Глава 3

Хёнджину не требуется много времени, чтобы догнать тебя. Ты идёшь медленно, спотыкаясь о корни и камни, почти вслепую — слёзы застилают глаза. Он обгоняет тебя и подхватывает за плечи ровно в тот момент, когда ты снова оступаешься. Когда ты поднимаешь на него взгляд, Хван притягивает тебя к себе, крепко, почти поднимая над землёй. Его грудь прижимается к твоей, ты чувствуешь, как он делает глубокие вдохи, стараясь восстановить дыхание. Ты и не помнишь, когда в последний раз тебя обнимали вот так — так, что можно просто отпустить напряжение, расслабить каждую мышцу и позволить себе полностью довериться. — Почему он так сильно меня ненавидит? — всхлипываешь ты, уткнувшись лицом в его плечо. — Он… он должен был любить меня. Это неловкий, болезненный срыв — плотина, которую ты так долго держала, наконец не выдерживает. Хёнджин обнимает тебя крепче, молчит, позволяя твоим слезам пропитать его футболку, не даёт тебе осесть, когда кажется, что ноги больше не держат. Ты не хочешь возвращаться на парковку. Ты не хочешь думать о дороге домой. Ты хочешь рухнуть в постель. Ты хочешь вернуться назад — в тот день, когда пришло сообщение о том, что твоя родственная душа найдена. Ты должна была сразу понять, что это не для тебя. Может быть, в глубине души ты и знала. Может быть, те три недели сомнений и откладываний были не нерешительностью, а интуицией, тихо предупреждавшей: всё закончится плохо. Когда слёзы иссякают и в глазах начинает пульсировать тупая, тянущая боль, ты осторожно отстраняешься. Ты жалеешь, что у тебя нет салфеток, когда шмыгаешь носом и поднимаешь воротник рубашки, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. — Прости, — наконец бормочешь ты, не решаясь поднять взгляд, внезапно охваченная стыдом за свою слабость. Хёнджин ничего не отвечает. Ты всё-таки смотришь на него и замечаешь, что он смотрит поверх твоего плеча. Между его бровей залегла напряжённая складка. Минхо. Ты знаешь это ещё до того, как оборачиваешься. Он стоит в нескольких метрах позади вас и выглядит мучительно неловко. На секунду тебе приходит в голову подойти к нему и толкнуть в грязь — как когда тебе было пять, и ты впервые подралась из-за качелей. Это было бы… приятно. Глупо, по-детски, но мысль о том, чтобы стоять над ним, пока он смотрит снизу вверх, почти соблазняет тебя. Почти. Вместо этого ты поворачиваешься к Хёнджину: — Мы можем уехать? — тихо спрашиваешь ты. Он ещё мгновение смотрит поверх твоего плеча, затем переводит взгляд на тебя. — Да. Мы можем уехать. Когда вы видите машину в конце дорожки, Хёнджин останавливается и протягивает тебе ключи. — Я на секунду, — говорит он. Ты наблюдаешь, как он подходит к своему другу. Они стоят слишком далеко, чтобы ты могла расслышать слова, поэтому ты просто садишься на переднее сиденье. На парковке почти никого нет — только одна семья с тремя маленькими детьми. Мальчик бегает по пустой парковке, пока родители собирают его брата и сестру после прогулки. Ты скучаешь по тому времени, когда о тебе так заботились. Ты снова смотришь в сторону тропинки. Минхо стоит, опустив голову, глядя себе под ноги. И вдруг Хёнджин толкает его, прижимая ладони к груди. Минхо явно не ожидает этого. Он отшатывается, на мгновение теряя равновесие, будто вот-вот упадёт в грязь, но удерживается. Он смотрит на Хёнджина потрясённо, словно не верит происходящему. Хёнджин что-то говорит ему — коротко, жёстко — и разворачивается, направляясь обратно к машине. Всё происходит так быстро, что ты не успеваешь осмыслить, как он открывает водительскую дверь и садится за руль. Он молча протягивает руку за ключами. Минхо остаётся там, где его оставили, — руки безвольно свисают по бокам. — Мы что?.. — начинаешь ты. — Мы уезжаем, — отвечает Хёнджин, заводя двигатель. Ты всё же оборачиваешься и смотришь на свою родственную душу, пока его лучший друг уезжает, оставляя его одного искать дорогу домой. И ты невольно представляешь, что почувствовала бы, если бы всё-таки толкнула его в грязь. *** — Что он тебе сказал? — спустя какое-то время спрашивает Хёнджин. Ты замечаешь, что он слишком долго смотрел в зеркало заднего вида после того, как вы тронулись с места, будто всё ещё пытался разглядеть там своего друга — одинокую фигуру, оставшуюся позади. — Это не имеет значения. — Имеет, — мягко, но упрямо отвечает он. А так ли это? Сейчас кажется, что вообще ничего не имеет значения. Ты опустошена — до странной, гулкой пустоты внутри, будто тебе больше никогда ни до чего не будет дела. Ты вздыхаешь, напоминая себе, что это пройдёт. Ты снова станешь собой. Когда-нибудь. — Он тебе не сказал? — спрашиваешь ты. — Я видела, как ты толкнул его. Ты следишь за его руками, когда Хёнджин поправляет хватку на руле. — Он ничего не сказал, — бормочет он. — Ни слова. — Он винит меня в том, что Сана бросила его. Хёнджин хмурится и на секунду поворачивается к тебе, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Это не твоя вина, повторяешь ты про себя. Она бы ушла от него и без тебя — даже если бы ты никогда не подписалась на программу, даже если бы вы вообще не встретились. Всё равно. — Он изменился после её смерти? — осторожно спрашиваешь ты. — Я имею в виду… после того, что случилось с тобой? Ты внимательно следишь за его лицом, выискивая хоть тень напряжения. — Минхо? — уточняет он, бросив на тебя быстрый взгляд. Ты киваешь. Хёнджин ненадолго задумывается, не отрывая глаз от дороги. — Он ненадолго порвал с ней. Просто… закрылся в себе после того, как мы вернулись из Европы. После сегодняшнего ты с трудом можешь представить, что Минхо вообще когда-нибудь хотел её отпустить. Но теперь ты знаешь: он непредсказуем. Теперь ты понимаешь, что от него можно ожидать чего угодно. К нему всегда нужно подходить осторожно — как к зверю, загнанному в угол, готовому напасть в любую секунду. — Примерно тогда же, — продолжает Хёнджин, — ему пришло приглашение в программу. Уведомление. А на следующий день он поехал к ней домой. Я не видел его все выходные. И на этом всё закончилось. Мне понадобилось много времени, чтобы уговорить его зарегистрироваться. Ты знаешь, как это работает. Программа — долгий, многоступенчатый процесс: сначала допуск, потом ожидание, затем годы неопределённости, прежде чем они вообще находят тебе подходящего человека. — Он узнал, что у него есть шанс… найти меня, — тихо говоришь ты. — А потом вернулся к ней? — Да. Ты усмехаешься и отворачиваешься к окну, позволяя пейзажу размываться перед глазами. — Конечно, он так и сделал. *** — Ещё? — спрашиваешь ты, протягивая Хёнджину миску с крупной, спелой клубникой. Он не отвечает. Его взгляд прикован к окну, за которым стеной льёт дождь. После похода он стал бывать у тебя чаще. Мина уехала в медовый месяц, квартира опустела, и ты живёшь здесь одна. Его присутствие заполняет тишину — ненавязчиво, почти осторожно. И в этом есть что-то утешительное. — Джинни? — зовёшь ты. Он вздрагивает и поворачивается. — Что? Ты снова протягиваешь миску. Он берёт одну ягоду, прижимает её губами, и когда заканчивает жевать, улыбается тебе — коротко, но искренне. — Вкусно. — Ага. Я специально встала пораньше, чтобы купить ягод. Он кивает и снова отворачивается к окну, будто разговор на этом исчерпан. Ты вздыхаешь и осторожно ставишь миску на стол. Последние недели он будто не здесь — рассеянный, потускневший. Раньше у него случались плохие дни, но теперь хороших почти не осталось. И ты не можешь избавиться от чувства вины. Это слишком похоже на закономерность, чтобы быть совпадением. Ты уверена: всё началось после вашей ссоры с Минхо. — Не хочешь пойти прогуляться? — Под дождём? — Хёнджин бросает взгляд за окно. Ты киваешь и улыбаешься: — У меня есть зонтики. Он снова смотрит на дождь, потом — на тебя. — Пошли. До ближайшего парка идти совсем недолго. Ливень барабанит по зонтам, заглушая любые попытки разговора. В центре парка вы находите небольшую беседку — наконец-то можно укрыться и опустить руку. Она ноет от напряжения. — Правда ведь приятно пахнет? — спрашиваешь ты, оборачиваясь. Хёнджин сидит на узкой скамейке под навесом. — Дождь? — Ага. Он очищает воздух от загрязнений. Поэтому и пахнет так… свежо, — ты делаешь глубокий вдох. — Это и есть настоящая свежесть. Хёнджин поднимается и встаёт рядом с тобой у края беседки. Он протягивает ладонь под дождь, наблюдая, как капли разбиваются о кожу. — Тебе нравится дождь? — Очень. Я бы хотела, чтобы он шёл каждый день. Он тихо усмехается: — Думаю, ты бы передумала, если бы так и было. Ты пожимаешь плечами. — Возможно. Он молчит, всё ещё держа ладонь под струями воды. — А тебе? — спрашиваешь ты. — Ну… нормально. Нормально? Дождь — одна из немногих вещей, которые всегда делали тебя по-настоящему счастливой. Ты не можешь принять это равнодушное слово. Ты хватаешь его за руку и вытаскиваешь под ливень прежде, чем он успевает среагировать. Хёнджин дёргается, инстинктивно пытаясь вернуться под крышу. — Что ты делаешь?! — кричит он. — Мы же промокнем! — И что? — смеёшься ты. — Это очищение. Ты не отпускаешь его руку, и он, наконец, сдаётся. Хёнджин поднимает свободную ладонь и откидывает мокрые пряди со лба. — Знаешь, вообще-то с этим отлично справляется и душ. — Душ так не пахнет, — возражаешь ты, запрокидывая голову и закрывая глаза. Его рука тёплая в твоей ладони. Когда ты открываешь глаза, он повторяет твой жест, позволяя дождю падать ему на лицо. Ты улыбаешься, разглядывая его. Капля скользит по его шее, и ты машинально тянущейся рукой стираешь её. Почему — ты и сама не знаешь. Это неважно. Вы оба уже насквозь мокрые. Через мгновение он смотрит на тебя. — Ты права, — говорит Хёнджин. Потом улыбается, моргая, стряхивая воду с ресниц. — Дождь и правда классный. *** Мина съезжает через неделю после возвращения из свадебного путешествия. — Ты уверена, что не хочешь пожить у нас какое-то время? — спрашивает она в последний раз, стоя посреди почти пустой квартиры. — Я же говорила, у меня уже есть вариант, — отвечаешь ты с улыбкой. — Со мной всё будет хорошо, правда. У тебя нет квартиры. Зато есть номер в отеле. Но Мина счастлива. Она начинает новую жизнь — с человеком, которого любит больше всего на свете. Ты можешь потерпеть гостиничный номер, если это значит, что она не будет чувствовать вины. Ты слишком долго позволяла ей заботиться о тебе, потому что знала: одной тебе это не по карману. Слишком долго удерживала её рядом. Отель хотя бы ближе к работе. Это единственное утешение. Ты стараешься как можно дольше не говорить об этом Хёнджину, но за последние недели он почти поселился у тебя. И когда ты начинаешь слишком часто отказываться от встреч, он всё-таки спрашивает напрямую. — Мы можем поискать жильё вместе, — предлагает он. — И ты оставишь Минхо? Хёнджин отмахивается, будто речь идёт о чём-то несущественном. — С ним всё будет в порядке. — Со мной тоже, — мягко отвечаешь ты. — Не переживай. — Так не работает, — он усмехается, чуть повышая голос, пародируя тебя. — Нельзя сначала приучить кого-то заботиться о тебе, а потом говорить: «Не беспокойся». Ты улыбаешься. — Учту. Он ловит тебя за запястье, не давая уйти. — Просто… подумай, ладно? Если не хочешь снимать со мной квартиру, поживи у меня. Хотя бы пока не найдёшь что-то своё. Ты вздыхаешь. — Дело не в том, что я не хочу жить с тобой, Джинни. Я и так уже достаточно всё испортила. Я не собираюсь окончательно разрушать вашу дружбу. Он хмурится. — Разрушила? — повторяет он. — Ты её украсила. Ты сжимаешь его руку, позволяя себе поверить в это. Пусть всего на мгновение. — Я хотела попросить тебя об одном одолжении. — М? — Я не могу забрать Луну. Не хочу оставлять её одну, пока я на работе. А в отеле… здесь нельзя держать животных. — Тогда пусть поживёт у нас, — без раздумий говорит он. — Кошки Минхо дружелюбные. Ты запинаешься. — Ты думаешь, он… Я просто… я не уверена… — Он будет не против. — Даже если он меня ненавидит? Хёнджин поджимает губы, нахмурившись. Ты тут же жалеешь о сказанном. — Просто спроси его, ладно? — торопливо добавляешь ты. — Только не дави. И, пожалуйста, не говори ему почему. Скажи, что я временно уехала туда, куда не могу взять её. Этого достаточно. Он кивает. — Хорошо. *** Месяц спустя стук в дверь отрывает тебя от книги. Ты неохотно откладываешь её в сторону и идёшь открывать — и когда распахиваешь дверь гостиничного номера, на пороге оказывается твоя родственная душа. Первое желание — недоверчиво рассмеяться, широко раскрыв рот. Второе — захлопнуть дверь прямо у него перед носом. Ты почти успеваешь, но Минхо ловит дверь ладонью, прижимая её к дереву. — Пожалуйста, — говорит он. — Просто… дай мне возможность сказать. И тут же добавляет, одновременно зля тебя ещё сильнее и лишая возможности отказать: — Ради Хёнджина. Ты тяжело вздыхаешь и отступаешь в сторону, впуская его в тесную комнату, которая стала твоим временным домом за последние два месяца. Закрыв дверь, ты оборачиваешься. Минхо неловко стоит у кровати, окружённой коробками с твоими вещами, словно боится сделать лишний шаг. — Как ты меня нашёл? — Я… эм… спросил Мину, — отвечает он, оглядывая беспорядок. — Хёнджин дал мне её номер, когда вы летали в Париж. — Это он отправил тебя сюда? — уточняешь ты. — Извиняться передо мной? Минхо хмурится и снова смотрит тебе в глаза. — Нет. Он не знает, что я здесь. — Если я спрошу его, он скажет то же самое? — Я не лжец, — в его голосе слышится задетая гордость. — Я тебя не знаю, — холодно отвечаешь ты, скрещивая руки на груди. — Вполне возможно, что и лжец. Минхо устало вздыхает. — Послушай… Я понимаю, что сказал ужасные вещи. — Ты назвал меня заразой, — напоминаешь ты. — А потом обвинил в том, что тебя бросили. Он морщится, будто от физической боли. — Я злился. На неё. За то, что она выбрала не меня. Она нашла… — он осекается, словно слово застряло у него в горле. — Родственную душу, — спокойно заканчиваешь ты. Усталость перевешивает раздражение. — Да, — выдыхает он. — Я был зол, и ты оказалась ближе всех. Я знаю, что это не твоя вина. Ты этого не заслужила. — Да, — соглашаешься ты. — Не заслужила. — Мне жаль. Ты киваешь, не находя слов. Ты не прощаешь его. И он тебе по-прежнему не нравится. Минхо был жесток — осознанно, зло, и успел причинить тебе больше боли, чем кто-либо другой, и сделал это пугающе быстро. — Ты здесь из-за Хёнджина? — наконец спрашиваешь ты, желая покончить с этим разговором. Он не стал бы приезжать сюда только ради извинений. Минхо кивает. — Я не знаю, заметила ли ты… — он запинается. — В смысле, тебе не кажется, что он немного изменился в последнее время? Ты делаешь шаг назад и садишься на край кровати. — В последнее время у него было больше плохих дней, — признаёшь ты, и злость внутри постепенно оседает, превращаясь во что-то тяжёлое, вязкое. Минхо кивает, перекатываясь с пятки на носок. — С тобой ему лучше. Когда он возвращается домой после времени, проведённого с тобой, он выглядит… живее, чем когда уходит. От этой мысли у тебя внутри что-то едва заметно теплеет. Ты не привыкла быть для кого-то настолько важной — ты вообще редко бываешь по-настоящему близка с людьми. — Он говорил, что его беспокоит? — Мы почти не разговариваем. Ты качаешь головой. — Если ты пришёл, чтобы я рассказала тебе, что с ним происходит, — ты ошибся. Я не знаю. А даже если бы знала, не стала бы говорить. Тебе нужно поговорить с ним самому. Минхо поднимает руку, неловко касаясь затылка, избегая твоего взгляда. — Я… я здесь не за этим, — бормочет он так тихо, что тебе приходится напрячь слух. — Тебе… нужно где-то жить. — Очевидно, — сухо отвечаешь ты, обводя взглядом коробки и тесное пространство комнаты. Он смотрит на тебя снизу вверх, и выражение отчаяния в его глазах застаёт тебя врасплох. — Он счастлив с тобой. Если бы ты… переехала к нему, Хёнджину стало бы лучше. Ты недоверчиво усмехаешься. Этот человек называл тебя заразой. Сравнивал с назойливой мухой, кружащей вокруг него и тех, кто ему дорог. — Я не буду жить с тобой. Минхо делает шаг ближе. — Тогда я съеду, — торопливо говорит он. — Найду другую квартиру. — Ты назвал меня заразой. — Пожалуйста… — его голос срывается. — Я не знаю, как ему помочь. Он… он нуждается в тебе. А я… я делаю его несчастным. — Думаю, мы делаем это вместе, — тихо отвечаешь ты. Минхо молчит. Ты тяжело вздыхаешь. — Я не могу заставить тебя уехать. И веришь ты или нет, но ты ему тоже нужен. — Я останусь, — быстро говорит он. — Ты можешь переехать. Я не буду мешать. Ты почти не будешь меня видеть. Луна счастлива у нас. Кошки… они вчетвером так хорошо ладят. — Если бы мы были похожи на них, — грустно улыбаешься ты. Минхо отступает и почти падает на единственный стул в комнате. — Ты правда… веришь во всё это? — спрашивает он, беспомощно махнув рукой. — В родственные души? — уточняешь ты. — Тебе не станет больнее, если ты произнесёшь это вслух. — В родственные души, — повторяет он, и ты едва не смеёшься от того, с каким физическим дискомфортом ему даётся это словосочетание. — Ты правда веришь, что это реально? Ты пожимаешь плечами. — Возможно, не для всех. Минхо резко встаёт, задевает коробку и пятится к двери. — Понятно. Ну… — он запинается, оглядываясь, словно заставляя себя не сбежать. — Ты подумаешь над моей просьбой? Если бы ты думала прежде всего о себе, ты бы просто выставила его за дверь и больше никогда не оглядывалась назад. Но в этот момент вы с Минхо неожиданно находите ещё одну общую черту. Вы оба любите Хёнджина. — Да, — отвечаешь ты. Минхо замирает в дверном проёме и оборачивается. — Ты можешь навещать Луну, когда захочешь. — Спасибо. Он кивает — и уходит. Весь остаток дня уходит на то, чтобы переварить этот разговор — не говоря уже о просьбе, с которой Минхо к тебе пришёл. Это совсем не так ты представляла себе возможный переезд к своей родственной душе. Но Хёнджин делал тебя счастливой. С ним было легко. Спокойно. Особенно сейчас, когда Мина начала свою собственную жизнь. Если Минхо прав — если ты и правда делаешь Хёнджина счастливее, — то это чувство взаимно. Мысль о том, чтобы жить с ним, неожиданно кажется… правильной. А вот Минхо. Он стал бы неизбежной обузой. Не навредит ли Хёнджину больше то, что он станет свидетелем вашего постоянного напряжения, чем принесёт пользы твоё присутствие? Вопросов слишком много, и каждый из них тянет за собой новый. Когда вы встречаетесь с Хёнджином за ужином, ему не требуется много времени, чтобы заметить твои напряжённые плечи и односложные ответы. Сначала он списывает всё на твою ситуацию с жильём — ровно до того момента, пока ты не упоминаешь: — Минхо заходил. — Он что? — Это ты его послал? — уточняешь ты. Хёнджин хмурится. — Нет. Он извинился? — Он попросил меня переехать к вам. Хёнджин заливается смехом, запрокидывает голову и едва не падает со стула. Ты рефлекторно подаёшься вперёд и хватаешь его за руку, удерживая на месте. Его реакция заразительна — ты смеёшься вместе с ним. — Что? — сквозь смех говоришь ты. — Прекрати. — Он назвал тебя инфекцией, а потом просто пришёл и предложил жить вместе? «Заразой», — машинально поправляешь ты про себя. — Да. Примерно так всё и было. Он всё ещё усмехается, трет глаза и делает глоток айс-кофе. — Значит… — осторожно начинаешь ты, — я так понимаю, ты не в восторге? Он вдруг давится, с глухим стуком ставит чашку на стол и хлопает себя по груди. — Подожди. Ты… — он кашляет, — ты правда рассматриваешь это предложение? — У меня не так много вариантов, — пожимаешь плечами ты. — И от идеи видеть тебя каждый день сложно отказаться. — Осторожно, — улыбается он. — Не влюбляйся в меня. Ты тяжело вздыхаешь, подпираешь подбородок ладонью и смотришь на него с притворной тоской. — Слишком поздно. Он театрально стонет: — Это лицо — моё величайшее проклятие. — Ты уверен, что не твой сосед по квартире, похожий на Гринча? Он ухмыляется. — Он на втором месте. На мгновение между вами повисает тишина. — Если ты правда думаешь, что сможешь жить с ним, — наконец говорит Хёнджин, — я буду рад. Ты же знаешь. — Я… не уверена, — признаёшься ты. — Он был вежлив. Но каждый раз, когда я с ним разговариваю, он будто другой человек. В плохом смысле. Минхо либо пренебрежителен, либо отстранён, либо жесток. Я никогда не знаю, чего от него ждать. Хёнджин кивает, заметно мрачнея. — Но я попробую, — вздыхаешь ты. — Сейчас мне всё равно нечего терять. — Я снова оставлю его в горах, если он тебя обидит. Ты улыбаешься. — Мы можем купить замок на его дверь. Такой, что закрывается только снаружи. — Или так, — смеётся он. — Когда ты сможешь переехать? Ты пожимаешь плечами. — Завтра? *** Просыпаться от стука в дверь поздней ночью неприятно даже в лучшие времена. А когда ты одна в паршивом отеле — это уже похоже на кошмар. Ты инстинктивно забиваешься в угол, окидывая взглядом захламлённую комнату в поисках хоть чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Стук повторяется. Никто не может войти, убеждаешь ты себя. Просто… подойди и посмотри в глазок. Ты не двигаешься, пока тот, кто стоит за дверью, не стучит в третий раз. Когда ты неловко задеваешь одну из коробок, из неё вываливается большая кастрюля и с глухим звуком падает на пол. Тонкий гостиничный ковёр не в силах заглушить шум. Ты замираешь. — Это я, — доносится из-за двери. Минхо. Ты бросаешь взгляд на прикроватный столик. На дешёвых электронных часах красными цифрами горит 2:22. Какого чёрта он делает здесь посреди ночи? Ты пересекаешь комнату — страх быстро сменяется раздражением. Когда ты распахиваешь дверь, рот уже открыт, чтобы спросить, какого хрена он тут забыл. Вместо этого ты застываешь. — Что, чёрт возьми, ты сделал? — выдыхаешь ты. Он хмурится. — Я ничего не делал. У тебя возникает острое желание захлопнуть дверь у него перед носом. Он хмурится на тебя после того, как заявился в твой номер в два часа ночи? Ты напоминаешь себе, что Хёнджин любит этого человека. Что ты должна помочь — ради Хёнджина. Ты скрещиваешь руки на груди и молчишь, ожидая. Ты не собираешься вытягивать из него объяснения. Кислое выражение на его лице исчезает, когда он понимает, что ты не заговоришь первой. — Я толкнул одного парня в баре, — говорит он наконец. — А у него оказалось куда больше друзей, чем я думал. Вот и всё. Твой взгляд скользит по его лицу: разбитая губа, засохшая полоска крови, тянущаяся от линии роста волос по лбу. — Значит, всё-таки что-то сделал, — спокойно замечаешь ты. — Ты кого-то толкнул. — Можно мне войти? — Иди домой. Он отводит взгляд, и выражение, появившееся на его лице, заставляет мурашки бежать по твоей спине. Он выглядит затравленным — так, будто стоит тебе выглянуть в коридор, и ты увидишь, как к нему приближается что-то невидимое. Он молчит, словно просчитывая варианты. — У меня нет ключей, — наконец говорит он. — Придётся будить Хёнджина. — И поэтому ты решил, что лучше разбудить меня? Минхо кивает. Ты не знаешь, что хуже: что ему проще лишить сна тебя, чем своего друга, то ли что ему просто всё равно, что ты о нём подумаешь. В любом случае — неприятно. Но если ты возьмёшь это на себя, Хёнджину не придётся разбираться с этим. Ты тяжело вздыхаешь и отступаешь в сторону. Минхо заходит так быстро, что у тебя на секунду возникает желание проверить коридор — вдруг там и правда что-то есть. Вместо этого ты закрываешь дверь и накидываешь цепочку. Когда ты оборачиваешься, он уже скрывается в крошечной ванной и закрывает за собой дверь. — Ни слова благодарности, — бормочешь ты, возвращаясь к кровати и прихватывая по пути большую сковородку. Потенциальное оружие. Ты аккуратно ставишь её рядом с кроватью — на случай, если кто-то ещё, кроме твоей ворчливой родственной души, решит заявиться посреди ночи. Ты не можешь расслабиться. Рядом с Минхо ты не чувствуешь прямой опасности — скорее настороженность. Он как змея: может ударить в любой момент, и удар будет не физическим. С этого момента ты должна быть готова, напоминаешь ты себе. Шум воды наконец стихает. Он не выходит. Ты поднимаешься с кровати и делаешь несколько шагов к двери ванной. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваешь ты, положив руку на ручку. Дверь резко распахивается. — У тебя есть пластыри? — говорит он, поднимая руки. Его костяшки в крови. — Я не могу остановить кровотечение. Ты хватаешь его за запястье и делаешь шаг вперёд, заставляя его отступить обратно в ванную. Под холодным флуоресцентным светом ты впервые по-настоящему видишь масштаб его травм. Он выглядит так, словно на него напали… он дал отпор… и проиграл. — Что, чёрт возьми, произошло? — бормочешь ты, разглядывая ссадины и порезы. Минхо переводит взгляд на твою руку на своём запястье, а затем высвобождается из твоей хватки. — Их было больше, чем я думал. — Да, ты это уже говорил. Почему ты вообще кого-то толкнул? Он закатывает глаза — так, будто именно ты в этой ситуации его раздражаешь. — Пластыри? — повторяет он и разворачивается к раковине, подставляя кровоточащую руку под кран. Ты качаешь головой, наблюдая, как он трет кожу, словно та не разодрана до мяса. — Мина забрала аптечку, — говоришь ты. — Я уезжала налегке. Ты снова хватаешь его за запястье, останавливая его неуклюжие движения. — Прекрати, пожалуйста, — огрызаешься ты. — Ты делаешь только хуже. Минхо не поднимает на тебя глаз, уставившись на воду, окрашенную в розовый, стекающую в раковину. — Он спросит меня, что случилось, — вдруг говорит он, и в его голосе звучит паника. — Он не отстанет, пока я ему не скажу. Ты не знаешь, что думать о происходящем. Ты его не знаешь. Минхо — самый непредсказуемый, самый сбивающий с толку человек из всех, кого ты встречала. И сейчас он стоит в твоей ванной, истекает кровью… и выглядит пугающе уязвимым. В голове весы качаются из стороны в сторону. Помоги ему. Помоги человеку, которого Хёнджин любит больше всего на свете. Или защити себя. Отступи, дай ему разобраться с этим в одиночку, прежде чем он скажет что-то, что снова причинит тебе боль — как он всегда делает. — Что случилось? — неохотно спрашиваешь ты, всё ещё удерживая его за запястье. Дёргаться опасно. — Её брат, — отвечает он. — Я не видел его с тех пор, как… с тех пор, как он сказал Хёнджину держаться от него подальше. Это тогда его выбило из колеи. Именно тогда он зациклился на всей этой истории с родственными душами. На том, чтобы я нашёл тебя. И это было так чертовски жестоко. Я не мог… я не мог остановиться. Я даже не понял, что происходит, пока не оказался на нём сверху. Ты не уверена, с чего вообще начать. Что за брат? Его злость всё ещё направлена на тебя — на то, что его вынудили встретиться с тобой? Или на того, кто причинил боль Хёнджину? Или и на то, и на другое? Ирония в том, что Минхо называет кого-то жестоким после того, что сам сказал тебе всего несколько недель назад. Прежде чем ты успеваешь задать ещё вопросы, он продолжает говорить — так, будто тебя здесь нет. Будто не имеет значения, кто ты. Нейтральный слушатель. Пассивная аудитория. Ты могла бы быть кем угодно. Вот кто ты для него, напоминаешь ты себе. — Ему только начало становиться лучше, — говорит он. — Мы только начали нормально общаться… — Что за брат? — перебиваешь ты. Минхо смотрит в зеркало и наконец встречается с тобой взглядом. Он выглядит почти удивлённым тем, что ты всё ещё здесь. — Брат его родственной души, — говорит он. И слово слетает с его губ легко, впервые с тех пор, как вы познакомились. — Ары. Он был единственной связью, которая у него, чёрт возьми, осталась с ней. А потом он причинил ему такую боль, что я… Он сжимает кулак. Его рука дрожит в твоих пальцах. Ты поднимаешь её, пытаясь разжать сжатые пальцы. — Прекрати, — шипишь ты. Он тут же расслабляется. Ты выключаешь воду и мягко, но настойчиво подталкиваешь его к унитазу. Одного касания хватает — он оседает на крышку, словно ноги больше не держат. — Просто успокойся, — говоришь ты. — Я разберусь, ладно? Он кивает, опустив глаза. Минхо молчит, пока ты достаёшь кастрюлю и соль из коробки с кухонными принадлежностями. Он не шевелится, когда ты выходишь и возвращаешься. Не шевелится, когда ты уходишь за чайником. Не шевелится, когда ты ставишь его кипятиться и возвращаешься обратно. — Зачем ты пришёл сюда? — спрашиваешь ты, глядя на его отражение в зеркале. — Тебе больше некого было беспокоить? Минхо медленно качает головой. Трудно не пожалеть его. Именно жалким он сейчас и выглядит — сидя на крышке унитаза в дерьмовом придорожном отеле в три часа ночи, окровавленный и потерянный. Он был вежлив… однажды. Когда просил тебя переехать. Ты пытаешься зацепиться за это воспоминание, найти в нём хоть намёк на доброту. И всё же ты не можешь ему доверять. Ты его не знаешь. Он непредсказуем. Он причинил тебе боль. Ты вздыхаешь и забираешься на край ванны, свесив ноги. — Вам обоим повезло, — тихо говоришь ты. — Вы явно любите… — ты запинаешься на слове. — Вы любите друг друга. У некоторых людей нет никого, кто заботился бы о них так, как вы заботитесь друг о друге. Минхо поднимает на тебя взгляд. Тебе требуется вся выдержка, чтобы не отреагировать на слёзы, скатывающиеся по его щекам. Ты уже слышала, как он плакал — по телефону с Хёнджином во Франции. Теперь он плачет перед тобой, почти незнакомкой. Ты невольно задаёшься вопросом, часто ли это происходит… или тебе просто не повезло (или повезло) стать свидетелем двух редчайших моментов. — Его родственная душа умерла, — медленно говорит он. — Ему повезло? — Я просто хочу сказать, что у вас обоих есть кто-то, кто любит вас больше всего на свете, — отвечаешь ты. — Это важно. А вы оба… — ты неопределённо указываешь рукой. — Вы всегда такие грустные из-за этого. Он постоянно беспокоится о тебе. Ты сейчас такой грустный, потому что очень его любишь. Любовь не должна делать больно. Она должна приносить радость. Ты думаешь, что готова ко всему. К жестокости. К пренебрежению. К гневу. Ты не готова к тому, что он улыбнётся — и его разбитая губа тут же снова начнёт кровоточить. — Что? — настороженно спрашиваешь ты. Минхо качает головой, выдыхает тихий смешок и опускает взгляд в пол. Он что-то бормочет себе под нос — слишком тихо, чтобы ты смогла разобрать слова. Потом снова смотрит на тебя. — Ты правда не считаешь, что тебе повезло? — спрашивает он. — Тебе нечего терять. Нечего… — он запинается, сглатывает. — …бояться потерять. Ты хмуришься. — Если тебе есть что терять, значит, у тебя есть что-то, чем ты дорожишь. Я лучше рискну потерять что-то важное, чем никогда это не получу, — говоришь ты, удивляясь, насколько это кажется тебе очевидным. Почему, чёрт возьми, лучше ничего не иметь? Разве не в этом смысл — собирать опыт, воспоминания, людей, которых ты любишь и которые любят тебя в ответ? Его брови слегка сходятся, когда он внимательно изучает тебя. Взгляд скользит по твоему лицу так, будто в тебе есть что-то, что стоит разобрать на части и понять. Не беспокойся, думаешь ты. Чайник щёлкает, оповещая о том, что вода закипела. Ты спрыгиваешь с бортика, радуясь возможности избежать его взгляда. Удивительно, что делает с людьми этот ночной час: как он обнажает, делает уязвимыми, будто всё происходящее не совсем настоящее — будто утром вы проснётесь и притворитесь, что это был сон. Всё ненастоящее, что происходит в три часа ночи. Ты колеблешься, прежде чем снова зайти в ванную, и тратишь секунду, напоминая себе: это реально. Ты должна быть осторожна. Минхо молчит, пока ты наливаешь кипяток в кастрюлю. — Что ты делаешь? — спрашивает он, и в его голосе слышна нервозность. Ты едва сдерживаешь улыбку, представляя, какие сценарии он может прокручивать в голове. — Думаю, чем обработать раны, чтобы не занести инфекцию. Кипяток и соль — домашний физраствор. — Но… ты же дашь ему остыть? — осторожно уточняет он. Ты улыбаешься про себя. — Конечно. Просто в кастрюле он остынет быстрее. Он снова замолкает, явно удовлетворённый ответом. Ты ловишь его отражение в зеркале — всего на мгновение, прежде чем он замечает. Он так и не вытер слёзы. Ты думаешь, будет ли странно, если ты сделаешь это за него, когда будешь промывать порезы. Возможно, можно будет сделать это незаметно, будто это часть заботы, часть лечения. — Откуда ты знаешь, как делать физраствор? — спрашивает он. — Луна поранилась несколько месяцев назад. Рана воспалилась, и ветеринар объяснил, как её обрабатывать. — То есть ты лечишь меня по ветеринарным инструкциям? Ты поворачиваешься к нему. — Ты заявился в самый дешёвый отель города посреди ночи, а теперь ещё и переживаешь о качестве медицинской помощи? — Нет, — быстро отвечает он, почти испуганно. — Я не… я не это имел в виду. — Остынет минут через пятнадцать, — говоришь ты, указывая на кастрюлю. — У меня есть «Уно», — добавляешь ты, и сразу же чувствуешь себя немного глупо. Минхо тихо смеётся и встаёт. — Отлично. Хоть где-то я должен отыграться. Он не отыгрывается. К тому моменту, как вода остывает, он проигрывает три раза подряд. Значит, твоя вторая половинка ужасно играет в карты. Ещё один кусочек мозаики, который аккуратно ложится в картину, медленно складывающуюся у тебя в голове. Он сидит на бортике ванной, покачивая ногами, пока ты размешиваешь соль в воде. В тишине ты вдруг осознаёшь: это, возможно, самый долгий период без словесных столкновений со дня вашей первой встречи. Три часа ночи. С людьми в это время происходят странные вещи. Ты ставишь кастрюлю рядом с ним и встаёшь между его раздвинутых колен, стараясь ни в коем случае не задеть бёдра. Лучше начать с рук — так тебе не придётся смотреть на него. Ты достаёшь из шкафа чистую хлопчатобумажную рубашку и используешь её вместо салфетки. Намочив рукав в импровизированном физрастворе, ты осторожно промакиваешь костяшки его пальцев. Минхо не вздрагивает и не вырывается. Он просто сидит тихо — совершенно неподвижно. Это неожиданно напоминает тебе о дне вашего знакомства. Тогда он выглядел спокойным, собранным, уверенным в себе. Рядом с ним ты чувствовала себя нелепо — почти дрожала от волнения. — Ты когда-нибудь нервничаешь? — спрашиваешь ты, поддавшись странной смелости трёх часов ночи. — Что? — Ну… нервничаешь. Боишься. Переживаешь. — Я знаю, что значит нервничать, — ворчит он. Ты не отвечаешь. Он снова замолкает, и ты уже думаешь, что он просто ушёл от темы — вы ведь почти незнакомы. — Да, — говорит он наконец. — Постоянно. Ты поднимаешь взгляд от его рук, довольная тем, как они выглядят теперь. — Правда? — спрашиваешь ты и переходишь к его лицу, используя чистую сторону ткани. У него длинные густые ресницы, обрамляющие тёмные глаза; чтобы добиться такого же эффекта, тебе понадобилось бы несколько слоёв туши. Ты помнишь, как в день знакомства подумала, что он слишком красив для тебя. Сейчас это кажется неправильным — возвращаться в тот редкий момент, когда он не бросал в тебя жестокие слова. — А ты? — спрашивает он. — Ты нервничаешь? Ты издаёшь короткий, хриплый смешок. — Ты не помнишь, как меня трясло, когда мы встретились? — Любой бы занервничал, увидев свою… — он, как и ожидалось, замолкает. — Родственную душу, — заканчиваешь ты за него. — Ага. — Даже ты? Он хмурится и решает не отвечать. Тебе тоже больше нечего сказать. Ты сосредотачиваешься на том, чтобы как можно тщательнее очистить каждый порез и царапину. После этого вы почти не разговариваете. Закончив, ты выходишь из ванной и останавливаешься, глядя на часы. 3:41. Слишком рано, чтобы начинать день. — Я могу поспать в машине, — нарушает тишину Минхо. Тебе следовало бы согласиться. Выпроводить его. Пожелать спокойной ночи. Но ты только что потратила почти сорок минут, приводя его в порядок. Теперь он кажется… твоей ответственностью. А потом перед глазами всплывает его испуганное лицо — каким он был, когда смотрел в пустой коридор перед тем, как ты впустила его. — Всё в порядке, — вздыхаешь ты, забираясь в постель. — Только не лезь под одеяло. Минхо всё ещё стоит, покрытый синяками и засохшей кровью. — Сейчас, — огрызаешься ты. — Я устала. Он двигается быстро, залезает на кровать и ложится как можно дальше от тебя, на самом краю. — Я могу испачкать бельё, — говорит он, когда ты выключаешь свет. — Думаю, оно и так уже в крови. Ты не хочешь знать, сколько я заплатила за этот номер. Пауза. — Ты приняла решение? — тихо спрашивает он. — Насчёт переезда? Ты киваешь, а потом понимаешь, что он этого не видит. — Ага. Я поговорила с Хёнджином. Он поможет завтра. Минхо ничего не отвечает. Странное чувство — лежать в темноте рядом с ним. Опасное. Мысли, которые не стоит озвучивать, начинают всплывать сами собой. — Он был счастлив? — через мгновение шепчет Минхо, вырывая тебя из размышлений. — Что? — Что ты переезжаешь. — А… да. Думаю, да. Снова тишина. Ты переворачиваешься на другой бок и закрываешь глаза. Совсем не так ты представляла себе первый раз, когда будешь делить постель со своей второй половинкой.