Глава 4

Минхо держит слово. В первые несколько недель его почти не видно: он уходит рано утром и возвращается так поздно, что ты почти забываешь, что живёшь с ним под одной крышей. Немного легче оттого, что у Луны было несколько недель форы — время привыкнуть. Для неё это уже дом. Ты стараешься брать с неё пример. Она — маленький лидер, твоя девочка. За ней всегда следует один из котов Минхо — её верный спутник во всех приключениях. Луна никогда не бывает одна. Пробегая мимо тебя, Хёнджин на ходу бросает полотенце в корзину для грязного белья. — Я приберусь, когда вернусь, — говорит он, закидывая в рот клубнику. — Обещаю. — Мм, не беспокойся. Просто счастливого пути. У него заслуженный отпуск — выходные с родителями. Когда он спросил у тебя разрешения на эту поездку, ты растерялась. Почему Хёнджин вообще решил, что должен спрашивать? Ответ пришёл позже — в виде кота Минхо, уютно устроившегося у тебя на коленях. Ага. Сосед по комнате. Родственная душа. Ты не ожидала, что что-то изменится. Пока вы оба придерживались привычного распорядка, у тебя оставалось почти полное уединение. Ты должна бы радоваться такому количеству личного пространства. Но всё равно вздрагиваешь, когда за ним закрывается дверь. Выходные тянутся медленно, и единственным напоминанием о твоей второй половинке остаётся шум воды в трубах ранним утром. Минхо уходит до того, как ты просыпаешься. Как всегда. И только предупреждение о непогоде и сообщение от Хёнджина выбивают привычный распорядок из колеи. Он застрял. Паром отменили из-за шторма. Он не вернётся. Почти сразу звонят с работы: оставайтесь дома, берегите себя. В вечерних новостях говорят, что такого шторма не было много лет. Возможны отключения электричества — готовьтесь. Ты натягиваешь самую плотную куртку и выбегаешь в магазин. По прогнозам, непогода продлится два дня. Значит, нужны еда, вода и свечи — на два дня, а там можно будет выйти снова. Дождь начинается, когда ты укладываешь покупки в тележку: колёсики должны облегчить дорогу домой — по крайней мере, в нормальную погоду. Небо разрывают вспышки молний, а в кармане вибрирует телефон. Минхо. Конечно. Ты слишком хорошо научилась забывать о нём. — Да? — отвечаешь ты. — Где ты? — спрашивает он, немного запыхавшись. — На улице. А что? На заднем плане хлопает дверь. — Ты видела предупреждения? Я заеду за тобой. — Всё нормально, я буквально за углом. Твой ответ заглушает раскат грома. Ветер усиливается с каждой секундой, деревья вдоль тротуара осыпают асфальт листьями. — Ты пешком? У тебя есть зонт? Зонт сейчас был бы бесполезен — ветер вырвал бы его из рук. Ты не собираешься спорить. — Всё нормально, — говоришь ты. Это не совсем ложь. — Скоро буду дома. Конечно, он дома. Ты не понимаешь, как сразу об этом не подумала. Город будто готовится к эвакуации. Выходя на улицу, ты натягиваешь капюшон, вжимаешь голову в плечи и бежишь так быстро, как позволяют крошечные колёса тележки. Одно колесо чемодана ты сломала ещё при переезде. Тогда Хёнджин просто забрал его и понёс по неровному тротуару. Сейчас его нет рядом — чтобы помочь, разрядить напряжение между тобой и твоей второй половинкой, взять часть ноши на себя. Сейчас у тебя есть только Минхо. Ты останавливаешься у лифта. Электричество пока есть, но тащить тяжёлые сумки по лестнице ты не сможешь. Придётся смириться. К чёрту тревогу из-за лифтов. Это последний момент, когда ты остаёшься наедине с собой. Ты смотришь на цифры над дверью. Минимум два дня — взаперти с Минхо. Ты не уверена, благодарна ли за то, что не придётся переживать шторм одной. Дверь квартиры распахивается прежде, чем ты успеваешь достать ключ. — Ты промокла насквозь, — говорит Минхо, указывая на очевидное. Его волосы взъерошены, влажные, растрёпанные. Ты не отвечаешь — просто проходишь мимо, скидывая тяжёлую куртку и мокрые ботинки в прихожей. Он идёт за тобой на кухню и начинает расставлять покупки, которые ты вытаскиваешь из пакетов, словно помогает. — Ты готовишься к апокалипсису? — усмехается он, выставляя на стол упаковки с бутылками воды. — Этого нам хватит на несколько недель. Ты замираешь и поворачиваешься к нему. — Нам? Он моргает. — Ты не хочешь делиться? Ты хмыкаешь, изображая глубокую задумчивость. — Ещё не решила. — Ты бы позволила своей ролственной душе умереть от жажды? Он произносит это так легко. Слово «родственная душа» слетает с его губ небрежно — будто он не бросил всё это тебе под ноги, не растоптал, будто не признался, что ненавидит тебя за то, что ты создана для него. Минхо явно в хорошем настроении — голос лёгкий, почти игривый. Тебе хочется запихнуть его в тележку и столкнуть вниз по лестнице. Ты делаешь шаг вперёд, сохраняя нейтральное выражение лица. — Я сказала, ещё не решила. И оставляешь его распаковывать продукты в одиночку. Тебе срочно нужен горячий душ. *** Когда ты заканчиваешь, его уже нет рядом. Ты замечаешь, что все покупки аккуратно разложены по местам, а кошки доедают свой ужин. Свет, пробивающийся из-под двери его спальни, — единственное доказательство того, что он всё ещё в квартире. Ты устраиваешься в гостиной, кутаясь в толстое одеяло, пока за окнами не унимается гроза. Грозы хороши, когда есть свет. Дождь — тот самый, который ты всегда любила. Гром. Молнии. Но мысль о возможном отключении электричества заставляет тревогу расправлять крылья где-то под рёбрами. Мина говорила, что бояться темноты — глупо. Ты с ней не согласна. Что глупого в страхе перед тем, чего ты не видишь? Темнота делает тебя уязвимой. Темнота делает тебя одинокой. *** Ты просыпаешься совершенно дезориентированной. Две кошки свернулись у тебя между ног, шея ноет — ты уснула под неудобным углом, — и нигде не горит свет. Так и должно было случиться. Ты часами мысленно готовилась к этому. Ты в порядке, убеждаешь ты себя. Небо вспыхивает в ту же секунду, что раскат грома заставляет кошек метнуться прочь из гостиной и раствориться в темноте. Ты в порядке. Одна. Всё под контролем. Минхо оставил свечи на тумбочке. Ты отметила это про себя, выходя из душа. Телефон. У тебя есть телефон. Где твой телефон? Ты зарываешься руками в подушки дивана, силясь разглядеть хоть что-нибудь. Удивительно, как быстро мозг начинает превращать любой звук в угрозу. То, что когда-то, возможно, спасало жизни, теперь служит лишь для того, чтобы свести тебя с ума. Тебе кажется, что ты слышишь шаги на кухне. Шлёпанцы, скользящие по кафелю. — Минхо? — шепчешь ты. Почему-то шёпот кажется безопаснее. В ответ — тишина. Свист ветра и шум дождя не успокаивают, как обычно. Не в темноте. Не когда ты одна. — Минхо! — зовёшь ты громче. Тебе будет стыдно за это потом, при дневном свете. Авария. Ты почти вскакиваешь с дивана, больно ударяясь носком о маленький столик, когда резко поднимаешься на ноги. И тут открывается дверь. Минхо. — Электричество отключили. Я… — Ты в порядке? — перебивает он хриплым, ещё не проснувшимся голосом. — Я… да. Просто… мне показалось, что я что-то услышала, и здесь темно, и… — Блядь, — стонет он, явно раздражённый. Потом тяжело вздыхает. — Ладно. Я оставил здесь свечи… Ты поджимаешь под себя ноги, пока он ходит рядом, и вдруг… — Эй, детка. Ты в порядке? Сердце замирает. — О, ты смелее, чем твои собратья, да? — продолжает он. Он обращается к Луне. Только когда над кухонным столом загорается слабый, тёплый огонёк, ты наконец позволяешь себе вдохнуть. Ты не одна. У тебя есть свет. — Прости, что разбудила тебя, — говоришь ты, когда он подходит с двумя толстыми свечами. Смущение приходит вместе со светом. — Я не люблю темноту. Зачем ты это сказала? Что он теперь подумает? Решит, что ты глупая? Ему ведь всё равно. Тебе нечего терять. — Понятно, — это всё, что он отвечает. Минхо аккуратно ставит одну свечу перед тобой, проследив, чтобы она не касалась коробки с салфетками на столике. — Я не люблю высоту, — добавляет он, словно между прочим. Он говорит это легко. Будто это не имеет значения. Будто просто заполняет паузу. Ты поделилась чем-то своим — и он ответил тем же. Ты не понимаешь, почему от этого у тебя перехватывает дыхание. Даже не обращая внимания на то, что ты и так это знала — из той поездки в горы. Той самой. Где он назвал тебя заразой. Жужжащей мухой. Воспоминание выдёргивает тебя из оцепенения. Ты хватаешь свечу со стола. — Спокойной ночи, — коротко говоришь ты, уже жалея о том, что ты не одна, что тебе не нужно прятаться с дрожащим огоньком и делать вид, будто вокруг нет темноты. *** Часы. Должно быть, прошло уже несколько часов. Луна делает всё возможное, чтобы утешить тебя: она обвивается вокруг твоей руки, прижимается тёплым боком, пока ты ждёшь, когда буря наконец утихнет. Она не утихает. Теоретически всё просто — пройти по коридору и постучать в дверь Минхо. Спросить, может ли он оставить дверь открытой, чтобы темнота вокруг тебя стала хоть немного менее плотной. Одна. Одна. Одна. Но на деле это совсем не просто. Он не Хёнджин. Ты берёшь телефон. Три процента заряда. Вряд ли он вообще ответит — тем более в два часа ночи. Пока ты ждёшь, за окном грохочет гром. Ждёшь. И ждёшь. И ждёшь. — Алло? — его голос хриплый, сонный. — Ты в порядке? — Привет, — это всё, что ты способна сказать, внезапно смутившись. — Прости. — Что случилось? Он звучит бодрее, чем мгновение назад. Ты вспоминаешь, что он должен быть у родителей, наслаждаться редкими выходными, и к смущению примешивается вина. — Здесь… дома отключили электричество. Хёнджин на секунду замолкает. — Тебе не нравится темнота? С ним всё так просто. — Нет, — признаёшься ты. — Особенно когда на улице шторм. Тогда становится только хуже. Наверное. — Минхо дома? — Ага. На другом конце линии — тишина. Тёплая, уютная пауза. Будто Хёнджин понимает: ты просто не хочешь быть одна. В трубке слышен тот же шторм — достаточно близко, чтобы вы делили одни и те же раскаты грома. — Он хорошо себя вёл? — спрашивает Хёнджин беспечно, но тебе кажется, что он говорит всерьёз. Будто переживает, что между вами что-то пошло не так, стоило ему оставить вас наедине. — У нас всё хорошо. Правда. Он помог мне со свечами, когда я немного испугалась. Всё нормально. — Точно? — Точно. — Это хорошо, — бормочет он, и в голосе снова проступает усталость. Ты убеждаешь себя, что тебе уже легче. Что можно позволить ему снова уснуть — и попытаться уснуть самой. — Телефон почти сел. Я отпускаю тебя. — Ага, — сонно откликается Хёнджин. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. — Ты должна быть храброй, — говоришь ты себе, когда связь обрывается. Мантра держится до следующего удара грома. Одна. Одна. Одна. Минхо ведь не убьёт тебя, если ты разбудишь его ещё раз. Он, кажется, старается ладить с тобой — хотя бы ради Хёнджина. Ты решаешь, что риск оправдан, и сердце подпрыгивает при очередной вспышке молнии. С дрожащей свечой и бешено колотящимся сердцем ты пробираешься к его двери, стараясь не смотреть на сгущающиеся вокруг тени. Ты напоминаешь себе, что кошки где-то рядом. Что все звуки в коридоре можно списать на них — даже те, в которых ты готова поклясться. Что ты скажешь, когда он откроет? Ты разбудишь его уже во второй раз за ночь. «Привет. Прости. Я знаю, что ты ненавидишь меня и злишься на сам факт моего существования в твоей жизни, но не мог бы ты составить мне компанию? Я боюсь темноты, и родственная душа, которая отвергла меня, всё равно лучше, чем совсем никого. Пожалуйста». Ты неглубоко вдыхаешь и тихо, нерешительно стучишь костяшками пальцев по двери. А потом начинаешь считать. Один. Два. Три. Четыре. Пять… Дверь медленно открывается. Взгляд Минхо мутный, тяжёлый от сна. Ты не находишь слов. Поэтому молчишь. — Что? — наконец говорит он, когда становится ясно, что ты не собираешься ничего объяснять. Твои губы приоткрываются. Потом снова смыкаются. Где-то совсем близко гремит гром — самый сильный за этот вечер. Ты замечаешь, как его взгляд скользит по тебе и возвращается к лицу. Будто он только сейчас осознаёт: ты действительно стоишь у его двери посреди ночи — и тебе нечего сказать. — Электричество включили? — бормочет он, потирая глаз. Ты молча поднимаешь свечу между вами. — Понятно, — говорит он. Ты в ловушке. Всё зависит только от тебя: стоит прервать эту странную встречу, пока она не распалась на неловкое молчание. Но ты не можешь просто уйти. Тебе нужен повод. Повод… Одна… — Ты здесь из-за грозы? — спрашивает Минхо, избавляя тебя от паники. Он прислоняется к дверному косяку, засунув руки в карманы спортивных штанов. — Я никогда не слышал, чтобы ты боялась темноты. Значит, дело в грозе? Ты переминаешься с ноги на ногу, слегка покачиваясь. — Я… Думаю, да. Он молчит, давая тебе возможность продолжить. Гораздо легче смотреть на крошечный мерцающий огонёк свечи, чем на него. — Я люблю грозы. И дождь тоже. Но… сочетание темноты и… одиночества, — бормочешь ты, когда пламя отбрасывает тени между вами. — Звучит глупо. — Как там кошки? Ты поднимаешь взгляд и сталкиваешься с его глубокими карими глазами, внимательно смотрящими на тебя. — Что? — Обычно бури их пугают. — А… — ты делаешь шаг назад, пытаясь разглядеть коридор. Бесполезно — уже совсем темно. — Я не видела их с тех пор, как… с тех пор, как разбудила тебя в первый раз. Минхо проходит мимо тебя в темноту. Ты следуешь за ним со своей маленькой свечой, освещая путь. Он шаркает ногами, носки скользят по полу. И ты вдруг понимаешь, что, идя за ним, чувствуешь себя спокойнее. Ливень и свист ветра становятся похожи на занавес — не угрожающий, а защищающий, отсекающий мир снаружи. Ты в тепле. Ты в безопасности. Ты не одна. — Вот и они, — говорит Минхо, опускаясь на пол и прислоняясь спиной к дивану. Он залезает под маленький столик и вытаскивает оттуда одну из кошек. Ты не совсем понимаешь, что делать, стоя со свечой и наблюдая, как он осторожно тормошит сонное существо. В итоге ты ставишь свечу на стол и садишься напротив. Если будешь вести себя тихо, возможно, он не уйдёт. Луна подкрадывается к тебе, лениво потягиваясь. Ни одна из кошек не выглядит испуганной. Совсем. Ты точно знаешь: Луне плевать на шторм. И вот вы сидите напротив друг друга — у каждого на коленях по кошке. В два часа ночи. Мысль о том, что бы сказал Хёнджин, заставляет тебя тихо рассмеяться. — Что? — тут же спрашивает Минхо. Пламя свечи мягко освещает его лицо. — Я просто подумала о Хёнджине. Он слегка склоняет голову, ожидая продолжения. — Он спрашивал, как ты себя вёл… и не поубивали ли мы друг друга сразу после того, как он нас оставил, — ты замолкаешь, наблюдая за его выражением лица. Ты не можешь понять, о чём он думает. — И что ты ответила? — наконец спрашивает он. — Что у нас всё в порядке. Минхо моргает, не отрывая от тебя взгляда, пока вспышка молнии не заставляет тебя отвернуться к окну. Неужели вы способны уживаться только в этом странном промежутке между полуночью и рассветом? — Правда? — тихо спрашивает он в паузе между раскатами грома. Ты могла бы солгать. Сказать, что готова забыть всё — кто он, что он сказал, что сделал. Ради Хёнджина. Ты почти хочешь этого. Но, глядя, как свет свечи играет тенями на его лице, ты понимаешь — не можешь. — Нет, — шепчешь ты. — Я бы хотела, чтобы это было правдой. Луна шевелится у тебя на коленях, издавая тихий довольный звук, прежде чем снова устраивается поудобнее. — Тебе не нравятся ночные грозы, — говорит Минхо, очевидно решив сменить тему. Ты благодарна ему за это. — Что ещё? — Что? — Чего ты ещё боишься? Хорошо. Возможно, резкая смена направления тебе не по душе. — А что? Уголок его губ приподнимается. — Просто разговор. — У нас никогда не получалось нормально разговаривать. Его кривая ухмылка расплывается в широкой улыбке. — Значит, это всё-таки происходит? Ты разговариваешь со мной? — Нет. Улыбка медленно сходит с его лица. Минхо опускает взгляд на колени. — Плавать, — всё-таки отвечаешь ты. — Я не люблю плавать. — Я тоже не умею. — Я умею. Мне просто не нравится. — Почему? Это опасно — позволять ему узнавать тебя по кусочкам. Наивно было думать, что можно жить с человеком и совсем ничего о себе не открывать. И всё же это пугает. Ты боишься. Возможно, ты боишься именно разговоров с ним. Ты прочищаешь горло. Луна спрыгивает с твоих колен, и ты обхватываешь ноги руками, подтягивая их к груди. — Я чуть не утонула в детстве. Минхо ничего не говорит — просто ждёт. Он ожидает большего. Он хочет большего? — Это такая глупость, — продолжаешь ты. — Я много времени проводила на пляже. Мы с друзьями спускались туда по ночам, сидели на песке — весь берег был только нашим. В воду мы не заходили. По крайней мере, ночью. Она нас пугала. Очередная вспышка молнии освещает комнату. Минхо всё ещё смотрит на тебя так, будто твои глупые подростковые истории ему действительно небезразличны. — Однажды к нам присоединился брат моей подруги. Мы сидели на песке и смотрели, как над океаном собирается буря… как на горизонте светлеет небо, а гром подбирается всё ближе и ближе. А потом… — ты запинаешься. — Он предложил мне пойти поплавать. — И ты пошла? — спрашивает Минхо. — Я была влюблена в него три года, — отвечаешь ты вместо объяснения. — Конечно, пошла. Ты вздыхаешь и вытягиваешь ноги под журнальный столик. Одна из кошек кладёт лапу тебе на лодыжку. — Меня накрыла волна. Было темно, небо вспыхивало молниями, и я подумала, что умру. Ты больше не смотришь на Минхо. Ты и так сказала слишком много. — Это глупо. Когда я вынырнула, я поняла, что не могу… — слова цепляются друг за друга. — Шторм уже добрался и до нас. А тот парень, который мне так нравился, вернулся на берег вместе со всеми. Они даже не искали меня. Не заметили, что я попала в беду. Никто не заметил. Гроза на мгновение стихает, и вы сидите в тишине. Она невыносима. — Ночные грозы, — бормочет Минхо, когда новый раскат грома разрывает паузу. Ты поднимаешь на него взгляд. Он натянул капюшон, волосы падают на глаза. В свете свечей его тёмные глаза блестят. — Ночные грозы, — повторяешь ты шёпотом. Ты благодарна, что он больше ничего не говорит. Тихий, неподвижный — как пламя свечи между вами, пока за стенами бушует буря. Ты благодарна, что он не уходит. А потом он поднимается. Сердце подпрыгивает — панически, резко. Но вместо того, чтобы у. йти, он спрашивает: — Может, поедим? Ты моргаешь, глядя на него. Он остаётся. Но ты только что поделилась чем-то важным — а он? — Это нечестно, — говоришь ты. — Что? Ты решила не делиться запасами на случай апокалипсиса? Ты качаешь головой. — Ты не поделился своими страхами. Он скрещивает руки на груди и плюхается на диван. — А, — вздыхает он. — Наверное, справедливо, если я тоже что-нибудь расскажу. Ты снова подтягиваешь колени к груди и ждёшь. Ты чувствуешь себя почти ребёнком, который затаил дыхание в ожидании начала любимого шоу, и пытаешься стереть это с лица. Минхо прочищает горло, теребя завязки худи. — Ну… Я боюсь высоты. Мост. Зараза. — И… — он тянет паузу. — Я не люблю насекомых. Жужжишь вокруг, как чёртова муха. — И всё? — спрашиваешь ты, разочарованно опуская плечи. Он пожимает плечами. Просто пожимает. Как будто ты не только что рассказала ему о своих самых глупых и болезненных страхах. — Жуки? И это всё, что ты можешь предложить? — ты встаёшь, скрестив руки на груди. Вдруг становится холодно. — Я никогда никому не рассказывала про пляж. Он дёргает худи, стягивая капюшон. На мгновение Минхо выглядит почти виноватым. Потом проводит рукой по лицу и встаёт — маленький столик остаётся между вами, как граница. — Я голоден, — говорит он. — Скажи, чего ты боишься. — Умереть с голоду, — отвечает он с каменным лицом. Ты обходишь стол. Мерцающий свет свечей и удачный раскат грома делают сцену куда драматичнее, чем она должна быть. — Скажи мне, — повторяешь ты и тыкаешь его пальцем в грудь. — Ты храбрее меня, — говорит он, скользнув взглядом по твоему лицу. — Я не готов говорить о своих ночных бурях. — Это нечестно, — бормочешь ты. — Прости, — тихо отвечает он, когда особенно громкий раскат сотрясает здание. Ты почти не слышишь его. Почти можешь притвориться, что не слышала. — Ладно, — выдыхаешь ты. — Пойдём поедим. Он идёт за тобой на кухню — так же, как ты шла за ним раньше. — Ты поделишься? — спрашивает он с лёгкой усмешкой. Минхо прислоняется к дверному косяку, пока ты перебираешь купленные закуски. Чипсы и миндаль в шоколаде — всё, что у тебя есть в три часа ночи. — Ты лучший друг Хёнджина. Я обязана не дать тебе умереть с голоду, — говоришь ты, бросая ему пакет чипсов. Он ловит его легко. — Я благодарен, — говорит он. Тебя настораживает, как он это говорит. Как он на тебя смотрит. Слишком серьёзно. И ты не уверена, что он говорит о чипсах. *** Ты просыпаешься, растянувшись на диване, и обнаруживаешь, что к щеке прилип миндаль в шоколаде. За окном светло — настолько светло, насколько это вообще возможно во время бушующей бури. Минхо спит на животе на ковре, положив голову на руку. Две кошки прижались к его бокам. Он не ушёл. Ты не уверена, было ли это осознанным решением. Остался ли он ради тебя — или просто уснул, не думая ни о тебе, ни о твоём страхе одиночества. Его одеяло оказывается куда тяжелее, чем ты ожидала, когда ты стаскиваешь его с кровати и накрываешь Минхо, прежде чем уйти к себе. Это не должно означать ничего, кроме молчаливой благодарности за то, что он остался. Ты просто не умеешь выражать это словами. В этот день ты видишь его в последний раз. Но Минхо всё равно где-то рядом. Ты слышишь шум воды в трубах, когда он принимает душ, и грохот посуды, когда он моет её на закате. Его присутствие ощущается — не навязчиво, но отчётливо. Эту ночь ты проводишь одна, свернувшись калачиком под одеялом, зная, что Минхо всего в двух шагах от тебя. Что ты можешь постучать в его дверь — и он откроет. Мысль о том, что он проведёт ночь рядом, если ты попросишь, приносит странное облегчение. Ты не одна. Хёнджин устраивает тебе настоящий допрос, когда возвращается домой. Он дожидается, пока Минхо уйдёт в душ, и только тогда начинает расспрашивать. Тебе требуется время, чтобы убедить его: вы действительно, по-настоящему, не ссорились всё это время. Когда он наконец верит тебе, с его плеч словно падает невидимый груз. И тогда решение приходит легко — глядя на то, как облегчение отражается на его красивом лице. Ты больше никогда не будешь спорить с Минхо в присутствии Хёнджина. Не будешь добавлять ему ещё один груз. Ему и так уже пришлось нести слишком много. И он этого не заслуживает. *** — Пожалуйста, — ноет Хёнджин, прижимаясь к твоему плечу и не давая донести вилку до рта. Ты вздыхаешь и снова опускаешь голову ему на плечо. Его дыхание щекочет шею, когда он продолжает: — Мне надоело ходить одному. Минхо молча сидит напротив, неторопливо доедая завтрак. В последнее время он чаще выходит из своей комнаты и задерживается в общих пространствах, если ты рядом. Между вами установилось негласное соглашение — просто делить пространство. Разговоры по-прежнему редки. — Я уже приняла душ, — возражаешь ты, поднимая голову с плеча Хёнджина и ловя взгляд Минхо. — К тому же я не люблю плавать. Хёнджин отстраняется и опускается на стул рядом. — Почему? Ты же любишь мокнуть. Ложка Минхо случайно царапает тарелку. — Дождь — это другое, — объясняешь ты. — Я не плавала много лет. Это просто… не то. — Почему? — не отстаёт Хёнджин. Он не знает. Но Минхо знает. Ты чувствуешь его взгляд на себе. — Я пойду, — говорит Минхо, избавляя тебя от необходимости отвечать. Это первые слова, которые он произносит после неуверенного «доброе утро», пробормотанного по пути из ванной на кухню. Его голос всё ещё хриплый со сна. Стул скребёт по полу — Хёнджин встаёт. — Ты же не умеешь плавать. — Ты можешь научить, — Минхо пожимает плечами и отправляет в рот последний кусок еды. От улыбки, вспыхнувшей на лице Хёнджина, у тебя перехватывает дыхание. — Я пойду, — говоришь ты прежде, чем успеваешь осознать это решение. — Я тоже пойду. Хёнджин целует тебя в макушку. *** У тебя всего один купальник. Ты надевала его лишь однажды — несколько лет назад, когда Мина затащила тебя на пляж. На поиски уходит больше времени, чем ты ожидала: купальник обнаруживается в коробке, так и оставшейся нераспакованной в углу комнаты. Он симпатичный. И вырез на груди куда глубже, чем ты помнила. Ты поворачиваешься к зеркалу, проверяя, прикрывает ли он всё, что должен. Могло быть и лучше, но и не так уж плохо. Ты благодарна хотя бы за то, что он слитный. Ты делаешь глубокий вдох, инстинктивно пытаясь прикрыть грудь. Можно было бы отказаться, сказать Хёнджину, что ты передумала. Но ты вспоминаешь его улыбку, тёплый поцелуй в макушку — и позволяешь себе плыть по течению. — Веди себя непринуждённо, — шепчешь ты себе, выходя из комнаты и обнаруживая, что оба мужчины уже ждут тебя. — Пойдём, — говоришь ты с улыбкой, выхватывая ключи из рук Минхо и первой выходя из квартиры. Ещё достаточно рано, и жильцы комплекса пока не оккупировали лифты. До этого ты видела бассейн лишь мельком — во время редких визитов в спортзал. Ты никогда не видела, чтобы кто-то им пользовался. Хёнджин, кажется, единственный постоянный посетитель: каждое утро он спускался вниз с Минхо — Хёнджин в бассейн, Минхо в тренажёрный зал. — Вода с подогревом, — объявляет Хёнджин, бросая полотенце на один из шезлонгов. Он ныряет в воду прежде, чем ты успеваешь сделать шаг — для него это так же естественно, как дыхание. Ты бы хотела быть такой же. Но мысль о том, что кто-то из них увидит, как из-под тёмно-красного купальника выглядывает грудь, — это уже больше, чем ты готова вынести. И это даже не считая самой воды. Тихий голос Минхо заставляет тебя оторваться от воды, когда Хёнджин уплывает к другому краю бассейна. — Ты в порядке? — спрашивает он. Если бы ты раньше не жалела о своих ночных откровениях, то сейчас пожалела бы точно. Как можно сбросить полотенце, когда он смотрит на тебя так, будто ты вот-вот расплачешься? — Я в порядке, — говоришь ты, улыбаясь и молясь, чтобы это звучало убедительно. — А ты? — Я в порядке, — отвечает он. — Но ты ведь обещала спасти мне жизнь. Помнишь? — А в обратную сторону это работает? — ты сбрасываешь полотенце и распускаешь волосы. — Ты спасёшь меня ради Хёнджина, да? Он моргает — жест, который ты уже научилась в нём узнавать. Минхо обдумывает ответ, сортирует мысли. — Да, — наконец говорит он. — Это взаимно. Вода оказывается теплее, чем ты ожидала — настолько, что тебе почти нравится погружаться в неё. Ты можешь пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз делала это после той истории на пляже. Мысль о тёмной воде по-прежнему заставляет сердце биться быстрее, но флуоресцентный свет делает всё терпимым. Ты видишь Хёнджина. Он здесь. Он не уйдёт. — Нормально? — спрашивает Хван, подплывая к тебе. Вода стекает с его волос по плечам. — Так тепло, — отвечаешь ты с лёгкой улыбкой. Он улыбается в ответ — ярко, нежно. Ты почти уверена: если бы в этот момент погас свет, его улыбки хватило бы, чтобы осветить всё вокруг. Ты даже не можешь представить, что боишься темноты, когда он рядом. — Лучше, чем дождь? — Даже близко нет. Но здесь теплее. *** Утренние заплывы постепенно входят в привычку. Ты всё так же не успеваешь позавтракать — тревога сжимает горло и не даёт есть. Но стоит тебе вернуться домой, как страх отступает. С тобой всё в порядке. И с каждым днём — всё больше. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Минхо, когда Хёнджин отплывает дальше. Он почти не заплывает на глубину, предпочитая держаться у края бассейна. — Что именно? — отвечаешь ты, поворачиваясь к нему и ловя момент, когда его взгляд поднимается от воды к твоему лицу. — Это. Плаваешь. Ты, должно быть, выглядишь растерянной, потому что он убирает мокрые волосы со лба и продолжает: — Он попросил тебя? Ты можешь сказать «нет». Ты не обязана делать всё, чего он хочет. Он не сломается, — Минхо смотрит туда, где Хёнджин вот-вот коснётся стены на другом конце бассейна. — Ты ведь сказала, что боишься, — добавляет он тише. — И что? Его брови сходятся: — И… тогда зачем? Зачем плавать, если ты боишься плавать? — Потому что мне нравится, — отвечаешь ты просто. — Я боюсь, а потом ныряю — и мне нравится. Минхо по-прежнему выглядит озадаченным. Этого достаточно, чтобы у тебя на губах появилась лёгкая улыбка. — Было бы жаль, если бы страх мешал мне делать то, что делает меня счастливой, правда? Он плохой ориентир. Кажется, я начинаю понимать, что не всегда должна к нему прислушиваться. Он моргает. — Эй! — окликает Хёнджин с другого конца бассейна. — Хватит стоять. Ты же обещал плавать. — Слышал? — говоришь ты, снова поворачиваясь к Минхо. — Отрывай ноги от дна. Иначе не считается. Он молчит, явно всё ещё обдумывая сказанное. Ты оставляешь его наедине с мыслями и направляешься к Хёнджину, позволяя воде мягко принять тебя. *** Ты помнишь, как тебя вырвало в первый раз — тебе было пять. Ты умоляла маму сделать так, чтобы это прекратилось. Ты не хотела, чтобы тебя тошнило; это было худшее чувство в мире. Год спустя всё повторилось. Ещё через несколько лет ты уронила леденец на землю, подняла его и снова сунула в рот. В следующие дни тебя рвало чаще, чем за всю жизнь до этого. Каждый раз ты клялась себе, что больше никогда не будешь воспринимать хорошее самочувствие как нечто само собой разумеющееся. И всё же ты знала: это случится снова. В какой-то момент твоей жизни тебя снова вырвет. Рано или поздно. Как бы сильно ты ни хотела избежать этого. Некоторые вещи неизбежны. Заболеть. Поссориться с соседом по комнате. Поссориться с соседом по комнате, который к тому же — твоя вторая половинка. — Это не от тебя зависит! Минхо делает шаг вперёд, когда ты срываешься на крик. Он по-прежнему спокоен — так же спокоен, как и в начале этого разговора. И от этого становится только хуже. От того, что он не повышает голос. От того, что первой кричишь именно ты. — А тебя это устраивает? — ровно спрашивает он. — Ты можешь лезть, принимать решения за него — и это нормально? Ты делаешь несколько глубоких вдохов. Он слишком близко. Это давит, усиливает всё: — О, прости. Я что, жужжу, как муха, Минхо? — вырывается у тебя. Он отступает — почти отшатывается. И тебе внезапно хочется плакать. Это предательское сжатие в горле, знакомое до боли. — Хочешь влезть в то, чего ничего не понимаешь? Давай, — говорит он. — Ты сделаешь ему больно. Обязательно. Ты облажаешься и сделаешь ему больно, а потом будешь винить себя. И тогда я… Минхо резко вдыхает и прислоняется спиной к стене. Ты смотришь, как он закрывает лицо руками, пытаясь выровнять дыхание. Ждёшь. Когда он поднимает голову, он уже спокойнее. Слишком спокойный. Лицо — пустое. — Пожалуйста, — говорит он тише. — Поверь мне. Хотя бы в этот раз. Ты не знаешь… ты просто недостаточно знаешь. — Тогда расскажи мне. — Не мне это рассказывать, — его голос усталый. И сам он выглядит усталым. — Это из-за его ночных бурь. Солнечный свет льётся из окна на другом конце комнаты. Луч проходит почти между вами. Почти. Он задевает Минхо — его волосы, его щёку. Он будто светится. — Хорошо, — выдыхаешь ты. Он остаётся у стены, и между вами повисает тяжёлая тишина. Самая невыносимая — после ссоры. Стыд. Смущение. Сожаление. Истощение. Осознание неизбежного. — Не плачь, — шепчет он. Ты даже не заметила, как слеза скатилась по щеке. Ты быстро стираешь её рукавом. — Я больше не хочу ссориться. Он делает маленький шаг вперёд. Потом тихо говорит: — Я тоже. *** Ты не привыкла быть тихой. Мина не была застенчивой. По ночам ты могла свободно сунуть руку себе в трусы, не беспокоясь о том, чтобы сдерживать свои всхлипы, ведь Мина поступала так же. Теперь все по-другому. Ты живешь с двумя парнями. Ты бы очень не хотела, что бы они слышали твои всхлипы и стоны. И все же от этой привычки трудно избавиться. Едва слышный стон вырывается из груди, когда ты проводишь пальцами по скользким складкам. Трудно даже сказать, насколько громко ты себя ведешь. Тебя здесь почти нет. Ты где-то в другом месте, с безликим мужчиной с нежными руками и ласковыми словами. Он хочет тебя, он хочет прижаться к тебе сзади и просунуть свой твердый член между твоих ног… потереться о тебя…… умолять тебя впустить его внутрь. И тут ты слышишь это.… шум воды в ванной. Минхо дома один. Минхо в душе. Ты не можешь помешать безликому мужчине из фантазий превратиться в твоего соседа по квартире. Ты слишком далеко зашла — ты слишком глупа. Его тело прижимается к твоему, его голос шепчет тебе на ухо, его член скользит у тебя между ног. Минхо хочет тебя. Ты теряешь самообладание, задыхаясь и скуля, слишком громко. Единственное, что тебя спасает — это то, что он принимает душ, шум воды достаточно громкий, чтобы заглушить тебя, по крайней мере ты на это надеешься. Блядь. Твою же мать! Ты вылетаешь из постели. Ты в полной заднице!