Глава четвёртая

«И будет он — как дерево, посаженное у источников, которое вовремя плодоносит и чей лист не вянет»

Теилим, псалом Давида 1:3

      Прошлое навсегда остается неизменным, а своё будущее ещё можно рисовать. Даже если кажется, что твоя жизнь — один сплошной чёрно-белый кинофильм. Всегда можно представить, как всё вокруг приобретает краски с первым разноцветным дождём. Серая листва снова превращается в пёстрый ковёр под ногами, детские платьица и костюмчики опять розовые, жёлтые, синие… Детство просто не имеет права быть чёрно-белым.       Когда ещё появится время на то, чтобы обратить внимание, как многообразен и красочен мир вокруг, если не сейчас? Глаза всегда успеют потускнеть, шаг станет быстрее, а пальто на вешалке останется унылого сизого цвета.        Женщина, собирающая старые вещи на отдачу, мельком заметит жалобно выглядывающее кружево детской юбочки в цветочек, а серьёзный мужчина в строгом офисном костюме с горечью вспомнит, как бесчисленные документы и отчеты, занимающие весь его письменный стол, раньше обретали палубу, корму и паруса и отправлялись в кругосветное путешествие по маленькой журчащей речке. Интересно, что на фотографии из детства всегда больше цвета, чем на взрослой, хотя они одинаково чёрно-белые.       Леви редко говорил. Даже в кругу семьи он был довольно тихим, застенчивым мальчиком, а на улице и вовсе замолкал и уходил в себя. Возможно, ему казалось, что слова везде излишни, а может, он просто боялся подавать голос. Пока Хава кричала и бойко размахивала ручками, Леви молчал, сидя в уголке с цветными карандашами и альбомом.        Рисование было любимым занятием мальчика, он мог подолгу сидеть на одном месте, пробуя цвета и оттенки, превращая пустой лист в произведение искусства. Он заполнял пустые листы тем, что не мог сказать вслух: домами с распахнутыми дверями, деревьями, под которыми могли бы играть дети, птицами, летящими к горизонту. Он рисовал мир таким, каким тот должен был быть, словно пытался начертить на бумаге карту потерянного рая.       Хава порой не понимала своего названного брата — и как только можно всё время заниматься одним и тем же и не отвлекаться ни на что, когда вокруг кипит жизнь? И как можно молчать о том, что происходит…       Ей только казалось, что Леви молчал. Детский альбом с желтоватыми страницами и потёртой обложкой и был его языком, и порой он мог сказать о своём маленьком обладателе больше, чем слова, громче, чем крик. Несмотря на свое природное любопытство, Хава знала этот альбом и относилась к нему с почтительным трепетом, который редко проявляла в других случаях. Она никогда не трогала рисунки без спроса, никогда не смеялась над кривыми линиями и неправильными пропорциями. В этих рисунках было что-то, чего она не могла бы объяснить, но понимала: Леви рисовал не то, что видел, а то, что чувствовал, и в этом его искусство было более правдивым, чем любые слова.       — Эй, Леви! — порой вытягивала мальчика из мыслей маленькая еврейка. — Пойдём скорее ромашки собирать!       — Мне некогда, — сосредоточенно отвечал маленький художник, вдыхая жизнь в очередное творение своими цветными карандашами. — Я занят.       — Ну чем, чем, Леви? Опять рисуешь? И даже мне ничего не показываешь!       — Не люблю показывать работу, когда она ещё не готова.       Мальчик высунул язык, старательно подбирая нужный тон. Он знал, что цвет говорит на одном языке, а линии — на другом, и их просто необходимо помирить и воссоединить, чтобы они перестали спорить.       — Ну Леви! — Хава обиженно скрестила ручки на груди. — Уже скоро лето заканчивается! Когда последний раз ты был на солнце?       — Мне солнца уже много, — буркнул Леви себе под нос.       — А вот и нет! Солнца никогда не бывает много. Ну пойдём, пойдём! Я тебе овражек покажу, я его нашла, там уточки плавают!       Леви ничего не ответил и толком не поднял глаз на сестру. Ах, как не любила Хава это его дежурное обрывистое «я занят»! В те редкие минуты, когда слова всё же срывались с его губ, они были тихими, словно он боялся, что звук его голоса может нарушить привычный порядок вещей.       Он не задавал вопросов, не перебивал, не жаловался. Смотрел своими большими тёмными глазами, в которых отражалось большее, чем мальчик мог выразить словами, даже если бы захотел.       — Ладно… Тогда я просто посижу рядом с тобой, можно? — спросила Хава, наклонив кудрявую головку. — Мне же интересно…       Леви только кивнул, пока затачивал карандаш. Девочка присела на колени возле него и с любопытством заглядывала брату под руки — в его мир, где линии переплетались и складывались в очертания, формы, а потом и целые композиции. Его рисунки дышали свободой, казалось, будто им даже не хватало места на желтоватых страницах. Вот птица сейчас взмахнёт крыльями и устремится к небесам, а рядом потечёт маленькая речка, нарисованные люди увидят своего маленького творца и помашут руками.       — Ты как наш Бог, Леви… — только и смогла вымолвить девочка, восторженно глядя большими зелёными глазами на его труды и растерянно моргая. — Как ты думаешь, Он так же создавал этот мир? Наверное, у Него было столько карандашей, сколько Ему захочется!       — Дядюшка Эшель бы тебе сказал, — отвечал мальчик, — что сравнивать обычного человека с Богом нельзя.       — А мне просто интересно! Как можно было за шесть дней создать всю Землю? И жёлтые одуванчики у нас во дворе, и наш дом, и нас с тобой! На это бы ушло много красок… Вот как у тебя!       — Этого мы не можем знать.       — И то верно…       В комнате повисла пауза, прерываемая лишь шелестом бумаги. Хава вздохнула и заметила Руби, который тыкался мордочкой ей в бедро. Она с заботой усадила козлёнка на колени и погладила чёрную шерстку — Руби все ещё хромал, и девочка не могла не переживать за своего маленького друга.       — Что с ним? — прервал тишину Леви, переводя внимательный взгляд на сестру.       — Руби снова хромает… Это уже дня два так, или даже больше… — Хава поникла головой и снизила голос до шёпота. После того, как има накричала на неё, Руби споткнулся. С того дня одна из шести ножек его пульсировала и болела, а сам козлёнок был способен только на жалобное блеяние.       — Бедненький… А всё из-за какой-то дурацкой деревяшки!       — Ты мне не рассказывала…       Леви отложил карандаши в сторону. Редкое явление для такого увлечённого человека, как он… Мальчик даже отодвинул табуретку, на которой сидел, и сам опустился на пол, заглянув Хаве прямо в глаза и ожидая от неё посвящения в семейную тайну, витавшую в воздухе эти несколько дней.       Девочка же снова вздохнула, набрала побольше воздуха и взяла брата за руку.       — Леви, недавно мы с Руби… В общем, има послала меня на рынок, а я так загулялась, что даже не поняла, как забрела куда-то далеко! Там было всё такое тёмное и страшное, хотя это всё тот же Амстердам! Дома были совсем другие, люди… — еврейка поёжилась, снова прокручивая у себя в голове страшную картину. — И я вдруг споткнулась об какую-то странную дощечку. Подняла, а там написано… Запрещено. Евреям! Евреям запрещено!       Все это время Леви слушал её, не перебивая. Он снова взялся за альбом. Мягко отодвинул руку сестры, заточил уголь вместо привычных цветных карандашей и принялся за работу.       Он рисовал тот мир, о котором говорила девочка, точь-в-точь, каждое её слово медленно обретало вес на бумаге, обрастало очертаниями и силуэтами, тенью и светом.       — И вот я подумала: кто запретил? Что запрещено, и почему нам? — продолжала девочка, дыхание её учащалось, она говорила всё быстрее и становилась всё тревожнее. — И мы с Руби так и кинулись со всех ног бежать! Я прибежала к име… А она табличку видит, белеет, как снежок, а говорить не хочет! А потом и вовсе прогнала меня… Я видела, как она чуть не плачет. И вот тогда и захромал Руби…       Линии, проводимые Леви, со словами Хавы становились резче. Ту самую часть города возводил он в своём альбоме, скупился на оттенки, будто понимал, что страх, который чувствовала его сестра, не имеет другого цвета, кроме чёрного, удушающего и явного. Только звезда горела жёлтым, как описала девочка. И эта страшная надпись: «Евреям запрещено».       — Похоже на то, что ты видела? — участливо спросил мальчик и показал ей альбом.       — Да, да, точно! — Хава всплеснула руками. — Так, как я и сказала! Как ты это делаешь, Леви?       — Я многое вижу… И рисую то, чего не видят другие. И козлёнка твоего нарисую!       — Нарисуй ему… — девочка задумалась и тронула брата за плечо. — Нарисуй ему бинтик! Нужен бинтик, чтобы ножка не болела! Ты ведь тоже видишь Руби, да?       — Вижу, — ответил тот, — но не говорю.       — Ты говоришь, Леви. Говоришь рисунками!       Они молчали некоторое время, после чего девочку осенило. Мир должен услышать эти слова. Услышать и увидеть во что бы то ни стало. Если у Хавы есть голос, а у Леви — карандаш, то с этим можно начать великое дело. Говорить, пока все молчат.       Взрослые посмеются, узнав, что двое детишек восстают против мировой ненависти, имея в качестве оружия только листок бумаги и уголёк, но Хава ещё посмотрит, как будут смеяться они, когда увидят мир её глазами.       — Братик… — вдруг подала голос девочка, глядя куда-то вдаль и пытаясь собраться с мыслями. Безумная идея уже не могла покинуть её, сколько бы та ни мотала головой. — Я знаю, что там делать!       Они пододвинулись друг к другу и взялись за ручки. Хава заговорила ещё тише, оглянувшись пару раз и устремив на брата серьёзные, но горящие новым планом глаза.       — Ты умеешь рисовать, а я — говорить. Если мы будем вместе, то сможем мстить тем, кто плюёт нам под ноги, понимаешь? Ты рисуешь красиво, а я кричу громко! Мы развесим твои рисунки и мои слова по всему Амстердаму и покажем им… Покажем…       Хава запнулась, подбирая слова. Она хотела сказать что-то устрашающее и победоносное, но не находила достаточно «взрослого» слова, которое бы имело такой же вес, что и чувства в маленьком, но пылающем еврейском сердце. Леви кивнул, понимая свою сестрёнку.       — Только, чтобы наше дело стало громким, нам самим стоит действовать тихо, — вовремя заметил он. — Если тётушка Сара или ребе узнают, будут волноваться. И ещё мы должны ничего не утаивать друг от друга.       — Точно. Има говорит мне молчать… — еврейка обиженно надула губы. — А я не хочу! Не буду!       И Хава принялась рассказывать Леви всё, что тревожило её в эти дни. О том, что дядюшка Эшель почему-то боится врачей, о том, что люди в форме снятся ей по ночам, что мама плачет, пока никто не видит, и что всякий раз, когда кого-то из семьи одолевает горе, Руби хромает на одну ножку. Наверное, он чувствует, когда им плохо…       Девочка видела это каждый день и всё больше понимала: молчание заставляет страдать. Молчание — главный враг, если на душе неспокойно. Оно склоняет к земле, опускает на колени и душит. Но малышка не хочет становиться ещё одной жертвой молчания, только на вид удобного и безопасного.       Кто ещё откроет рот и закричит, кто поднимет в небо шестиконечную звезду, если не Хава? Кто, если не она, прервёт этот порочный круг и обратит презрительные и насмешливые взгляды в восторженные, если все вокруг молчат?       Леви изрисовывал одну страницу за другой. Все страхи его сестры теперь стали видимы ему и подчинены. Солдаты с ледяными глазами приобрели свиные морды и пятачки, на головах некоторых из-под фуражки выглядывали рога. Жёлтая звезда открыла нарисованный глаз — огромный, всевидящий.       Солдаты со свиными пятачками боятся этого глаза, визжат и бросают оружия, потому что ни один выстрел не сможет погубить такую звезду. Она возвышается в небе, и теперь настал её черед смотреть, чтобы никто не ускользнул от света. Да, она светит, да так, что свиньи в касках жмурятся и пытаются спрятаться, но яркие лучи найдут их, обличат.       Что толку от их молний, если величественная звезда всё ещё светит? Они пытаются поднять в небо своё солнце — лживое, чёрное, но четыре его луча с треском ломаются под гнётом более мощного светила. Они уже не напугают эту звезду громом, синхронным шагом, криком и поднятыми к своему лживому солнцу руками. Их солнце — их смерть. Именно смерть, ведь на одной из страниц красуется скелет, обтянутый формой. И разве спасли его эти две молнии на воротнике? Спасли от звезды, которая выстоит, несмотря ни на что?       Теперь Хава не боится на них смотреть. Вот их истинное обличье, которого не страшатся. Над ним только смеются. И что она, что её брат не могли иногда сдержать хихиканья, когда у злого мужчины с автоматом в руках вдруг отрастали копытца вместо ног и закрученный хвостик сзади.        Руками талантливого Леви создавались образы, которые больше не будут пугать Хаву по ночам. Они не придут за ней или за её семьей, не заставят маму плакать, а дядю — в панике запереться в комнате. Вся семья, да что уж там, весь город выйдет посмотреть на солдат со свиными пятачками!       Спустя долгое время плодотворной работы маленький художник наконец выдохнул. Его творения теперь были аккуратно разложены и ждали своего звёздного — какое подходящее, однако, слово! — часа. Он с гордостью осмотрел их, а потом перевёл взгляд на восторженную сестру.       — Когда мы развесим их?       — Надо выйти сегодня ночью, — задумалась девочка. — Пусть проснутся и увидят! Проснутся под свет звезды! Но за это время нас не должны увидеть.       — Выходить стоит тогда, когда ребе и тётушка Сара уснут, — кивнул мальчик и приобнял Хаву за плечи. — Они не должны узнать.       — Тогда договорились! Прячемся по кроваткам, а потом, как только они уснут, я тебе в стенку постучу три раза… Это будет знак!       Детишки подмигнули друг другу, уверенные в исполнении своего плана. Леви собрал листы бумаги и спрятал альбом среди других своих книжек, взяв с Хавы слово, что та ничего никому не разболтает. Можно только Руби, который и до этого был свидетелем их разговора. Но они знали, что правда не любит долгую тишину.       Еле дождавшись конца совместного ужина и молитвы на сон грядущий, брат с сестрой разошлись по комнаткам и принялись ждать. Сара заботливо поцеловала каждого в лоб, а Эшель шепнул на ушко благословение. Хава спустя время старательно засопела, делая вид, что спит, а сама вслушивалась в каждый стихающий звук, чтобы понять, когда потухнет последняя свеча.       Девочка терпеливо лежала в постели с закрытыми глазами. Все послушные дети в это время спят… Но Хава — только на время послушный ребенок. Пока они будут спать, кудрявая малышка начнёт вершить историю.       Когда город объяла тьма, три коротких стука прозвучали у стены, за которой жил Леви. Он дал себе обещание не спать и сдержал слово — услышав стук, мальчик тут же свесил ноги на пол, где уже стояли заранее подготовленные ботинки, но вскоре решил, что если пойдет босиком, точно не будет услышан. Хава, тоже босая, уже ловко пролезла через открытое окно и ждала брата на улице с обратной стороны дома.       Леви схватил с полки драгоценный альбом. Его творения увидит город. Надо спешить.       Встретившись, маленькие заговорщики огляделись по сторонам и осторожно двинулись по узкой улочке. Вокруг не было ни души, только луна слабо освещала им дорогу, вымощенную камнями. Четыре босые ножки шагали по ним, ничего не боясь. Шагали совсем тихо, особенно когда проходили мимо соседских окон. Расклеивать рисунки нужно было так, чтобы Сара и Эшель ничего не заподозрили, в соседнем квартале. Так брат с сестрой и решили.       Переговаривались исключительно шёпотом или жестами, чтобы не быть замеченными, переворачивали страницы альбома аккуратно, не издавая ни шороха. Им удалось заранее раздобыть клей и кисточку, что стало большой удачей.       Дойдя до нужного места, они спрятались в тёмном уголке и начали кропотливую работу. Каждое лицо и каждая громкая фраза по одному обретали место на стенах, до этого пустовавших.       Врагам Хавы не удалось скрыться нигде — на них можно было смотреть и около киоска с газетами, и сидя на лавке, и гуляя по улицам. Какое, наверное, унижение — быть на глазах у всех с такими-то знаками на плечах и фуражках! Стыд и позор. Одна из надписей под рисунком так и гласила: «Позор преступникам!».       Ночной город заботливо скрывал маленьких бунтовщиков от посторонних глаз. Они обошли ещё два жилых квартала, которые тоже теперь пестрели карикатурами и резкими словами.       — Вот так-то, — шепнула брату Хава и поставила ручки на пояс. — Пусть знают теперь! И всё это потому, что ты так красиво рисуешь, Леви…       — Я просто рисую, — смущённо ответил мальчик. — Просто рисую то, что должен.       Так рисунков становилось всё больше. Леви с Хавой продолжали выбираться по своим тайным лазейкам на улицу по ночам или ранним утром, чтобы лучше видеть. Приходилось всячески скрываться и усиленно делать вид, что ты не маленький борец, вершащий правосудие, а всего лишь почтовый ящик или оставленный без присмотра пакет. Но ничто, казалось бы, не могло помешать двум бьющимся в едином ритме сердцам распространять своё слово.       — Эй, вы, там!       Проклятье… Хава и забыла, что солнце уже взошло. Голос откуда-то сзади заставил её вздрогнуть, и она чуть не упала с самодельной табуретки вместе с банкой клея и кисточкой в руках. Она кинула испуганный взгляд на Леви, который в панике прижал альбом к груди, и дети готовы были броситься наутёк, но их вовремя схватили за руки.       — Кто вам разрешил развешивать вот это на стенах чужого дома?       Высокий мужчина в домашней одежде, по-видимому, заметивший детей, пока пил утренний кофе, грозно возвышался над ними. Наспех одетый в пижаму и домашний халат, с бледным от гнева широким лицом, он нахмурился, осматривая их творения.       — Где ваши родители, маленькие хулиганы?       — Мы не хулиганы! — парировала Хава, пока Леви всячески пытался толкнуть сестру в бок и заставить её замолчать. — Мы за правосудие!       — Я вам сейчас такое правосудие покажу! — рявкнул незнакомец. — Кто, чёрт побери, разрешил вам рисовать здесь, на чужих домах?       — Какое вам дело? И чего это вы на нас кричите, а?       Хава высвободилась из крепкой хватки мужчины и скрестила ручки на груди, гордо вздёрнув нос.       — Мы никуда не уйдем! Мы рисуем то, что хотим!       — Твоя мама не учила тебя вежливо разговаривать со взрослыми? — теперь лицо этого человека и вовсе покраснело, а здоровенные руки сжались в кулаки.       Попытки Леви остановить Хаву были тщетны. Она сдула кудрявую прядь со своего личика и только продолжила:       — Моя мама учила меня бороться со злом! А вы это зло защищаете?       — Я сказал, убирайтесь вон отсюда!       — Ах так? Тогда вы ничем не лучше тех, кто на этих рисунках! — Хава ткнула пальчиком в висевшее изображение генерала со свиной мордой. — Вы такой же, как они! Наци!       Мужчина опешил, вскинув нахмуренные брови.       — Что ты сказала?!       — Наци, наци! — продолжала кричать девочка ещё громче. — Эй, вы все, смотрите! Наци!       — А ну иди сюда, гадкая девчонка!       Леви рядом с ней уже не было. Испуганный мальчик бросил альбом и метнулся домой, чтобы разбудить мирно спящего ребе и позвать на помощь. Хава, смеясь и не утихая, схватила оставленные вещи и сама бросилась убегать. Она показывала язык, гримасничала и сверкала босыми пятками, пока грузный мужчина в халате кричал ей вдогонку:       — Стой, хулиганка! Стой, кому говорю!       Бежала Хава недолго — кто-то вскоре схватил её за плечо. Она растерянно распахнула глаза и подняла голову. Ребе Шейнерман стоял перед ней и держал рядом своего ученика. Его разные глаза пристально изучали девочку, а особенно альбом у неё в руках.       — Вы! — впопыхах произнес сыплющий проклятиями незнакомец, который наконец остановился, чтобы перевести дух. — Это ваша?       — Да, — мягко ответил Эшель с неизменной улыбкой и спрятал девочку в складках своего пальто. — Что вам угодно?       — Эта маленькая… Хулиганка, — начал объяснять мужчина, всё ещё тяжело дыша, — вместе вот с этим мальчиком изрисовала соседний дом! Наклеили на стены какие-то рисунки. Вон, даже здесь!       В подтверждение своих слов он сорвал со стены очередной лист бумаги и протянул его Шейнерману. Бледная рука с тонкими пальцами приняла рисунок, Эшель поправил очки и в недоумении наклонил голову.       — Вы видели, что это сделали они?       — Точно, — кивнул тот. — У мальчишки был этот альбом, а она расклеивала!       — Вот как… — протянул раввин тем же медовым голосом и прищурил глаза. — Не беспокойтесь. Я приму необходимые меры. Уверен, что мои сын и племянница не хотели причинить вам вред.       — Ваша племянница обозвала меня… Наци! Вот что она сказала!       Шейнерман застыл на месте. Он мигом понял сказанное слово, что заставило его еле заметно вздрогнуть, но раввин откашлялся, снова расплываясь в дежурной улыбке и поднимая на мужчину взгляд.       — Простите её. Девочка не знает значения слов, которые говорит. В конце концов, она ещё маленькая. Не воспринимайте её слова на свой счёт.       — Очень надеюсь, что вы займетесь их воспитанием… — буркнул незнакомец, развернулся и направился в сторону своего дома. Эшель, по своему обыкновению, снял шляпу и, откланявшись, велел детям следовать за ним.       Шли домой они в молчании. Леви с Хавой плелись позади, понурив головы, чтобы не смотреть лишний раз на собственные художества, словно провинившиеся котята. Шейнерман шёл быстро, не оглядываясь и снова прихрамывая, Хава то и дело вытирала носик рукавом, еле слышно всхлипывая от обиды. Почему дядя не плюнул этому нахалу под ноги, как было когда-то с ней, почему не поставил его на место? Разве ему нравится видеть по ночам ледяные глаза?..       Эшель заговорил лишь тогда, когда прошёл в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и усадил детей рядом с собой.       — Кто из вас хочет рассказать мне, что произошло?       Повисла неловкая пауза. Леви снова надолго поджал губы и глядел в пол, а Хава теребила кружево на рукаве платьица.       — Дядюшка… Это не Леви виноват, это я… Я его подговорила их нарисовать, я хотела… Я хотела, чтобы все увидели! Чтобы не смели нас обижать! Я просто…       Резким взмахом руки раввин прервал девочку. Поднялся с кресла напротив них, подошел к шкафу и, порывшись там с минуту, вернулся с вырезкой из газеты, сжатой в руке.       — Покажи мне альбом Леви.       Хава вздохнула и послушно протянула рисунки Эшелю. Пролистав пару страниц и увидев свиней, демонов и псов в форме, он укоризненно покачал головой. Его улыбка стала напряжённее и неестественнее, и тот развернул альбом к детям, положив рядом клочок бумаги. Оттуда на них смотрел мужчина.       Маленькие въедливые глаза, кудрявые волосы, неопрятная борода и длинный, огромный горбатый нос заставили их невольно отпрянуть от отвращения. Мужчина с карикатуры держал в руках большой мешок с деньгами, а на его лице красовалась жадная ухмылка.       — Вот как выглядят ваши старания, — заключил Эшель, указав пальцем на эту вырезку. — Вот что это такое.       — Дядюшка… — несмело подала голос Хава и попыталась закусить губу. — Кто это?       — Это я, Хави. Это я, ты, Леви и Сара. Это еврей.       — Но ты же совсем не так выглядишь! Ты не такой! — Хава поспешила возразить, гневно глядя на изображение. — Евреи не такие! Это неправда!       — Тем, кто рисовал их так, было плевать. Они клеймили и вешали ярлыки так, как считали нужным, — вздохнул Шейнерман и перевёл внимание на рисунки Леви. — Ты же, Леви, поступил именно так. Вы вдвоем.       — Нет! — воскликнула девочка и сжала кулачок.       — Ты поступила так же, когда объявила того мужчину «наци».       Голос Эшеля стал более нагнетающим и потерял прежнюю текучесть. Улыбка перерастала в сжатые в нитку губы, он всё больше повышал тон. Хавочка протестовала в ответ, но, когда тот поднялся, плюхнулась обратно на стул. В её глазах стояли слёзы.       — Я… Дядюшка, я не наци! Я не такая, не такая! Я не хотела, как они!       Девочка сорвалась на крик, всхлипывая и дрожа.       — Почему им можно было, а мне нельзя? Почему тогда все молчали, а на меня кричат? Почему ты позволил к себе такое, а я не могу отомстить?!       — Хави…       — Почему мы, дядя? Почему мы?! — слёзы брызнули у нее из глаз. Она сжала в кулачках край юбки и горько разрыдалась от раздиравшей её несправедливости.       Леви тут же потянулся к сестре, чтобы погладить её по плечу, да и сам Шейнерман не смог больше быть строгим к маленькой племяннице. Он поспешил к ней, подхватил на руки и усадил бедняжку к себе на колени, подзывая своего ученика.       — Прости меня, Хави, — сокрушенно ответил мужчина, запустив пальцы в каштановые кудряшки. — Я знаю, что вы с Леви не хотели ничего плохого. Но ты… Ты должна знать, что не всё можно решить местью. Когда-то некоторые люди жили в этой мести. Они грезили о ней каждый день, именно месть словно давала им право совершать плохие поступки. Они не видели ничего дальше этой мести, она заволокла разум многим, управляла каждым их шагом. Месть привлекательна, но обманчива, потому что из-за неё и нарисовали нас с тобой такими. В попытке отомстить они пошли на то, чтобы клеймить невиновных.       — Но я же… Я же за дело!       — Ты права, — отвечал раввин. — Но нельзя бороться с врагом тем же методом, который ты ненавидишь. Ты движешься в попытке доказать свою правоту тем, кто не заслуживает никаких разговоров с тобой.       — А я докажу! Я буду… им назло!       — Нет, Хава. Иначе ты сгоришь в этом желании. Сгоришь в страсти, в ненависти. Звезда, сияющая назло, ослепляет незнающих, и не увидят они света её. А тихий, тёплый свет в небесной вышине цепляет взор. Сильнее всего тот свет, которого достаточно издали, чтобы согреть всех на этой земле. Не будь, как тысячи этих солнц. Будь звездой. Звездой, что повергнет Солнце.