который невольно вызывал трепет и предвкушение. Анджела нервно хихикнула и кокетливо поправила локоны, а Сириус, довольный произведённым эффектом, откинулся назад, демонстрируя идеальный профиль, и сразу же забыл о своей новой подружке, начав беседу с Джеймсом. — Какой же он самовлюблённый, — пробормотала Марлин, демонстративно закатив глаза, будто хотела этим жестом выразить всё своё негодование. Лили проследила за взглядом МакКиннон и понимающе усмехнулась, чуть склонив голову набок: — Блэк снова рисуется. А кто жертва на этот раз? — Несчастная Анджела с Рейвенкло, — фыркнула Марлин, скрестив руки на груди с нарочитой небрежностью. — Сейчас она, вероятно, уже пишет его имя на полях конспекта. Ты только взгляни на него… Прямо пудель на выставке, честное слово. И ещё этот его вид — будто весь мир создан, чтобы им восхищаться. Ну а если быть откровенной, Марлин прекрасно понимала причины своего недовольства — и они были куда сложнее, чем простое раздражение. Она невольно ловила себя на том, что следит за его движениями: за тем, как длинные пальцы Сириуса лениво барабанят по парте в каком‑то только ему ведомом ритме, выбивая едва слышную мелодию. Как солнечный свет из высокого окна путается в его волосах, превращая их из просто чёрных в угольно‑синие — почти как ночное небо, усыпанное звёздами. Лучи скользили по скулам, подчёркивали линию подбородка, играли бликами на расстёгнутой мантии. От него действительно невозможно было отвести взгляд — как от пожара в тёмную ночь или от головокружительного падения с метлы: где‑то внутри шевелился страх, но это лишь усиливало завораживающее притяжение. Сириус Блэк обладал редким даром — он одинаково умело вызывал восхищение и раздражение. Взяв чистый лист пергамента, Марлин на мгновение замерла, будто взвешивая в голове каждое слово, а затем быстро вывела острым пером: «Блэк, ты самовлюблённый пудель. Не устал от самого себя?» Марлин ловко свернула записку в тугой треугольник и выжидающе замерла. Профессор Бинс как раз повернулся к доске, увлечённо выводя мелом даты переговоров, — вот и настал идеальный момент. Марлин прищурилась, прицелилась с точностью игрока в квиддич и запустила бумажку. Та, прочертив в душном воздухе изящную дугу, точно приземлилась прямо перед Сириусом — едва ли не коснувшись его пальцев. Снаряд попал в цель, но Блэк почти не удивился. У них с Марлин давно сложилась эта игра — обмениваться колкостями во время уроков, пряча за насмешками что‑то большее, понятное лишь им двоим. Он неторопливо развернул записку, а Марлин невольно следила за его реакцией. По лицу Сириуса сначала пробежала тень недоумения — брови слегка сдвинулись, а губы дрогнули, будто он пытался сдержать улыбку. Но уже в следующее мгновение его глаза продемонстрировали истинное, неподдельное веселье. Он откинул голову и беззвучно рассмеялся, запрокинув лицо к потолку. Анджела окончательно растерялась. Она переводила взгляд с Сириуса на Марлин и обратно, приоткрыв рот, будто пыталась уловить суть шутки, ускользавшей от неё. Её пальцы нервно теребили край пергамента, а щёки чуть порозовели от замешательства. Сириус повернул голову, поймал взгляд Марлин — и в его серых глазах плясали бесенята, яркие и озорные, как искры от фейерверка. Он едва заметно подмигнул, и уголок его рта приподнялся в полуулыбке. Он что-то быстро нацарапал на обратной стороне той же записки, старательно сложил её в форме сердечка — ироничный жест, который мог придумать только он — и небрежным, отточенным движением отправил обратно. Марлин поймала послание на лету, услышав смешок Лили. Она осторожно развернула сердечко. Внутри аккуратным, почти каллиграфическим почерком, с изящными завитками на концах букв, было выведено: «Не ревнуй, подружка. Моих улыбок на всех хватит. А тебе идёт быть злой. Сразу выглядишь горячо. Целую, твой пудель». Сердце Марлин сделало глупый, совершенно неуместный кульбит где‑то в районе горла. Она почувствовала, как щёки заливает предательским теплом, и мысленно прокляла свою бледную кожу, которая всегда выдавала её с головой. Блэк и Поттер в этот момент не сдержались и громко расхохотались. Сириус откинулся на стуле, хлопнул Джеймса по плечу, а тот, в свою очередь, замахал рукой Лили, широко улыбаясь. Лили лишь фыркнула в ответ, закатив глаза с таким видом, будто перед ней разыграли самый предсказуемый спектакль на свете. — Идиоты, — бросила она, стараясь скрыть улыбку, которая всё же чуть тронула уголки губ. — Полные, — согласилась Марлин, но вместо того, чтобы разорвать записку — как того требовала гордость, — аккуратно сложила её вдвое, затем ещё раз, и сунула в карман мантии, подальше от чужих глаз. Марлин вновь взглянула на Сириуса. Тот уже отвернулся и снова включил режим обаяния для Анджелы. Но краем глаза — Марлин это точно знала — он следил за её реакцией. И в этом скрывалось некое постоянство, помноженное на притяжение: как маятник, который неизменно возвращается в исходную точку, так и их взгляды снова и снова находили друг друга. Марлин уставилась в пергамент, но мысли её витали далеко. Она думала о том, что Сириус Блэк — звёздный парень, как бы банально это ни звучало. Вокруг него всё вращалось, словно он был центром какой‑то невидимой галактики: первокурсницы вздыхали на тренировках по квиддичу, бросая на него восхищённые взгляды; слизеринцы ненавидели предателя крови с такой страстью, что это граничило с одержимостью; профессора спорили о его поведении — одни требовали наказания, другие снисходительно качали головой; а такие девушки, как Анджела, буквально глупели из‑за его небрежной ухмылки. Не говоря уже о тех полуночных поцелуях в пустом коридоре, о которых шептались в общих гостиных. Все видели только свет. Ослепительный, жгучий, притягательный. Сириус был харизматичным, симпатичным, и с ним никогда не соскучишься. Многие видели улыбку, которая обещала вечное веселье, замечали развязную походку и слышали громкий смех в гостиной Гриффиндора — он разносился по всему залу, заражая всех вокруг. Они ждали его внимания, как манны небесной, и каждый миг, когда он смотрел в их сторону, становился праздником. Но очень мало кто видел то, что скрывалось за этим фасадом. Марлин понимала это слишком часто и ей даже становилось грустно. Она вспомнила ту ночь, когда случайно забрела в астрономическую башню после отбоя. Сириус стоял у парапета, смотрел на звёзды — холодные, далёкие, напоминающие о его проклятой семье. В тот момент на его лице не было ни тени привычной беспечности, ни бравады парня, которому якобы плевать на то, что творится в его душе. Оно было пустым, измождённым и таким взрослым для его лет. В серых глазах, обычно искрящихся озорством, тогда стояла глухая, всепоглощающая тоска — как бездна, в которую страшно заглянуть. А через пять минут мимо Марлин прошествовал прежний Сириус: щёлкнул её по носу, подмигнул и потащил на кухню к домовым эльфам за пирогом, будто ничего не случилось. Словно не существовало той минуты, когда броня дала трещину и сквозь неё хлынула чернота — та самая, что окутывала его в родовом особняке на площади Гриммо, где семейные портреты шипели проклятиями, а стены давили вековой тяжестью ничтожных традиций. Марлин вздохнула, провела пальцем по краю парты, ощущая шероховатость дерева под подушечкой. Она подумала, что любить такого, как Сириус Блэк — или хотя бы просто быть его «подружкой», как он выразился, — всё равно что пытаться обнять костёр. Тепло обжигает, свет слепит, а стоит подойти ближе — и ты уже горишь заживо. Потому что под слоем шуток и смеха там, глубоко внутри, скрыта такая старая, такая сильная боль, что рядом с ней вся жизнерадостность кажется дешёвой безделушкой, блестящей мишурой, прикрывающей настоящую рану. Но, когда на следующей перемене Сириус подошёл к её парте, наклонился так близко, что она почувствовала запах сигарет и едва уловимый аромат древесного одеколона, Марлин поняла, что все равно бы ни за что не отступила, бросив его один на один со всеми потерями и тревогами. — Ну что, фанатка пуделей идёшь со мной на обед? — нахально поинтересовался Блэк и закатил глаза, когда заметил, что Джеймс потерпел очередное фиаско с Лили. — Обещаю вести себя прилично. Марлин улыбнулась. Не так, как те глупые девчонки — не восторженно и не заискивающе. Марлин посмотрела на Сириуса так, что он знал: она видела его настоящего. И не просто видела, а принимала. И это было важнее всего. — Веди, Блэк, — снисходительно ответила Марлин, поднимаясь. — Но учти: если ты ещё раз начнёшь спорить со мной про песни ABBA, я раскритикую твоих любимых AC/DC. — Не могу ничего обещать, Марлин, — Сириус усмехнулся и приобнял её. Тогда Марлин почувствовала, что Сирис умеет согревать в ответ тех, кто ему дорог. И за это стоило держаться — крепче, чем за любые иллюзии.