4. heavenly dawn

Сириус Блэк проснулся от звуков, которые никак не вписывались в его утренние планы. Где‑то за тонкой стеной магловской многоэтажки надрывно завыла сигнализация припаркованной машины — протяжно, раздражающе, будто сама вселенная решила напомнить, что сон — роскошь, доступная не всегда. Следом за ней кто‑то — судя по всему, незадачливый водитель, угодивший в очередную хитрую ловушку большого города, — разразился такой сочной тирадой, что Сириус Блэк, привыкший к витиеватым проклятиям своей кузины Беллатрикс, невольно приподнял бровь и даже, вопреки раздражению, восхитился изобретательностью нарушителя всеобщего спокойствия. Бледный солнечный свет, ещё не набравший силу, нагло просачивался в комнату вместе с уличным шумом — гулом проезжающих красных автобусов, отдалёнными голосами, звоном Биг-Бена. Спустя несколько минут Сириус наконец понял причину вторжения в его сон: вчера вечером, когда они с Марлин МакКиннон, измотанные после бесконечного совета в штабе Ордена Феникса, едва добрели до кровати, они совершенно забыли закрыть окно. Тюлевая занавеска, которую Марлин купила на рынке за три с половиной галлеона (и потом целую неделю с гордостью рассказывала всем, какая это была блестящая сделка), безвольно колыхалась на сквозняке. Она то взмывала вверх, то опадала, словно дышала в такт ритму утреннего Лондона, пропуская внутрь всё многообразие звуков и запахов большого города: аромат свежего хлеба из соседней пекарни, едкий выхлоп автомобилей и нотки влажной земли после ночного дождя. Сириус потянулся. Рядом, свернувшись калачиком под слишком большим для неё одеялом, продолжала спать Марлин. Её светлые волосы разметались по подушке золотистым ореолом, словно лучи солнца решили отдохнуть прямо на льняной наволочке. Длинные ресницы чуть вздрагивали — будто во сне она следила за каким‑то ускользающим видением, важным и хрупким, как мыльный пузырь. Губы были приоткрыты в беззащитном, совершенно невоинственном выражении — ни следа от привычной дерзкой усмешки, ни намёка на тот боевой задор, что заставлял её во аремя учебы в Хогвартсе то швырять в него свитками за неудачную шутку, то устраивать бурные сцены из‑за мелочей, за которыми на самом деле скрывались искренняя тревога и забота о нём. Сейчас, в столь раннем часу, Марлин была совсем другой — умиротворенной и уязвимой. И от осознания этого в груди Сириуса разливалось что‑то тёплое и уютное, напоминающее о доме. Сейчас Марлин была просто… его, и в этой простой истине открывалась целая вселенная. Сириус осторожно приподнялся на локте, стараясь не скрипеть пружинами продавленного матраса — того самого, который Марлин категорически отказывалась менять, уверяя, что «без него будет непривычно». Наклонившись, он коснулся губами её лба — чуть выше переносицы, туда, где обычно залегала едва заметная морщинка. Та самая, что появлялась, когда она слишком долго о чём‑то думала или для виду злилась на него. Кожа Марлин была тёплой и пахла тем особенным, привычным запахом — нежным переплетением персика и лаванды, будто кто‑то смешал капли летнего сада и добавил щепотку домашнего уюта. Марлин чуть сдвинула брови во сне, будто уловила лёгкое беспокойство, но не проснулась. Вместо этого она лишь крепче прижала к себе подушку, инстинктивно притянув её ближе, наверное, приняв её за Сириуса. Сириус усмехнулся своим мыслям, осторожно, почти бесшумно выбрался из кровати и натянул первые попавшиеся штаны. Босиком, ощущая прохладу деревянного пола под ступнями, он подошёл к окну. За стеклом уже пробуждался Лондон, маглы были заняты повседневными делами и не догадывались, что у волшебников стремительно набирала обороты война с Волдемортом. Сириус достал пачку сигарет и закурил. Вид из окна открывался ничем не примечательный: серая полоса асфальта, редкие деревья с ещё не опавшей рыжей и багряно-золотистой листвой, — припаркованные в два ряда машины, крыши домов напротив с телевизионными антеннами, похожими на причудливые рогатые вензеля, застывшие в вечном безмолвном противостоянии. Всё это привычно, буднично, знакомо до оскомины. Но не это привлекло его внимание. А небо. Сириус замер, не представляя, как точно назвать увиденное — может быть, акварелью, размытой кистью рассвета, или пастелью, невесомо положенной на холст. Так любила говорить Доркас Медоуз, их однокурсница, которая увлекалась рисованием. Они как раз недавно виделись, и Ремус рассказывал, что его девушка, несмотря на занятость в аврорате, умудрилась организовать выставку в Косом переулке. В самом деле небесная палитра над крышами была такой чистой, такой невероятной, что от неё невозможно было отвести взгляд. Робкие и угасающие розоватые отсветы уходящей ночи ещё держались на горизонте, но выше они уже таяли, растворяясь в утренней лазури. И эта бирюза с едва заметной прозрачной зеленцой у самого края, где небо встречалось с землёй, — была точь‑в‑точь как цвет глаз Марлин МакКиннон. «Чёрт возьми, — подумал Сириус, вытаскивая сигарету и всмахивая палочкой, чтобы не искать зажигалку. — Как же ты умудрилась превратить меня в романтика, МакКиннон» Сириус глубоко затянулся, выпуская дым в открытое окно, и задумался о том, что раньше его забавляло и казалось таким несущественным. Все эти разговоры о чувствах воспринимались такой ерундой, ибо он всегда представлял своих спорных родителей, которые с детства навязывали свое виденье мира. Их отношения совсем не были похожи на любовь, а напоминали тщательно спланированную сделку. И это так отвращало и лишало веры в искренность. Сириус хмыкнул, по помнив, как многие хорошенькие девчонки предпочитали и в нём видеть не живого человека, со своими достоинствами и недостатками, а загадочный образ, далёкий от реальности. Ведь он, наследник древней и благородной семьи, позор рода, вечный бунтарь и скандалист. Разве могло за всем этим скрываться что-то ещё? Сириус и сам до определенной поры не представлял, что способен на нечто большее. В шестнадцать лет он был свято уверен, что его сердце трудно захватить в плен, с привязанность отдана исключительно загадочным друзьям, ставшим его семьей. Он шутил над Мародёрами: над Джеймсом, который сходил с ума по Лили, Ремусом, переживающим из-за своей пушистой проблемы и по этой причине сторонившемся Доркас, Питером, у которого вообще не складывалось с девчонками из-за стеснительности. Сириус же не запариваться ни над чем. Ему нравилось внимание представительниц прекрасного пола и он умел быть очаровательным, когда хотел произвести впечатление и позвать на свидание красивую девушку. Однако раньше он был готов поклясться, что никогда не позволит какой-то девчонке стать центром его вселенной. А потом появилась Марлин. Светловолосая, кудрявая, с россыпью веснушек, которые она ненавидела и всё время пыталась замазать каким‑то кремом, и с несносным характером. Она не строила ему глазки, не теряла голову от его улыбок и не искала его внимания — она просто жила свою жизнь. Яркую, безумную, полную риска, смеха и какой‑то всепоглощающей страсти ко всему на свете: к квиддичу, к магловской музыке, к спорам до хрипоты, нарушению правил и к ночным прогулкам под дождём. И Сириус, сам того не заметив, потянулся к ней. Погряз в ней. Такой неидеальной, но чуткой. Умеющей дарить тепло и изгонять тьму одиночества из сердца. Каждый день с Марлин МакКиннон напоминал матч по квиддичу без правил — ты никогда не знаешь, получишь ли по лицу метлой или тебя наградят поцелуем, а чаще всего это происходило одновременно. Порою она выводила его из себя. Марлин кричала на Сириуса, когда он пытался закрываться от неё, решая нести груз проблем самостоятельно. Она нагло присваивала его футболки и кожаные куртки и потом ходила в них по квартире. Она могла среди ночи разбудить его, чтобы рассказать дурацкий сон, а потом уснуть у него на плече, бормоча что-то невнятное. Она была невыносима и очаровательна. И он любил её с такой силой, что все другое не имело значения. Потому что, чёрт возьми, Сириус Блэк умел отпускать людей из своей жизни. Так было с прошлыми пассия и, младшим братом и родителями. Но потерять Марлин означало утратить тот единственный цвет, который делал его мир ярче. Сириус докуривал вторую сигарету, когда почувствовал лёгкое прикосновение к спине — такое нежное, невесомое, что на миг можно было принять его за порыв утреннего ветра, скользнувшего в открытое окно. Но следом пришло тепло — две маленькие ладони обхватили его сзади за торс, осторожно и в то же время игриво, скользнули по голой коже, а затем он ощутил щекотное дыхание между лопаток и ласковый поцелуй прямо в плечо — туда, где под кожей пряталась старая татуировка в виде созвездия скорпиона. Он сделал её в пятнадцать лет, в знак прощания с семьёй, которую больше не считал своей. Марлин прижалась к Сириусу всем телом, уткнулась носом в его позвоночник и он почувствовал, как она улыбнулась. — Ты куришь с утра пораньше, дурачок, — донеслось глухо из‑за спины. — Мог бы разбудить меня и пригласить составить компанию. Голос Марлин звучал низко после сна, чуть хрипловато, с лёгкой сиплостью, и это звучало так интимно и по‑семейному, что Сириус почувствовал укол нежности. Он потушил окурок о подоконник и накрыл её руки своими, переплетая пальцы. — А ты подкрадываешься, как кошка, МакКиннон, — ответил он, поворачивая голову через плечо. — Хотела сделать сюрприз, Блэк, — она поцеловала его ещё раз, в шею, чуть ниже уха, и он невольно улыбнулся. — У тебя получилось, — усмехнулся он. Сириус развернулся в кольце рук Марлин, и теперь они стояли лицом к лицу. Его серые глаза встретились с её голубыми — такими же ясными, как небо за окном, такими же глубокими, как его собственные чувства. Марлин лукаво смотрела на него снизу вверх. Она стояла босиком, в его старой рубашке, которая доходила ей почти до колен, рукава сползли до локтей и открывался отличный вид на ключицы. В таком наряде с взъерошенными волосами и с улыбкой, которая делала её ещё прекраснее, чем когда‑либо, Марлин всегда действовала на Сириуса гипнотически. Хотелось подхватить ее под колени, внести обратно в спальню и заведовать до беспамятства. — Доброе утро, — запоздало сказал Сириус, и это прозвучало как признание в любви. — Доброе утро, — точно так же вторила ему Марлин. Он наклонился и поцеловал её — сначала в кончик носа, на котором красовались те самые веснушки, которые она так не любила, потом в уголок губ, а потом уже по‑настоящему: глубоко, медленно, долго, так, что она невольно встала на цыпочки и обхватила его за шею, прижимаясь ближе. За окном продолжал шуметь магловский Лондон: гудели машины, переговаривались пешеходы, где‑то вдалеке опять назойливо и раздражающе завыла сигнализация. Все это превратилось в обыденность. Ибо в этот момент, украденный у войны, у бесконечных заданий Ордена, у тревог и кошмаров, были только они — двое, прижавшиеся друг к другу, два сердца, бьющиеся в одном ритме. — Никогда не думала, что в городе такой классный вид из окна, — прошептала Марлин, отрываясь от его губ и кивая куда‑то в сторону неба, где розоватые отсветы рассвета всё ещё смешивались с утренней лазурью. — Правда? — поинтересовался Сириус, приподнимая бровь. — Ты же знаешь, что мне больше нравятся пейзажи Шотландии, чем Лондон, — улыбнулась она. — Но сейчас… всё выглядит иначе. Сириус усмехнулся, прижал Марлин к себе, зарываясь пальцами в её спутанные волосы, и подумал, что, наверное, в этом и заключается настоящее, неподдельное счастье. Когда ты просыпаешься не от ужасов, а от того, что какой‑то магл не умеет парковаться. Когда ты смотришь в небо и видишь цвет глаз любимой девушки. И когда эта девушка, которая сводит тебя с ума каждый божий день, обнимает тебя со спины, критикует серый дождливый Лондон и делает этот мир ярче одним своим присутствием.