Глава 2 – Порог

Будильник зазвенел ровно в 6:00. Мейко открыла глаза через секунду после первого сигнала, так было всегда, она просыпалась будто кто-то нажал на кнопку. Ни тягучей дрёмы, ни борьбы с одеялом. Комната встретила её привычной безупречностью. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды с лимоном, шторы открыты для лучшего пробуждения, а сквозь окно входил свежий весенний воздух. Она умылась ледяной водой, сделала массаж лица, чтобы снять припухлость с глаз и аккуратно заколола волосы. Форма: стерильно белая рубашка и чёрные классические брюки. За завтраком отец не появился. Служанка сообщила, что он уехал на рассвете. «Отличное утро», – подумала Кагами, отрезая крошечный кусочек омлета. Она жевала механически, почти не чувствуя вкуса. Её мысли были там, в университете, в секционном зале, где её ждал очередной раунд борьбы со страхом. Машина ждала у ворот. Чёрный Mercedes с затемнёнными стёклами, тихий, но хищный. Шофёр открыл дверь, Мейко скользнула на заднее сиденье, поправила блузку и уставилась в окно. Город просыпался. Токио за стеклом был серым, влажным после ночного дождя, люди спешили по своим делам, не глядя друг на друга. Девушка чувствовала себя запертой в аквариуме. Она видела этот мир, но не была его частью. Достала из сумки атлас. Открыла на странице с грудной клеткой. Пальцы пробежались по очертаниям рёбер, межрёберных мышц. За последнюю неделю она успела многое. Вечерние занятия с Хайтани стали её личным адом и прорывом одновременно. Он не давал поблажек, заставлял рисовать на своей руке снова и снова, показывал мышцы на её руке, объясняя разницу строения. На этой неделе у них начинается грудная клетка, от чего было… неловко. Она закрыла атлас и посмотрела в окно. В отражении стекла мелькнуло её лицо – бледное, безупречное, без единой эмоции. Кукла. Она привыкла к этому слову. Но сегодня оно почему-то кольнуло. «Кого ты обманываешь?» – подумала она и сама не поняла, к чему это. — Одзё-сама, мы подъехали. Мейко подняла голову. Токийский университет возвышался перед ней красно-коричневой громадой, величественной и старой. Она спрятала атлас в сумку и вышла из машины. «Сегодня будет лучше, чем вчера, – подумала она про себя, — Должно быть лучше». Холл Ясуда встретил её привычным гулом. Запах дезинфектора, смешанный с ароматом дешёвого кофе из автомата, эхом разносившиеся шаги по кафельному полу, торопливые студенты, пролистывающие конспекты на ходу. Кагами любила этот хаос, в нём было что-то живое. То, чего не хватало в её доме. Единственное, что поначалу смущало, это шёпот. Тихий, почти неуловимый, но со временем она привыкла его слышать. «Кагами» – слышалось за спиной. Кто-то произносил это с завистью, кто-то с неприязнью, кто-то с благоговением. Сама Мейко считала свою фамилию тяжёлым грузом, который она вынуждена тащить за собой. Она направилась в здание №2 медицинского факультета, к аудитории 204, где должна была проходить лекция. Мимо неё пробегали другие студенты, некоторые кивали, другие отводили взгляд. У двери аудитории её уже ждали. — Мейко-сан! К ней подбежала девушка с короткой стрижкой и круглыми очками в розовой оправе. Араки Хината. Чуть ли не единственная, кто с самого начала не боялся подходить к Кагами без особого повода. — Доброе утро, – Мейко позволила уголкам губ чуть-чуть приподняться. — Ты вчера не отвечала на сообщения, – Хината шла рядом, заглядывая ей в лицо,— Всё нормально? — Всё хорошо. Готовилась. — К практике? — К практике, – кивнула Кагами. Араки хотела спросить что-то ещё, но в этот момент из-за угла показалась высокая фигура в мятом халате. — О, Кагами. Живая, – лениво протянул Ито Синдзи, подходя ближе, — А я думал, тебя заперли в доме после прошлой практики. — Синдзи-кун! – возмутилась Хината. Мейко смотрела на него в упор. В глазах была пустота, но на губах красовалась чересчур вежливая улыбка. — Ито-сан, если твой голос на устном экзамене дрожит так же, как твоя уверенность сейчас, боюсь, тебе стоит пересмотреть выбор специализации. Глаза Синдзи сузились. — Ого, у нашей куклы появился голос. Интересно, кто тебя перепрошил? Мейко почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Не боль. Не гнев. Просто… вибрация. Словно где-то глубоко, под слоем льда, что-то шевельнулось. — Синдзи! В коридор влетела запыхавшаяся Накамура Юки. Вечно она просыпает. Сегодня из её сумки торчали конспекты, пустой стаканчик от кофе и скомканный бумажный пакет. Волосы были собраны в небрежный хвост, халат расстёгнут, под ним рубашка с пятном, скорее всего, от того самого утреннего кофе. — Доброе утро. Опять ссоритесь? – она переводила взгляд с одного на другую, тяжело дыша, — У нас лекции, а потом практика. Нельзя просто… не быть мудаками хотя бы до обеда? — У неё спроси, – Ито кивнул в сторону Кагами, — Это она начала. Мейко лишь невинно улыбнулась и пошла в аудиторию… *** Лекция тянулась бесконечно. Доцент Танака монотонно вещал о топографии грудной клетки, его голос убаюкивал и даже Мейко с трудом удерживала внимание. Она механически записывала каждое слово, но мысли были далеко. Она вспомнила вечер пятницы. Риндо сидел за столом рядом с ней, она водила маркером по его плечу, но теперь он заставлял объяснять каждое движение. Когда он уже собрался уходить, вдруг обернулся и сказал: — Со следующей недели начинаем грудную клетку. Она тогда замерла. — Есть проблемы? – он поднял бровь. — Нет, – ответила Кагами слишком быстро. Он усмехнулся. Усмешка была странной, почти злой. — Кагами, трупу всё равно. А живому человеку, тем более, если от этого зависит его жизнь. Запомни. Она запомнила. Но неловкость никуда не делась. — …поэтому при повреждении межрёберных нервов возникает опоясывающая боль… Мейко вынырнула из воспоминаний. Посмотрела на записи и растерялась. На полях, между строчками о нервных корешках, её рука вывела слово «порог». Она быстро зачеркнула набросок и продолжила писать, но щёки слегка покраснели. — Ты чего покраснела? – прошептала Хината. — Жарко, – соврала Мейко, переворачивая страницу. *** Вторая лекция прошла быстрее. Или Мейко научилась отключаться от монотонного голоса, выхватывая только нужное. Она записывала основные тезисы, отметила вопросы, которые хотела прояснить позже, и закрыла тетрадь ровно в тот момент, когда прозвенел звонок. — Мейко, идём обедать? – Хината встала напротив неё с термосом в руках. — Да. Они вошли в помещение второй столовой. Внутри уже была толпа студентов, но очередь двигалась быстро. Мейко взяла рис с рыбой и зелёный чай. Хината – суп и какой-то десерт в розовой упаковке. — Ты мало ешь, – заметила Араки, когда они наконец нашли свободный столик и сели. — Не голодна. — Практика длится четыре часа, а потом сразу в клуб. — Знаю. Хината вздохнула, но спорить не стала. Юки появилась через десять минут с подносом, на котором лежали три булочки и большой стакан кофе со льдом. — Успела, – выдохнула она, приземляясь на стул, — Думала, просплю обед. — Ты проспала половину первой лекции, – заметила Хината. — Но не всю же, – Юки откусила половину булочки за раз, — К тому же, ничего нового там не было. Я конспекты с прошлого года нашла в библиотеке. Дословно. — И ты поэтому спишь? – спросила Мейко. — Я сплю, потому что практика высасывает из меня все силы, – парировала Накамура, — А Танака просто не даёт повода проснуться. Хината хихикнула, прикрывая рот ладонью. Кагами смотрела в окно. Внутренний двор университета был залит бледным весенним светом. На скамейках сидели студенты, кто-то допивал очередной стакан кофе, кто-то листал конспекты, кто-то просто болтал, запрокинув голову к небу. Обычная жизнь. Та, в которой у Мейко не было места. — Мейко-сан, – Хината осторожно коснулась её руки, — Ты где? — Здесь, – ответила она, возвращаясь взглядом к одногрупницам. — Ты сегодня какая-то… – Юки замялась, подбирая слово. — Какая? — Сосредоточенная. Даже больше, чем обычно. Мейко сделала глоток чая. — У меня вечером занятие с Хайтани-саном. Хината и Юки переглянулись. — И как оно? – спросила Накамура, — Как по мне, он жуткий. — Он требовательный, – поправила Мейко, — Но его методы работают. — Он тебя не запугивает? – Хината говорила тихо, будто боялась, что их могут подслушать, — Сенпаи всякое рассказывают. — Нет, – сказала она. В голове пронеслись урывки воспоминаний – его голос, его холодные глаза, его пальцы, поправляющие её руку, — Не запугивает. Юки хмыкнула. — Странно. Говорят, иначе он не умеет. — Может, просто не все умеют слушать, – ответила Кагами. Девушки замолчали. Хината удивлённо смотрела на неё. Юки отложила вторую булочку и внимательно посмотрела на подругу. — Ты изменилась, – сказала она. — За неделю? — Да. Мейко не ответила. Допила чай, поставила стакан на поднос и поднялась. — Идём. Скоро практика. — Ты даже поесть нормально не успела, – возмутилась Хината. — Успею вечером. Они вышли из столовой. На улице было шумно, студенты расходились по аудиториям, смеялись, спорили, перелистывали конспекты в последний раз перед занятием. *** У дверей раздевалки их уже ждал переодетый Ито. — Все здесь? – спросила Мейко, открывая дверь. — Накамото ещё нет, – ответил Ито, косясь на часы на стене. — Опять опоздает, будет сама объясняться с доцентом. Она прошла внутрь, привычным движением открывая свой шкафчик. Ткань рубашки и штанов была жёсткой, накрахмаленной, пахла порошком с лёгкой ноткой формалина. Поверх – резиновый фартук, плотный, до середины голени. Перчатки, сразу две пары, она натянула их в последнюю очередь. Рядом возилась Хината, путаясь в завязках фартука. — Давай помогу. Мейко затянула узел на спине подруги, двигаясь быстро и точно. — Спасибо, – выдохнула Араки, — Вечные проблемы с ним. — Привыкнешь. Юки уже была готова и стояла у двери, прислонившись к косяку, пока девушки переобувались. — Накамото пришла, – сообщила она, — Только что влетела внизу. Через минуту в раздевалку вбежала запыхавшаяся Рина Накамото – высокая девушка с длинными волосами, которые сегодня забыла собрать. Она торопливо стягивала с себя халат, пуговицы на котором застегнула криво. — Простите, задержалась в библиотеке… — Быстрее, – бросила Мейко, даже не обернувшись. Рина кивнула и принялась переодеваться с удвоенной скоростью. Они вышли из раздевалки и построились в коридоре перед дверью в секционный зал. Здесь стоял приглушённый гул голосов. Студентов было много – весь поток, сто двадцать человек, разбитые по двадцати четырём столам. Мейко встала рядом с Хинатой. Синдзи оказался слева, Юки – справа. Рина замыкала пятёрку, всё ещё поправляя непослушные волосы, которые наконец собрала в пучок. — Кто сегодня будет первым? – шёпотом спросила Хината. — Неважно, – ответила Кагами, — Главное – сделать правильно. — Ты всегда так говоришь. — Потому что так нужно. Дверь секционного зала открылась. На пороге появился профессор – мужчина лет пятидесяти с жёстким, выбритым лицом и цепким взглядом. За его спиной виднелись доценты и ассистенты, выходящие из лаборантской, среди которых Мейко сразу увидела Риндо. Он шёл последним, руки в карманах халата, лицо равнодушное, будто происходящее его не касалось. — В зал, – коротко бросил профессор. Студенты начали заходить группами, по очереди. Мейко двинулась со своими, чувствуя, как внутри привычно сжимается всё. Не страх, скорее ожидание предстоящей работы. Они подошли к своему столу, седьмому, у окна. Тело было накрыто пропитанной консервантом тканью. Рядом на столике лежали инструменты: скальпели, зажимы, пинцеты, крючки для оттягивания тканей, ножницы. Всё разложено в идеальном порядке. Студенты встали полукругом у своих столов. В зале наступила тишина, лишь вытяжки по всему помещению монотонно гудели. Профессор вышел на середину зала, к центральному столу. Трое доцентов встали позади него, ассистенты разошлись по своим рядам. — Добрый день, – сказал он громко, его голос разнёсся под высокими потолками, — Сегодня вы начинаете работу с грудной клеткой. Он сделал паузу. — Как обычно, сначала небольшой поклон. Мейко опустила голову, сложив руки перед собой. В зале стало тихо. Три секунды. Пять. Десять. Она думала о человеке, который лежал перед ней. Неизвестном мужчине, который когда-то смеялся, пил чай, любил. Который принял решение отдать своё тело науке. Она не знала его имени, но чувствовала ответственность. — Поднимите головы, – голос профессора вернул её в реальность, — Сегодня план следующий: верхний разрез от incisura jugularis* до processus xiphoideus*. После вскрытия грудной клетки – выделение mm. intercostales externi*, intercostales interni*, intercostales intimi*. Он оглядел зал. — Время – четыре часа. Приступайте. Доценты разошлись по залу, профессор направился в стеклянную лабораторную. Хината повернулась к группе. — Кто сегодня скальпель? — Я, – сказала Мейко. Все посмотрели на неё. Синдзи удивлённо поднял бровь. Рина испуганно моргнула. Юки просто кивнула. — Ты уверена? – спросила Хината. — Абсолютно. Хината помолчала секунду, а потом одобрительно кивнула. — Хорошо, тогда я с атласом. Синдзи – зажимы. Накамура – фонарь и крючки. Накамото – второй зажим и контроль инструментов. Все кивнули. Мейко натянула дополнительную пару перчаток. Вдохнула. Выдохнула. Хината открыла атлас на странице с грудной клеткой, положила его на подставку у изголовья стола. — Мейко, готова? — Да. Кагами взяла скальпель. Лёгкий, с тонким лезвием. Привычный вес в руке. Пальцы слегка начали дрожать, когда она сняла скрывающую тело ткань. Мужчина средних лет. Кожа после фиксации приобрела сероватый оттенок, поначалу Мейко его ненавидела. Сейчас он был просто фактом. Рабочей реальностью. Она приставила скальпель к яремной вырезке – углублению у основания шеи. — Верхняя точка, – сказала она вслух, фиксируя в голове ориентир, — Веду разрез до processus xiphoideus. — Всё верно, – подтвердила Хината, водя пальцем по атласу, — По срединной линии. Глубина до фасции. Мейко сделала первый разрез. Скальпель шёл ровно, пальцы почти не дрожали. — Чисто, – тихо сказала Юки. Кагами не ответила, она боялась отвлечься. Боялась, что в любой момент рука дрогнет и разрез уйдёт в сторону. — Теперь нужно развести края раны, – сказала Хината, заглядывая в атлас, — Синдзи. Ито взял зажимы. Мейко отошла на шаг, разминая пальцы. Сжала в кулак, потом разжала, чтобы унять дрожь. — Всё нормально? – спросила Араки. — Да, – ответила девушка, снова взяв скальпель. Они работали молча. Мейко вскрывала фасцию, отделяя её от мышечного слоя. Всё шло ровно, но она чувствовала, что слишком напряжена. Каждое движение давалось с трудом, будто руки наливались свинцом. — Медленнее, – раздалось за спиной. Кагами вздрогнула. Риндо стоял в шаге от неё. Она не слышала, как он подошёл. Пальцы замерли. — Вы торопитесь, – сказал он, — Фасция идёт по волокнам. Чувствуйте её. Мейко кивнула, не поднимая головы. Она боялась поднять глаза, зная, что если встретится с ним взглядом, руки начнут дрожать сильнее. Она продолжила. Медленнее. Плёнка поддавалась плавно. — Уже лучше, – сказал он. Хайтани не ушёл. Стоял рядом, наблюдая. Кагами чувствовала его взгляд на своих пальцах, на каждом движении. Страх ошибиться снова окутал её. «Не смей. Не смей ошибаться», – кричало внутри неё. Она вела скальпель, стараясь не дышать. — Остановитесь. Она опять замерла. Риндо наклонился, рассматривая её работу. Она чувствовала его запах – табак и горький парфюм. Сердце колотилось где-то в горле. — Здесь, – он указал пальцем, не касаясь, — Вы отклонились. Мейко посмотрела. Действительно, линия ушла на миллиметр. Она не заметила. Пальцы перестали слушаться, дрожь усилилась. Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Исправила направление разреза. — Хорошо, – сказал Риндо и отошёл. — Мейко, ты как? – тихо спросила Хината. — Нормально. — Руки дрожат. — Пройдёт. Она снова сжала пальцы, разжала. Встряхнула кистями. — Работаем. Ассистент, закреплённый за их рядом столов, подошёл дважды. В первый раз, когда они закончили с фасцией. Молча осмотрел, кивнул, ушёл. Во второй, когда Мейко приступила к выделению внутренних межрёберных мышц. Поправил направление зажима в руках Синдзи, бросил короткое «ровнее» и двинулся дальше. Вокруг работали другие группы – звон металла, приглушённые голоса, шарканье подошв по кафелю. С каждым часом усталость накапливалась, спина ныла, глаза слезились от яркого света и испарений формалина. Пальцы начали неметь, но она продолжала вести скальпель вдоль межрёберных мышц, отделяя их от кости, стараясь не задеть сосуды. К третьему часу руки опять начали дрожать. Мейко остановилась, опустила скальпель, еле разогнув руку в локте. Хината молча протянула ей салфетку вытереть пот со лба. Кагами кивнула, вытерлась и вернулась к работе. Она выделила три межреберья, когда заметила, что четвёртое идёт тяжелее. Мышца была плотнее, скальпель увязал, приходилось прилагать больше усилий. Она замедлилась, стараясь чувствовать каждое движение, но напряжение росло. К концу она закончила с межрёберными мышцами. Отложила скальпель и отошла на шаг. Плечи горели, пальцы не слушались. Посмотрела на свою работу – чисто, но не идеально. — Убираем, – сказала она. Они работали быстро, привычно. Инструменты в дизраствор, перчатки в контейнеры. Синдзи протёр стол, Юки сложила крючки и зажимы. Рина молча собирала использованные салфетки. В зале становилось тише, другие группы тоже заканчивали. Через полчаса, когда уборка подходила к концу, доценты начали обход. Мейко видела, как они двигаются между столами – трое мужчин в белых халатах, с блокнотами в руках. Останавливаются у каждого стола, рассматривают работу, задают вопросы. Студенты отвечают, кто-то уверенно, кто-то запинаясь. Доценты делают пометки, переходят к следующим. Риндо подошёл к их столу. Его лицо было равнодушным, взгляд скользнул по группе, задержался на Мейко, потом опустился на работу. Он наклонился, рассматривая. Медленно, внимательно. — Разрез выполнен чисто, – сказал он, делая пометку, — Фасция не повреждена. Межреберья: три первых – удовлетворительно, четвёртое – хуже. Он поднял глаза на Мейко. — На четвёртом межреберье вы отклонились кверху. На сколько? — На три миллиметра. — Почему? — Мышца плотнее. Я устала, рука потеряла точность. Он сделал ещё одну пометку, кивнул, продолжил опрашивать их группу и двинулся дальше. *** Раздевалка была забита студентами, но вокруг царила тишина. Все ужасно устали за четыре часа практического занятия. Жёсткая ткань рубашек, пропитанных формалином, сменялась на мягкую, хлопковую. Мейко смыла с рук остатки дезинфектора, долго тёрла пальцы, но запах всё равно въелся в кожу. Она взглянула в зеркало над раковиной. Бледное лицо, уставшие глаза, следы от резиновых перчаток на запястьях. Мейко провела пальцами по ключице, сама не зная зачем. Кость под кожей острая, чужая. Она отдёрнула руку. «Что ты делаешь?» – спросила она себя. Ответа не было. — Мейко-сан, ты как? – Хината остановилась у двери. — Нормально, – ответила она, всё ещё глядя в зеркало. В коридоре было пусто. Где-то вдалеке хлопнула дверь, раздались шаги и затихли. — Я испугалась, когда он подошёл. Ты выглядела так, будто сейчас упадёшь. Мейко не ответила. — Но ты молодец, всё исправила, – продолжила подруга. — Это моя работа. — Твоя работа – лечить людей, а не трястись над каждым миллиметром. — Каждый миллиметр – это чья-то жизнь. Я не имею права ошибаться. — Но ты же ошибаешься. Как и все мы. — Ошибаюсь. Поэтому буду работать, пока не перестану. Араки вздохнула, но замолчала. *** После клуба. В коридоре было пусто. Студенты расходились по домам, задерживаясь у кофейных автоматов. Мейко промчалась мимо, не глядя по сторонам. У главного входа её ждала машина. Шофёр открыл дверь, она скользнула на заднее сиденье. В салоне витал привычный запах кожи и чистоты. Кагами откинулась на спинку, закрыла глаза. Машина тронулась. Город за окном плыл мимо – огни, люди, жизнь, к которой она не имела отношения. Она думала о сегодняшней практике. О четвёртом межреберье. О трёх миллиметрах, которые отделяли её от идеала. О его голосе: «Чувствуйте её». О его запахе, который она запомнила слишком хорошо. «Вечером он придёт», – напомнила она себе. Сердце ускорилось. Она прижала руку к груди, чувствуя частые толчки. — Усталость – не оправдание, – сказала она вслух, но голос прозвучал неуверенно. Когда машина въехала в ворота особняка, девушка выпрямилась, поправила воротник рубашки, одёрнула брюки. Служанка открыла дверь, она вошла в холл. — Отец ещё не возвращался? – спросила Кагами. — Нет, одзё-сама, – ответила служанка, — Звонил, говорил, что вернётся поздно. Мейко кивнула, холодок облегчения скользнул под рёбрами. Она поднялась к себе, сняла рубашку, брюки, аккуратно повесила их на плечики. Бельё отправилось в корзину для стирки. В душе она пустила воду – горячую, почти обжигающую. Стояла под струями, смывая с себя день. Формалин, усталость, напряжение. Потом сделала воду ледяной, как учили с детства. Кожа покрылась мурашками, дыхание перехватило, хотелось сжаться в комок, но она стояла, не двигаясь, пока тело не привыкло. Выключила душ, насухо вытерлась, нанесла крем, расчесала волосы. Кукла отражалась в зеркале – никаких следов усталости и изъянов. Она смотрела на себя. Провела пальцами по ключице – так же, как в раздевалке. Кость под кожей. Всё та же, ничего не изменилось. Но сейчас это прикосновение показалось ей… более настоящим. Она убрала руку. Оделась в домашнее: тёмные широкие брюки, простая белая блуза с длинным рукавом, застёгнутая на все пуговицы. После ужина Кагами вновь вернулась в комнату. Села за стол, открыла атлас на странице с грудной клеткой. Закрыла глаза, восстанавливая в памяти сегодняшнюю работу. Первое, второе, третье межреберье – чисто. Четвёртое – мышца плотнее, рука устала, скальпель ушёл вверх. Она открыла глаза, перелистнула страницу. Глубже – внутригрудная фасция, плевра. Завтра они пойдут дальше. Она должна быть готова. В комнате было тихо, лишь настенные часы отсчитывали секунды. Мейко сидела неподвижно, атлас раскрыт, но страниц не видно. Она ждала. В голове крутилось слово «порог». Она так и не поняла, зачем написала его на полях. *** Ровно в двадцать один раздался стук. — Войдите, – сказала она, выпрямляясь. Дверь открылась, Риндо вошёл не торопясь, будто время работало на него. Оглядел комнату. Идеально застеленная кровать, стопка тетрадей, открытый атлас. Всё на своих местах. Ничего лишнего. Закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок. В университете он был доцентом. Здесь, в её комнате, маска равнодушия сползла, обнажая что-то другое. Мейко не знала, пугаться ей или радоваться. Кагами сидела ровно, сложив руки на коленях. На лице, как всегда, безупречная улыбка. Хайтани подошёл к стулу, стоящему у её стола, и отодвинул его в сторону, почти к стене. Сел. — Встань, – скомандовал он. Она встала, сделала шаг. Остановилась. Этого было недостаточно. — Ближе. Шагнула ещё раз. Теперь её колени почти касались его. Слишком близко. Слишком тепло. В нос ударил привычный запах – парфюм и табак. Внутри от чего-то всё сжималось. — Маркера не будет, – сказал он, — Будешь чувствовать. Она посмотрела на его грудь. Чёрная водолазка обтягивала тело, мягкая, тонкая, почти как вторая кожа. Под ней угадывались мышцы, рёбра, грудина. Она видела, как поднимается и опускается его грудная клетка при дыхании. Ровно, спокойно. У неё чаще. — Хайтани-сан. — Что? — Это… – она запнулась, подбирая слово, — Неловко. Он усмехнулся. Уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными. Та же усмешка, от которой по спине бежал холодок. Или жар. Она не могла отличить. — Ты сегодня резала труп. Скальпелем. Грудную клетку. А теперь стесняешься прикоснуться к живому человеку? — Это другое… — Чем? — Труп – это материал. А вы – живой. — И что? — Я чувствую вас. Слова вырвались сами. Она не успела подумать. Он поднял бровь. — В этом и смысл. Чувствовать живое тело. Иначе зачем это всё? Она не ответила. Стояла, сжав пальцы в кулаки. Ногти впивались в ладони, но боли она не чувствовала. Он не торопил. Ждал. — Я не могу, – сказала она наконец. — Можешь. — Не могу. — Почему? — Потому что вы – мой преподаватель. Это… неправильно. Он смотрел. Долго. Она чувствовала, как время течёт сквозь пальцы, как каждая секунда становится тяжелее предыдущей. — В операционной нет слова «неправильно», – сказал он тихо, — Ты будешь трогать людей. Живых. Голых. Кровоточащих. Если будешь долго думать пациент умрёт. Кагами не отреагировала. Всё так же стояла, уставившись в его грудь, наблюдая за его дыханием. Вдох. Выдох. — Ты боишься меня? – спросил он. — Нет. — Боишься себя? Она подняла голову. Встретила его взгляд. Холодный, серый, требовательный. — Да, – ответила Мейко. — Тогда борись с этим. Она сделала глубокий вдох. Воздух пах им. Выдохнула, шагнула ещё ближе, оказалась зажата между его ног. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Рука дрожала, когда она поднимала её, мелко, противно. — Держи в голове, что это обучение, – сказал он. Она опустила руку ему на плечо. Под пальцами – мышцы, плотные, упругие. Кость. Живое тело. — Ключица, – голос сел, пришлось повторить, — Ключица. Начинается от грудины, идёт к плечевому отростку. Она вела пальцами по ключице – от центра к краю. Медленно, будто боясь обжечься. Риндо молчал. Мейко чувствовала его дыхание на щеке. Сжала губы, чтобы не выдать дрожь. — Яремная вырезка, – она коснулась углубления у основания шеи, — Здесь начинала. — Дальше. — Грудина. Рукоятка. Тело, – она двигала рукой вниз, — Мечевидный отросток. Здесь заканчивала. Она начала медленно вести пальцами по рёбрам. Считала. Запоминала. Первое. Второе. Третье. Четвёртое. На нём замерла. — Здесь, – сказала она, — Я должна была чувствовать это сегодня. Не почувствовала. — Потому что боялась непонятно чего. — Вас. Он промолчал. Она продолжила. Пятое, шестое. Каждое было чуть длиннее предыдущего, уходило вбок, к спине. Кагами чувствовала их изгиб, плотность, то, как они соединялись с грудиной хрящами – мягче, чем кость, но всё ещё твёрдыми. Её пальцы двигались медленно, почти благоговейно, будто она читала невидимую карту, выгравированную на его теле. — Седьмое, – её голос стал тише, — Восьмое. Здесь начинаются ложные рёбра, они крепятся не к грудине, а к хрящу вышерасположенного ребра. Риндо дышал ровно, по крайней мере, ей так казалось. Но каждый выдох она чувствовала на своей щеке, от чего по спине непрерывно бежали мурашки, которых она не могла контролировать. Мейко ненавидела себя за то, что её тело предавало её, выдавало то, чего она даже не хотела признавать. — Девятое, – она скользнула пальцами ниже, туда, где рёбра постепенно теряли чёткую очерченность, уходя в мягкие ткани живота, — Десятое. Рёберная дуга. Она обвела пальцами край рёберной дуги – медленно, почти невесомо, как учат на пальпации. — Одиннадцатое, – её голос дрогнул, когда она добралась до свободных рёбер. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пульс отдаётся в висках, как кончики пальцев горят от напряжения, — Одиннадцатое ребро. Двенадцатое. Колеблющиеся рёбра. Не крепятся к грудине… заканчиваются свободно в мышцах спины. Она коснулась кончика двенадцатого ребра, там, где кость исчезала в мягких тканях, где кожа становилась тоньше, а под ней пульсировали сосуды. Это было так непохоже на серые, безмолвные тела в секционном зале, что у неё кружилась голова. — Хайтани-сан, – прошептала она, не убирая руки. — Мм? – его голос был низким, ей показалось, что в нём появилось что-то новое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Вы… вы дышите чаще, чем в начале. Она не врала. В начале, когда она только положила руки на его плечи, его грудная клетка поднималась и опускалась с механической размеренностью. Теперь ритм сбился. Вдохи стали глубже, выдохи короче. Или ей только казалось, что он не может их контролировать? — Следишь за моим дыханием вместо того, чтобы думать об анатомии? — Я не могу его игнорировать. — Тогда используй его, – сказал он. Она подняла глаза. И пожалела об этом. Потому что его лицо было слишком близко. Она отвела взгляд, посмотрела на свою руку – тонкую, бледную, лежащую на его груди. Ткань водолазки под её пальцами казалась живой, она двигалась в такт его дыханию, натягивалась и расслаблялась. — Дыхание – это движение грудной клетки, – сказал он тихо, — Рёбра поднимаются, опускаются. Межрёберные мышцы сокращаются. Плевра скользит. Сейчас ты можешь это чувствовать. Она закрыла глаза. Так было легче. В темноте исчезали лишние детали, его лицо, глаза, губы. Оставались только ощущения. Тёплая ткань под пальцами. Ритмичное движение рёбер. Лёгкая пульсация там, глубоко, под мышцами. — Вдох – наружные межрёберные сокращаются, поднимают рёбра, – она говорила, как на экзамене, но голос почему-то стал ниже, — Выдох – внутренние сокращаются, опускают. — Где сейчас твои пальцы? — На двенадцатом ребре. Слева. — Что чувствуешь под ними? — Ребро. Мышцы. Кожу. — А теперь, – сказал он, и его голос прозвучал откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды, — покажи на себе. Она не сразу поняла, что он сказал. Слова долетали до неё искажёнными, теряли смысл, сталкиваясь с той стеной паники, которая вдруг выросла перед её сознанием. — Что? – переспросила она. Голос прозвучал чужим. — Повтори то же самое. На своём теле. Она уставилась на него. На его серые глаза, на тень щетины на скулах. — Хайтани-сан… — У тебя возникли трудности? Или хочешь, чтобы я сделал это? — Нет. Я сама. Она не колебалась. Колебания были проявлением слабости, а слабость она не могла себе позволить. Но когда она поднесла руку к собственной ключице, пальцы дрогнули. Она почти никогда не касалась себя в целях обучения. Не потому, что боялась или стеснялась – просто не было привычки. Тело было инструментом. Средством передвижения для головы, которая решала задачи. Её учили ухаживать за ним – массажи, кремы, правильная осанка. Но не учили чувствовать. Чувствовать было лишним. Она коснулась ключицы. Кость под кожей – острая, сухая. Чужая. Как будто это было не её тело. Она замерла на секунду, пытаясь понять, что она чувствует на самом деле. Тепло собственной руки. Лёгкое давление. И больше ничего. Ни пульсации, ни особой чувствительности. Просто кость. «Странно, – подумала она, — Его я чувствую лучше, чем себя». Она провела пальцами по грудине. Первое ребро. Второе. Третье. Всё правильно. Всё по атласу. Но ощущение было такое, будто она трогает муляж в кабинете анатомии. — На себе сложнее, – сказала она наконец. — Почему? Она подумала. Секунду. Две. Три. — Потому что я не чувствую, – сказала она. И добавила тише, — Своё тело я чувствую хуже, чем ваше. Он посмотрел на неё. Долго. В её сторону. Сквозь неё. — Хорошо, – сказал он, — Это честно. Она подняла глаза. Он кивнул. — Продолжай. Она продолжила. Пятое, шестое, седьмое. Пальцы шли ровно, уверенно. Она заставила их слушаться. Заставила себя не думать о том, что это её рёбра, её кожа, её дыхание. Но где-то на девятом ребре её пальцы замедлились сами собой. Она почувствовала, как под её рукой бьётся сердце. Своё сердце. Глухо. Ритмично. Слишком быстро. Она вдруг осознала, что никогда раньше не делала этого. Никогда не искала пульс на собственной грудной клетке. Никогда не задумывалась о том, что её рёбра – не просто кости на схеме, а часть её. Что под ними – лёгкие, которые вдыхают воздух с запахом табака. Что её сердце сейчас колотится так, будто она бежала... — Двенадцатое ребро, – сказала она, касаясь кончика. Голос был ровным, но внутри всё дрожало, — Свободное. Не крепится к грудине. — Сравни, – сказал он. Она положила руки на его грудную клетку. Разница была очевидной – шире, массивнее, жёстче. Потом снова на себя. Туда-обратно. Она работала быстро, чётко, без лишних движений. Но каждый раз, возвращаясь к себе, она чувствовала это – странное, почти пугающее осознание: «это я». — У вас рёбра шире, – сказала она, — Межрёберные промежутки уже. Грудина массивнее. Мечевидный отросток длиннее. — Почему? — Потому что вы мужчина. И потому что вы старше. — Правильно, – сказал он, — А теперь закрой глаза. Она закрыла. — Найди четвёртое ребро. Пальцы нашли его плечо, ключицу, яремную вырезку. Грудину. Считала. Первое, второе, третье, четвёртое. — Здесь. — Какое оно? — Плотнее предыдущих. Мышцы вокруг толще. — А под ним? Она нажала. Почувствовала пульсацию. — Сердце, – сказала она. — Что слышишь? Она прислушалась. Глухой, ровный стук. Спокойный. — Ваше сердце. Бьётся ровно. — А у тебя? Она открыла глаза. — Моё сердце бьётся быстрее, – сказала она. Голос не дрогнул, — Сто двадцать, если судить по пульсу на шее. Потому что я устала. И потому что это сложнее, чем резать труп. Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. — Достаточно на сегодня, – сказал он, поднимаясь. Она отступила на шаг. Он прошёл к двери, открыл её. — И, Кагами… — Да? — Пульс сто двадцать для уставшего человека – многовато. Он вышел. Дверь закрылась. Она опустилась на стул. Расстегнула верхнюю пуговицу блузы, стало легче дышать. Потом вторую. Третью. В зеркале напротив отражалась девушка, которую она почти не узнавала. Румянец на щеках – не от косметики, от крови. Блеск в глазах – не от линз, от чего-то живого, горячего, почти безумного. Волосы выбились из пучка и падали на лицо. Блуза расстёгнута, под ней тонкое белое бельё, взмокшее от пота. Она смотрела на отражение и пыталась убедить себя в том, что видит куклу. Но куклы не дышат так часто. Не краснеют. Не чувствуют. — Кукла, – прошептала она, но голос дрогнул на втором слоге. В зеркале девушка смотрела на неё. Живая. Напуганная. И почему-то улыбающаяся. *** Incisura jugularis (Яремная вырезка) – углубление в верхней части грудины, расположенное между ключицами. Processus xiphoideus (Мечевидный отросток) – самая нижняя и узкая часть грудины. Mm. intercostales externi (Наружные межрёберные мышцы) – мышцы, отвечающие за поднятие рёбер и вдох. Intercostales interni (Внутренние межрёберные мышцы) – мышцы, расположенные под наружными, участвуют в выдохе. Intercostales intimi (Самые внутренние межрёберные мышцы) – наиболее глубокий слой мышечных волокон между рёбрами.