8. her beautiful eyes

Лес на ирландской границе жил своей, никому не подвластной жизнью. Здесь, среди вековых дубов с узловатыми, изможденными временем стволами и валунов, покрытых мхом, время текло иначе — не так, как в шумных коридорах Министерства магии или в тайном штабе Ордена Феникса. Ветер, пришедший с атлантического побережья, нёс с собой солёную свежесть и терпкий запах водорослей. Кроны деревьев сплетались так плотно, что даже свет с трудом пробивался сквозь эту живую крышу, рассыпаясь на земле редкими серебряными пятнами, будто кто-то случайно уронил звёзды. Отряд магов Ордена Феникса и по совместительству авроров расположился в небольшой ложбине, защищённой с трёх сторон грубыми каменными выступами. Выбор этого укрытия был не случаен: Карадок Дирборн, возглавлявший вылазку, знал эти края ещё со времён своей стажировки в аврорате и уверял, что здесь — самое подходящее место для ночлега. Сейчас он вместе с Ремусом Люпином, только что допившим горячий чай из старой кружки, накладывал защитные заклинания. Воздух вокруг едва заметно мерцал, а в тишине изредка раздавался шёпот слов — чары ложились на землю, окутывая лагерь невидимым щитом. Вылазка выдалась напряжённой. Трое суток отряд шёл по следу группы Пожирателей смерти, которые, по донесениям информаторов, собирались пересечь ирландскую границу — уйти в нейтральные земли и заручиться союзом с местными кланами вампиров. Карадок вёл их сквозь топкие болота и сумрачные перелески, старательно избегая больших дорог, чтобы оставаться незамеченными. Сегодняшняя погоня завершилась жестокой схваткой с Пожирателями и оглушительными вспышками заклинаний. В самом эпицентре боя оказался Бенджи Фенвик. Его правая рука была серьёзно повреждена — кожа пострадала от тёмной магии, след от которой оставил после себя багровый рубец, пульсирующий тупой болью. Теперь он с трудом сжимал волшебную палочку, а мысль о том, что он надолго лишится возможности писать свои четкие, новостные статьи для газеты, давила на него тяжелее любой физической раны. Товарищи старались помочь, чем могли: предоставили флягу с водой и предложили остатки целебной мази, но все с горечью понимали — настоящего целителя среди них нет. В этот миг особенно остро ощущалась нехватка Лили Эванс или Мэри МакДональд: их мастерство сейчас было бы бесценно. Они, как назло, были заняты в больнице Святого Мунго. Тем временем Доркас Медоуз, единственная девушка в отряде помимо Марлин МакКиннон, дождалась Ремуса. Напряжение последних часов понемногу отпускало, и она позволила себе короткий миг отдыха. Устроившись у корней старого дуба, чьи ветви нависали над поляной, словно надёжная защита, она прикрыла глаза. Люпин, заметив это, без слов подошёл и заботливо укрыл её своей дорожной мантией. Тёмные волосы Доркас рассыпались по траве, смешиваясь с сухими листьями и травинками. В слабом свете догорающего костра её силуэт казался почти нереальным: бледное лицо, обрамлённое прядями, тени, пляшущие на скулах, — она напоминала спящую воительницу из древних легенд. Даже во сне пальцы крепко сжимали волшебную палочку. Ремус использовал согревающие чары, чтобы Доркас было комфортнее, и, достав из куртки, плитку шоколада, отломил кусочек и съел, после чего подошел к Карадоку. Они разговаривали о предстоящем ночном дежурстве. Сириус Блэк не спал. Он сидел на поваленном стволе, ближе всех к костру, и бесцельно ворошил угли длинной веткой. От каждого движения снопы искр взмывали в ночное небо, на мгновение озаряя окрестности мерцающим светом, а затем гасли, растворяясь во ночной мгле. Усталость давно прошла ту грань, когда хочется спать, и перешла в то странное, почти эйфорическое состояние, когда каждое ощущение обостряется до предела. Сириус явственно чувствовал тепло огня на лице, но оно не доставляло неудобств, не обжигало, а, скорее, ласкало холодную кожу. Он слышал, как потрескивали сырые поленья, выпуская тонкие струйки дыма, как где‑то вдалеке ухала сова, нарушая ночную тишину и видел каждую тень, пляшущую на стволах кленов. Рядом с ним, на том же месте, но чуть поодаль, устроилась Марлин МакКиннон. Она накинула на плечи клетчатый плед, который появился благодаря успешной трансфигурации каких-то её вещей. Светлые волосы, заплетённые в пушистую косу, чтобы не мешались в пути, теперь растрепались. Тонкие пряди выбились из причёски, обрамляя лицо мягким золотым ореолом в свете костра. Марлин смотрела куда‑то вдаль, за пределы освещённого круга, и в её глазах отражались не только отблески пламени, но и что‑то ещё — глубокая задумчивость, возможно, тревога, которую она старалась скрыть. Время от времени она поправляла плед на плечах, и в этих мелких, почти незаметных движениях читалась та же усталость, что сковывала её товарищей. Карадок обвёл взглядом притихший лагерь. Обстановка все ещё оставалась крайне напряженной и непредсказуемой. Затем он подошёл к Сириусу и Марлин вместе с Ремусом. Оба подняли глаза — Сириус оторвался от своего занятия, искры замерли на полпути к небу, а Марлин чуть повернула голову, готовясь внимательно слушать указания. — Через четыре часа выступаем, — сказал Карадок негромко, но так, чтобы все услышали. — Люпин, ты дежуришь в первую смену. Блэк, — во вторую. Остальным — спать, если получится. Ремус кивнул, его лицо в свете угасающего костра выглядело усталым, но собранным. Он поднялся, машинально застегнул куртку и направился к краю поляны — выбирать место, с которого лучше всего видно нежданных гостей, если те успели вычислить их укрытие. Карадок, помедлив мгновение, двинулся к туда, где под походным одеялом лежал Бенджи Фенвик. Он присел рядом, осторожно коснулся его лба, проверил повязку на повреждённой руке. Бенджи что‑то невнятно пробормотал во сне, но не проснулся. Доркас даже не пошевелилась. Она по‑прежнему лежала у корней старого дуба, укрытая мантией Люпина, и её дыхание оставалось ровным и глубоким. Лишь пальцы, сжимавшие волшебную палочку, чуть дрогнули. Костёр догорал. Языки пламени становились всё ниже, почти припадая к земле, а угли наливались тусклым багровым свечением. Лес вокруг постепенно погружался в густую синеву ночи: тени удлинялись, сливались воедино, и даже самые близкие деревья казались теперь далёкими и загадочными силуэтами. Где‑то высоко, над пологом деревьев, открывался кусок неба без единого облачка, усыпанный звёздами. Они мерцали так ярко, излучая холодный, но чистый свет. Сириус отбросил ветку, поднял голову и замер, забыв про усталость. Звёзды здесь были не такими, как в Лондоне. Они выглядели огромными и создавалось впечатление, будто висели так низко, что можно протянуть руку — и дотенешься до них. Ночные светила переливались и выстраивались в знакомые созвездия, о которых он слышал ещё в детстве. Где‑то там, в глубине космоса, они жили своей далекой и загадочной жизнью, неподвластной человеческим страстям и войнам. И от этой мысли на душе вдруг стало легче. Может, всё происходящее — лишь миг в бесконечной череде событий? Сириус вдохнул холодный воздух, покачав головой. Раз его потянуло на философию, значит, пришло время покурить. Беда только в том, что его запасы закончились. Но вместо того, чтобы посетовать на эту тему, он лишь ухмыльнулся. — Скорпион, — сказал Сириус, указав куда‑то вверх. Его палец замер, нацеленный в чёрное полотно неба. — Вон там, Марлс. Видишь? Антарес — сердце Скорпиона. Самая яркая точка, рубиново‑красная, будто уголёк среди остальных звёзд. Марлин, до этого смотревшая на тлеющие угли, подняла глаза. Она прищурилась, вглядываясь в указанное направление, и на мгновение её лицо осветилось отблеском угасающего костра. — Очень видно, — хмыкнула Марлин, слегка покачав головой. — Блэк, если ты не забыл, у нас тут нет телескопа, как в Хогвартсе. Сириус театрально вздохнул, прижав руку к груди: — Ты испортила нам романтический момент своей критикой, — для вида возмутился он. — Когда ты превратилась в зануду? Или ты просто голодная? — Блэк, вот лучше бы ты действительно придумал для нас какой‑нибудь романтичный перекус, — сказала Марлин, и в её голосе прозвучала та особая интонация, которая появлялась только в разговорах с ним — смесь вызова и нежности. Она чуть склонила голову набок, и выбившаяся прядь светлых волос скользнула по щеке. Сириус приподнялся, изображая глубокую задумчивость. — Романтичный перекус, говоришь? — Он постучал пальцем по подбородку. — Хм… Что может быть романтичнее, чем… — он сделал эффектную паузу, — …зачерствевший бутерброд с ветчиной, заботливо завернутый в салфетку? — О, как роскошно! — Марлин фыркнула, — Прямо ужин в китайском ресторане, помнишь? Разумеется, он помнил. Они тогда взяли заказ на вынос — роллы, пасту и бутылку вина — и устроили незабываемый вечер на одной из крыш Лондона, выбрав такое место, где применение магии не засекли бы маглы. Сириус тогда наколдовал мягкое покрывало, а Марлин — гирлянду мерцающих огоньков, которые плавали в воздухе, как светлячки. Он до сих пор помнил, как она смеялась, когда соус капнул ей на подбородок, и как он, не раздумывая, наклонился и слизнул его, попутно затянув в поцелуй — долгий и беззаботный. Думая о вкусе её губ — всё ещё уловимом, будто эхо того вечера, — он смотрел прямо на Марлин. И, как обычно, его привлек её взгляд. Её глаза всегда заставляли его терять самообладание. Они были не просто голубыми — они были цветом летнего неба перед грозой, когда внутри появляется предвкушение чего-то незабываемого. Цветом реки в горах, бурлящей с неукротимой силой. Цветом того самого рассвета, который он видел из окна их съёмной квартиры. Этот рассвет обещал новый день, полный возможностей. И сейчас, когда она смотрела на звёзды, в её лазурных глазах отражался целый космос. Мерцание далёких светил, отблески костра, что‑то глубокое и прекрасное — будто в них можно было увидеть не только небо, но и все те моменты, что они разделили: смех, споры, поддержку в самые тёмные часы и всепоглощающую страсть, которая переросла в любовь. — Ты знаешь, — сказал Сириус. — есть легенда, что звёзды — это души тех, кто жил до нас. Самые яркие — те, кто любил сильнее всех. Марлин улыбнулась, внимательно слушая его. Она обожала такие истории — те, что заставляли на мгновение забыть о войне, о погонях, о постоянной опасности. Костёр перестал трещать, ветер замер в ветвях, и даже Ремус, сидевший в двадцати шагах от них, вдруг исчез, растворился в темноте, оставив их двоих наедине с миром. Звёзды в глазах Марлин мерцали — такие же живые, далёкие и такие же бесконечно близкие, как настоящие на небе. Сириус видел в них отражение всего, что он когда‑либо хотел, но никогда не смел просить: дом и человека, который не боится его демонов и ошибок, который принимает его целиком — со всеми шрамами, страхами и необузданной жаждой жизни и свободы. — А ты в это веришь, МакКиннон? — спросил он, не отводя взгляда от Марлин. — В звёзды? В судьбу? В то, что мы здесь не случайно? — Я верю в то, что вижу, — уверенно ответила Марлин. — А сейчас я вижу, что мы с тобой сидим здесь, вместо того чтобы спать в обнимку, и ты даже не удосужился накормить меня перед романтическим созерцанием звёздного неба. — Ты права, это упущение с моей стороны, виновен по всем фронтам, — согласился Сириус с нарочито покаянным видом. — Но готов исправиться и согреть тебя в качестве бонусной компенсации. Сократив расстояние, Сириус поцеловал Марлин. Не нежно и не бережно, как он целовал её прежде, а жадно, почти отчаянно, так, будто этот поцелуй мог стать последним. Его пальцы запутались в её волосах, расплетая пряди из туго заплетённой косы. Её руки обхватили его за шею, притягивая ближе, и он почувствовал, как её сердце бьётся где‑то рядом с его собственным — быстро, сбивчиво, в унисон. Поцелуй стал гимном любви, который пел о многом: о страхе завтрашнего дня и горечи войны, о той безотчётной, дикой радости от того, что они живы, что они здесь, в этом лесу, под одним небом. О том, что он может чувствовать её горячие дыхание на своей коже и не думать ни о чём другом. Звёзды горели над ними, отражаясь в голубых омутах Марлин, и Сириус вдруг понял, что всё, что он знал о светилах — их имена, историю и путь по небосводу — было лишь бледной тенью того, что он видел сейчас. Потому что самые яркие звёзды всегда смотрели на него не с неба, а из‑под густых ресниц девушки, которая согласилась делить с ним и его тягу к риску, и его боль, и эту бесконечную, почти каждодневную битву. — Это намного лучше бутерброда, — сказала Марлин после поцелуя, и её пальцы всё ещё лежали у него на затылке, не желая отпускать. — А ты сомневалась во мне, детка? — Сириус коснулся губами её лба, потом переносицы и уголка губ. — Ты слишком долго смотрела на звёзды, МакКиннон. Я начал ревновать. — К звёздам? — фыркнула Марлин. — К ним в первую очередь, — серьёзно ответил Сириус. — Ты так должна смотреть только на меня. Она тихо рассмеялась, стараясь не разбудить спящих. Сириус нехотя отстранился, но руку не убрал — оставил на плече Марлин, перебирая пряди рассыпавшихся волос. Где‑то вдалеке опять заухала сова, а над лесом по‑прежнему сияли звёзды. В этот момент снова вспомнились слова из легенды. И Сириус вдруг подумал, что если это правда, то где‑то там, среди созвездий, наверняка есть место и для них двоих. — Знаешь, — сказал он, глядя в чёрное полотно над ними, где Скорпион уже виднелся не так хорошо, растворяясь в дымке. — Если завтра мы их догоним, и всё пойдёт не по плану… Я хочу, чтобы ты знала… — Не надо, — перебила Марлин, мягко прижимая палец к его губам. — Не говори «если». Мы не для того здесь сидим, чтобы говорить «если». Мы все преодолеем. А потом я заставлю тебя сводить меня в настоящую обсерваторию, где ты будешь показывать мне все свои созвездия и целовать — долго, страстно, в общем так, как умеешь только ты! И не только целовать, — она многообещающе поиграла бровями. Сириус еле удержался, чтобы не подхватить Марлин на руки, и осуществить то, о чем она говорила. Оставливало только одно: не хотелось будить и шокировать их ласками окружающих. Однако вся тяжесть пропала с души, ибо в этом была вся Марлин — она не позволяла страху проникнуть в их мир, не давала ему места даже в мыслях. — Договорились, МакКиннон, — согласился Сириус. — Свидание в обсерватории. Звёзды. И чтобы никаких Пожирателей смерти. — Никаких, — подтвердила Марлин и, придвинувшись ближе, положила голову ему на плечо. Её волосы, теперь полностью расплетённые, щекотали его шею, а дыхание, ровное и тёплое, согревало кожу. Костер погас, оставив после себя горстку алых углей, тлеющих в ночи. Звёзды над Ирландской границей не переставали сверкать, продолжая следить за трагедиями и радостями, которые проживали люди. Но две маленькие звезды, отражённые в голубых глазах Марлин МакКиннон, светили для Сириуса Блэка ярче всех остальных. И пока он сидел, прижимая её к себе, и смотрел на небо, он знал одно: что бы ни случилось завтра, этот момент останется с ним навсегда. Даже если весь остальной мир превратится в пепел.