Глава 5

Ты кончила! Ты подумала о том, как Минхо обнимает и… двигается внутри тебя. Минхо. Тот самый Минхо, который втоптал в грязь всё, что осталось от твоей самооценки, и зарыл это так глубоко, что ты уже не уверена, сумеешь ли когда-нибудь отыскать свою гордость снова. Всё в порядке. Ты давно смирилась с тем, что он красив. Возможно, самый красивый человек, которого ты когда-либо видела. Но это было раньше. До того, как он назвал тебя заразой. До того, как заставил почувствовать себя маленькой. Ничтожной. После этого стало легко не замечать его лица. А потом он оказался добрым. Он, чёрт возьми, сидел с тобой во время шторма. Спрашивал, всё ли с тобой в порядке. Просил не плакать. Этого недостаточно. Этого не должно быть достаточно. У него есть несправедливое преимущество. Он выбран для тебя. Родственные души. Родственные души. Родственные души. Ты могла бы заплакать. Или закричать. Ты не делаешь ни того, ни другого. Ты забираешься в постель и стараешься не забывать главное. Он не хочет тебя. Ты по-прежнему одна. *** Минхо будто знает. Это какая-то жестокая шутка — родственная душа, способная читать твои мысли, улавливать твои внутренние разломы. На следующее утро ты, спотыкаясь, выходишь из ванной и застываешь на месте: Минхо сидит за столом. Перед ним — аккуратно нарезанные фрукты, выложенные так, будто это не завтрак, а предложение мира. — Я сделал фруктовый салат, — говорит он мягким, почти приторным голосом. — Если ты голодна. Ты замираешь. Полностью. Безнадёжно. Окончательно облажавшись. — Нет, спасибо. *** Избегать его — нелепая, заведомо невыполнимая задача. Ты живёшь с ним. И всё же ты ухитряешься избегать его за завтраком. А после нескольких неудачных попыток разминуться у бассейна просто перестаёшь туда ходить. Хёнджин пытается вытянуть из тебя правду. Он не понимает, почему ты бросила то, что, казалось, приносило тебе удовольствие. Ни за что на свете ты не призналась бы, что каждое утро видеть Минхо — мокрого, без рубашки — сводило тебя с ума. Только не после всего, что произошло. Ты не можешь дать Хёнджину даже крошечную искру надежды. — Ты можешь сказать мне, — говорит он, постукивая кончиком карандаша по маленькому кофейному столику. Он проводит вторую половину дня за рисованием, пока ты читаешь. Тихое, мирное время. По крайней мере, так было — до тех пор, пока он не начинает нервно стучать карандашом. — Сказать тебе о чём? — спрашиваешь ты, делая вид, что не понимаешь. Стук не прекращается, когда он поднимает на тебя взгляд. — Вы поссорились? Ты хмуришься, закрываешь книгу и кладёшь её рядом на диван. — Нет, — торопливо говоришь ты. — Ну… мы немного повздорили, но уже помирились. У нас всё хорошо. Карандаш замирает. Хёнджин осторожно кладёт его на стол. — Тогда в чём дело? — спрашивает он. — Что не так? Я думаю, что хочу своего соулмейта. Того, кто ясно дал понять, что не хочет меня. Того, с кем я живу. Это унизительно. Или нет? Нет. Всё-таки унизительно. — Что заставляет тебя думать, что что-то не так? Хёнджин улыбается — мягко, грустно. Понимающе. Он всегда будто знает больше, чем говорит. Как можно быть окружённой людьми, которые читают тебя насквозь, и всё равно чувствовать себя такой потерянной… такой одинокой? Он садится рядом, забирает у тебя книгу и сворачивается калачиком. Он тёплый. Он всегда тёплый. — Ты избегаешь его, — говорит он так же спокойно, как если бы сообщал, что небо голубое, а трава зелёная. Отрицать бессмысленно. — Мы ведём себя цивилизованно. Он подтягивает ноги и устраивается удобнее. — Значит, это было обоюдное решение? Держаться на расстоянии? — Мы просто не хотели больше ссориться. Он ничего не отвечает. Просто смотрит на тебя — так, словно застал с рукой в банке с печеньем, а ты только что попыталась это отрицать. — Что? — резко спрашиваешь ты. — Сегодня утром он спросил меня, не сделал ли он чего-нибудь, что тебя расстроило. Короткий смешок вырывается сам собой. — Расстроило? — повторяешь ты, стараясь сдержать нервный смех. — Он спросил, расстроил ли меня? — В последнее время, — уточняет Хёнджин. Ты поворачиваешься к нему, обхватываешь руками его икры, словно запирая его на месте. — Джинни… — начинаешь ты. — Нам нужно куда-нибудь выбраться. Он приподнимает бровь. — Куда? — Жена Мины завтра устраивает вечеринку по случаю дня рождения. Пойдём со мной. Он высвобождает ноги и подтягивает их к груди. — Ты уходишь от разговора. — Я приглашаю тебя погулять, — говоришь ты и наклоняешься вперёд, кладя подбородок ему на колени. — Будет весело. Пожалуйста. Он бросает взгляд в коридор, откуда доносится шум воды — Минхо принимает душ после бассейна. — А он? — спрашивает Хёнджин. Ты сжимаешь губы, чтобы не сорвалось ядовитое «а что он?». Было бы так легко придумать оправдание. Провести время только с Хёнджином. Без красивой, раздражающей родственной души. Но вместо этого ты откидываешься назад и, нахмурившись, говоришь: — Он может пойти с нами. Если захочет. Хёнджин смеётся и падает на тебя, утыкаясь лицом в твоё плечо. — Постарайся не выглядеть слишком счастливой, — говорит он, давясь смехом. — Хотя Минхо, скорее всего, всё равно не пойдёт. Ты мягко отстраняешь его и заправляешь прядь волос ему за ухо. — Ты невыносимо заботливый. Ты в курсе? — Спасибо, — улыбается Хёнджин. *** Минхо говорит «нет». Говорит, что предпочёл бы остаться дома. Ты совершенно не против. Вы с Хёнджином оставляете его сидящим на диване — с кошкой, свернувшейся у него на коленях. Его взгляд скользит по твоим обнажённым ногам, когда ты выходишь. Ты бы не заметила этого, если бы не оглянулась в последний момент. Ты не знаешь, что чувствуешь по этому поводу. Вы оказываетесь в баре, пытаясь отыскать Мину или её красивую, богатую жену — вторую половинку. Алкоголь — это хорошо. Алкоголь, друзья и громкая музыка, отвлекающая от мыслей. Обычно это не твоё. Мина даже специально сказала, что ты не обязана приходить — потому что слишком хорошо тебя знает. Но сегодня всё иначе. Кажется, сейчас это именно то, что тебе нужно. В какой-то момент ночи именинница утаскивает Хёнджина, а ты, выпив, вероятно, больше, чем следовало, пытаешься предотвратить надвигающееся похмелье большим стаканом воды. Вы с Миной сидите друг напротив друга в пустом коридоре: ноги вытянуты, почти касаются, спины упираются в противоположные стены. — Это всё ещё странно? — спрашивает она. Ты делаешь неловкий глоток, смачиваешь губы и киваешь. — Что-то случилось? — уточняет Мина, оглядывая тебя с ног до головы; её взгляд задерживается слишком низко. — Вы трахались что ли? Ты пинаешь её по ноге. — Боже, Мина, — усмехаешься ты. — Нет. Разве я не ясно сказала? Он, блядь, ненавидит меня. — И… ты его ненавидишь? Ты снова киваешь. — Уверена? — спрашивает она. Ты пытаешься отпить ещё воды. Большая часть проливается тебе на платье. — Да, — ворчишь ты, бесполезно пытаясь вытереть ткань. — Он мудак. Возможно, самый большой мудак, которого я когда-либо знала. Мина смотрит на тебя. Тем самым взглядом. Чертовски раздражающим. Как будто она знает. Может, все наконец перестанут думать, что знают о тебе всё? Ты поднимаешься на ноги — менее уверенно и грациозно, чем хотелось бы, но всё же встаёшь. Мина поднимается следом, помогая тебе и одновременно неуклюже тянув за руку. — Можно ненавидеть кого-то и всё равно испытывать к нему влечение, — говорит она, когда ты стоишь посреди коридора, а прохладная вода стекает между ключиц. — Я… я знаю. Она толкает тебя в плечо, почти вжимая в стену. — Я так и знала! — кричит она. — Вы трахались… Ты зажимаешь ей рот ладонью. — Конечно нет! — шипишь ты. — Я просто была возбуждена, а он… случайно оказался в моих мыслях. В моих мыслях было его лицо. И всё. Только это. Мина кивает и что-то бормочет тебе в ладонь. Ты отпускаешь её. — Ты в порядке? — спрашивает она, слегка покачиваясь на ногах. Этот вопрос почти полностью отрезвляет тебя. Ты понятия не имеешь. — Я не могу хотеть его, — наконец произносишь ты. — Я не могу, — и то, как это звучит, больше похоже на вопрос, чем на утверждение. Должно быть, Мина что-то замечает в твоём лице, потому что в следующий миг ты оказываешься в её объятиях. Это приятно. Успокаивающе. — А чего ты хочешь? — тихо спрашивает она, перебирая пальцами твои волосы. — Я не хочу… хотеть его. Мина делает маленький шаг назад и берёт твоё лицо в ладони, удерживая перед собой — как мать, собирающаяся сказать что-то важное, почти судьбоносное. — Я сегодня видела очень красивого мужчину в обтягивающей чёрной рубашке, — сообщает она. — Хочешь, я приведу его к тебе? Ты тихо усмехаешься. — Нет, — отвечаешь ты. — Но спасибо. — Ты уверена? Может, тебе просто нужно сбросить напряжение. Ты вздыхаешь и мягко отводишь её руки от своего лица. — Он моя вторая половинка, Мина. Я… я веду тяжёлую борьбу. — Или, — она приподнимает брови и хлопает ресницами, — тебе просто нужно выпустить пар. Это может помочь. — А если нет? Мина берёт тебя за руку. — Тогда я буду писать тебе каждый день и напоминать, какой придурок твоя вторая половинка. — Ты хороший друг. Она улыбается — тепло, заговорщически. — Всё равно давай я покажу тебе симпатичного мужчину в чёрной рубашке. *** Это ошибка. С того самого момента, как он целует тебя, всё идёт не так. Это просто губы — тёплые, влажные, принадлежащие очень красивому мужчине. Но… не те. С тобой, должно быть, что-то не так. Наверное, ты мазохистка. Тебе нужны боль, разочарование, страдание. Симпатичный мужчина в чёрной рубашке добрый, милый, внимательный. Но ты не хочешь его. Ты хочешь… Ты даже мысленно не можешь закончить эту фразу. И всё же ты не останавливаешься — до тех пор, пока его большие ладони не ложатся тебе на грудь. Ты не знаешь, зачем продолжаешь. Было бы проще позволить этому случиться. Притвориться, что это именно то, чего ты хочешь. Притвориться, что мужчина, к которому ты на самом деле тянешься, не сидит сейчас дома с кошкой на коленях. В конце концов, именно слёзы дают понять мужчине, прижимающему тебя к стене, что всё это — ошибка. Тебе неловко. Хёнджин не задаёт ни одного вопроса, когда ты находишь его вскоре после этого и тихо просишь поехать домой. Только час спустя — когда ты уже лежишь под одеялом — ты решаешься признаться. Хёнджин рядом. Он не спрашивает. Просто ждёт. — Я пыталась с кем-то переспать. Слишком темно, чтобы видеть его реакцию. Ты благодарна за это. — Не получилось? — тихо спрашивает он. — Нет, — шепчешь ты. — Почему? — Это был не он. Хёнджин обнимает тебя, прижимая твоё лицо к своей груди. Проходит меньше минуты, прежде чем ты начинаешь плакать. Ты обещала себе, что не будешь этого делать — не будешь взваливать на него ещё больше. Это нечестно. Это несправедливо. — Прости, — говорит он. — Я не должен был… Это я сказал ему зарегистрироваться. Мне жаль. Ты отстраняешься, упираясь ладонями ему в грудь, чтобы посмотреть в лицо. — Что? — Это я заставил его пойти на это. Если бы не я, тебе бы не пришлось… иметь с этим дело. С ним. Я… — Прекрати. Пожалуйста, прекрати, — ты говоришь это между прерывистыми вдохами. — Ты же не можешь… серьёзно винить себя? Не сейчас. Это не твоя вина. Хёнджин молчит. — Джинни, — шепчешь ты. — Ты разбиваешь мне сердце. — Этого я и боюсь. Ты утыкаешься лицом ему в грудь. — Я не жалею, — шепчешь ты. — Ни о чём не жалею. Я так благодарна, что ты заставил его записаться в эту дурацкую программу. Я нашла тебя. Ты того стоишь. Он тяжело вздыхает и крепче обнимает тебя. *** — Я спущусь через минуту, — говорит Минхо, пока Хёнджин ждёт у двери, с полотенцем, перекинутым через плечо. Хёнджин кивает и уходит. Плохое предчувствие накрывает тебя ещё до того, как за ним закрывается дверь. Вы остаётесь с Минхо наедине. И ему явно есть что сказать. — Мы можем… поговорить минутку? — спрашивает он, подтверждая твои опасения. Ты медленно опускаешь ложку, лихорадочно перебирая в голове возможные пути отступления. — Конечно, — вместо этого говоришь ты. Он прочищает горло и делает осторожный шаг в твою сторону: — Я просто хотел понять… не сделал ли я чего-нибудь, что причинило тебе боль. — В последнее время? Это звучит резче, чем ты рассчитывала. Удар ниже пояса — и он оказывается не таким приятным, как тебе казалось. Плечи Минхо опускаются, руки безвольно повисают вдоль тела. — Да, — тихо отвечает он. — Нет. — Я думал… — он запинается. — Мне казалось, мы начали ладить. Или, по крайней мере, движемся в этом направлении. Ты жалеешь, что этот разговор происходит именно сейчас — когда он без рубашки. Чёрт возьми, его руки. Ему вовсе не обязательно проводить столько времени в спортзале. Он выглядит так, будто наращивает мышцы с той же лёгкостью, с какой дышит. — Так и есть, — говоришь ты. — Я просто… разбиралась с кое-чем. Прости, если казалась отстранённой. — С кое-чем? — Это личное. Не твоё дело, — добавляешь ты про себя. — Это ты не хотел меня. Он моргает, словно обдумывая твои слова: — Я просто подумал… может, ты бы предпочла, чтобы я больше не ходил в бассейн. Я знаю, тебе там нравится. Он предлагает отказаться от занятий. Оставить бассейн только тебе и Хёнджину. Согласиться было бы легко. Но ты не можешь бегать от него вечно. Ты убеждаешь себя, что это своего рода терапия: чем чаще ты будешь его видеть, тем меньше он будет на тебя влиять. Ты вздыхаешь: — Ты подождёшь, пока я переоденусь? Я сегодня пойду с вами. Ты замечаешь, как его лицо мгновенно оживляется: — Да. Да, конечно, — отвечает он слишком быстро. *** Ты остаёшься на мелководье, наблюдая, как Хёнджин осторожно уводит Минхо на глубину. За время твоего отсутствия они явно продвинулись вперёд: Минхо почти самостоятельно добирается до противоположного конца бассейна. Ты умела плавать столько, сколько себя помнишь. Теперь это инстинкт. Трудно представить, каково это — не уметь держаться на воде. Не иметь возможности всплыть. Тонуть. Ты отрываешь ноги от дна, подтягиваешь колени к груди и позволяешь себе уйти под воду. Здесь тихо. Только приглушённые звуки плеска и движения где-то далеко, на другом конце бассейна. Тебе кажется, будто это было вчера: океан, тяжёлые грозовые тучи над головой, солёный запах воды, смешанный с влажной свежестью надвигающегося шторма. Люди на пляже казались такими далёкими, когда ты выходила из воды, обхватив себя руками, пытаясь согреться. Это было начало. Первый момент, когда ты почувствовала это. Темнота. Холод. Тяжесть в груди. Она всегда здесь — чтобы напоминать: даже среди людей ты можешь быть одинока. В последние годы тебе удавалось не замечать этого, пока рядом была Мина. А потом был бывший. Мина. Минхо. Ты никому не нужна. Чья-то рука резко сжимает твоё плечо и дёргает вверх — так сильно, что становится больно. — …Что ты творишь? Голос Минхо — первое, что ты различаешь, выныривая на поверхность. Ты жадно хватаешь воздух, отбрасываешь мокрые волосы с лица, и только когда кислород наполняет лёгкие, понимаешь, как сильно они жгли. Ты моргаешь, пытаясь прийти в себя, и только потом осознаёшь его тон — и то, как крепко он держит тебя за руку. — Что… — Что ты делаешь? — снова перебивает он. Ты хмуришься: — Отпусти меня. Он моргает, затем разжимает пальцы. Ты видишь, как его глаза чуть расширяются, и он поспешно отступает назад, пока не упирается спиной в бортик бассейна. Ты глубоко вдыхаешь, не зная, что сказать. — Ты в порядке? — спрашивает Хёнджин раньше, чем ты успеваешь собраться. — Я в порядке. — Ты выглядела так, будто… отключилась. Мы подумали… — Я в порядке, — настаиваешь ты, внезапно смущаясь. Из-за сцены. Из-за собственных мыслей. Из-за той жалости к себе, в которую ты позволила себе погрузиться. Они не могли знать. Ты это понимаешь. Но стыд всё равно подступает. Хёнджин стоит рядом, его рука лежит у тебя на плече — спокойно, уверенно. Он смотрит на тебя так, будто ему действительно не всё равно. И ты понимаешь: всё, что ты думала там, под водой, — неправда. Ты не одна. Хёнджин пережил куда больше, чем ты когда-либо, и всё равно здесь: тёплый, добрый, заботливый. Ты натягиваешь слабую улыбку и делаешь шаг в его объятия. — Прости, — бормочешь ты. — Я… не хотела тебя пугать. — Просто не забывай дышать, — тихо отвечает он. — Пожалуйста. *** Через три года после начала вашей дружбы у Мины обнаружили целиакию. Она объяснила тебе, что больше никогда не сможет есть глютен. Никакого хлеба. Никаких макарон. Даже твоё любимое мороженое теперь оказалось под запретом. Эту дрянь добавляли почти во всё, к чему вы обе так привыкли. И всё же Мина держалась. Даже в стельку пьяная, она не забывала спрашивать бармена о составе каждого напитка. Больше всего тебя поразило другое — то, как легко она отказалась от чизкейка. Это был ваш общий криптонит. Бесконечные ночные вылазки в круглосуточный магазин, чтобы утолить внезапную, всепоглощающую тягу. Она расплакалась в тот день, когда вы вдвоём, с опаской, прочитали этикетку и увидели жирные, беспощадные слова: «содержит пшеницу». После этого она больше к нему не притрагивалась. Теперь, сидя на краю бассейна и лениво болтая ногами в воде, ты вспоминаешь, что спросила её тогда — как она это сделала. Как смогла просто взять и отказаться. — Потому что я должна, — ответила Мина. Так просто. — Мне это запрещено. Я вычеркнула этот вариант. Я не могу есть чизкейк так же, как не могу выпрыгнуть из самолёта без парашюта. Это просто… не мой вариант. Ты наблюдаешь, как Минхо тянется, закидывая руки за голову. Он мокрый, без рубашки, и его слегка пробирает дрожь. Ты представляешь, что если бы стояла ближе, то увидела бы, как тёплые капли медленно скользят по его коже и падают в воду. Потом ты моргаешь. И что-то щёлкает. Минхо здесь. Он красив. Он опасен. Он — как чизкейк из ночного магазина. И он же — прыжок с самолёта без парашюта. И вдруг всё становится почти… простым. Так ты начинаешь проводить с ним больше времени. Сначала это сбивает его с толку. Минхо кажется неловким, настороженным. Потом он расслабляется. Этот способ работает настолько хорошо, что тебе хочется вернуться назад и дать себе пощёчину за то, что ты не поняла этого раньше. Относись к нему так, словно он — никто. Просто не твой вариант. Ты гений. — Сколько ещё идти? — спрашивает Минхо, обходя тебя и слегка отталкивая плечом ближе к тротуару. Через пару секунд вас обгоняет первая за последние пять минут машина. Уже поздно. Улицы почти пусты. — Если ты спросишь об этом ещё раз, я толкну тебя под машину. — Твоё «немного» ничего не значит. Полчаса назад ты уже сказала «немного». — Не драматизируй. — Я не драматизирую. Ты фыркаешь. В ответ он что-то бурчит себе под нос. — Сюда! — кричишь ты, указывая на противоположную сторону улицы. — Я же говорила, что не потерялась. — Эй! — кричит он тебе вслед, когда ты перебегаешь пустую дорогу. Всё именно так, как ты помнишь: небольшой разрыв в живой изгороди, который легко пропустить. Тебе когда-то пришлось постараться, чтобы его найти. Минхо, слегка запыхавшийся, останавливается рядом. Он закатывает рукава толстовки до локтей. Ты ждёшь шуток. Колких комментариев. Вопросов о том, куда именно ты притащила его посреди ночи. Но ничего не следует. Вы просто стоите, переводя дыхание. Ты молча надеешься, что здесь всё осталось прежним. Ты не была тут много лет — с тех пор, как Мина нашла свою вторую половинку. Ты всегда думала, что приведёшь сюда Хёнджина. Кого угодно, только не Минхо. Хотя, если честно, ты и представить не могла, что вам будет так… хорошо вместе в этот последний месяц. Предложение сорвалось с твоих губ, прежде чем ты успела его обдумать. Вы оба поздно проснулись. Оба бездельничали. Оба не знали, чем заняться. — Хочешь прогуляться? — спросила ты. — Куда? — Тут неподалёку есть одно место… Я давно там не была. Там красиво. — Хорошо. Вот так просто. Ты подходишь к изгороди, раздвигая ветви. Минхо протягивает руку, придерживая их, чтобы они не задели тебя. — Это здесь, — выдыхаешь ты. Его дыхание касается твоей шеи, когда он наклоняется ближе… — Дверь? — Дверь, — подтверждаешь ты с улыбкой, не отрывая взгляда от большой деревянной арки, врезанной в каменную стену. Открыть её оказывается непросто. В конце концов вы наваливаетесь вдвоём — и дверь наконец поддаётся. Тебе удаётся устоять, когда она распахивается настежь. Минхо везёт меньше: он теряет равновесие, увлекая тебя за собой, и вы оба падаете в траву. Ты благодарна хотя бы за то, что он успевает сгруппироваться и не приземляется прямо на тебя. Вам обоим требуется всего секунда, чтобы прийти в себя. А потом ты смеёшься и переворачиваешься на спину, глядя в усыпанное звёздами небо. — Ты привела меня сюда, чтобы убить? — спрашивает Минхо, усаживаясь рядом. — Это был твой план? Ты смотришь на него снизу вверх, лёжа в траве: — Есть куда более простые способы тебя убить. — Ты думала об этом, да? Ты одариваешь его самой невинной улыбкой. Его взгляд задерживается на твоём лице, и уголки губ приподнимаются, повторяя твою улыбку. — Тогда зачем ты привела меня сюда? Хороший вопрос. На который у тебя нет ответа. Вместо этого ты поднимаешься и оглядываешься вокруг. Сад ровно такой, каким ты его помнишь. Густой, почти лесной — узкая тропинка извивается между цветущими кустами и высокими деревьями. Мягкие жёлтые огоньки спрятаны в листве и вдоль дорожки. Ты знаешь, куда она ведёт, только потому, что бывала здесь раньше: к большому дереву в центре, с одной из толстых ветвей которого свисают качели. Ты понятия не имеешь, кто за всем этим ухаживает. И есть ли здесь другой вход. Это не то, что тебе хочется знать. Магия лучше работает, когда не знаешь её секретов. — Это… чей-то сад? — спрашивает Минхо, вставая рядом. — Мы вторглись на чужую территорию? — Не знаю, — пожимаешь ты плечами. — Я никогда никого здесь не видела. Он делает осторожный шаг вперёд, и в его движениях читается почти благоговение. Ты не сдерживаешь улыбки, наблюдая за ним. Этот сад будто создан для того, чтобы им восхищались. Самое удивительное — запахи. Ночью всё иначе. Прохладный воздух смешивается с ароматом цветов. Трудно поверить, что в мире может быть что-то не так, если существуют такие тихие места. Минхо молчит, пока вы идёте по извилистой тропинке. Он снова закатал рукава, руки свободно свисают по бокам. Ты почти чувствуешь тепло, исходящее от него, когда его пальцы проходят совсем рядом с твоими. Твои — почти ледяные. — Хёнджин был здесь? — спрашивает он. Его голос звучит неуместно. Вопрос нарушает хрупкую безмятежность. — Я всегда приходила сюда только с Миной. Лёгкий порыв ветра шевелит листву над головой. — Как ты нашла это место? — спрашивает Минхо. — Брат Мины его нашёл, — отвечаешь ты, натягивая рукава на замёрзшие пальцы. — Он однажды привёз её сюда. Не знаю, как он сам нашёл это место. — Загадочно. Ты тихо хмыкаешь: — Разве от этого не становится только лучше? Почти волшебно. Здесь будто другая реальность. — Неужели наша реальность настолько плоха? Ты пинаешь попавшийся под ногу камешек: — Иногда. Воспоминания возвращаются редко, но всё же возвращаются. Минхо — тот, кто причинил тебе боль. Тот, кто усугубил твою неуверенность и тревоги. Ты его не простила. Он этого не заслужил. Ты снова отталкиваешь эти мысли. — Угадай, куда ведёт эта тропинка. Минхо засовывает руки в карманы толстовки. Ты отчаянно завидуешь тому, что ему тепло. — Она вообще куда-то ведёт? — Ага. Угадывай. — Будет приз, если угадаю? — Нет. — Тогда в ад. Ты смеёшься: — Что? — Ну ты же привела меня сюда, чтобы убить. Дорога убаюкивает… гипнотизирует этой спиралью, а потом ты сталкиваешь меня в пустой колодец в центре. — Минхо пожимает плечами. — Значит, в ад. Ты останавливаешься. Он тоже замирает, оборачиваясь к тебе. — Ты странный. И почему-то от этого становится… хорошо. — Я? — переспрашивает он, чуть наклоняя голову. Боже, как же тебе не хватает самообладания. Если бы оно у тебя было, ты смогла бы удержать улыбку. Минхо реагирует ровно так, как ты и ожидаешь. Он улыбается в ответ. К тому моменту, как вы добираетесь до центра сада, ты почти готова признать: Минхо был наполовину прав. Извилистая тропинка и правда убаюкивает, погружает в странное, зачарованное состояние — такое, в котором тебе просто… хорошо рядом с ним. Обычно ты терпишь его. Нейтрально. Он всего лишь сосед по квартире. Но здесь, в саду, ничто не отвлекает, ничто не помогает убедить себя, что ты не наслаждаешься его обществом — не из привычки, не по необходимости, а само по себе. Ты задаёшься вопросом, как долго отрицала это. Мысль неприятная — и, к счастью, она рассеивается, когда ты видишь сердце сада. Гигантский дуб возвышается над остальной зеленью. Ты уверена, что он стоял здесь задолго до того, как вокруг построили каменную стену. С одной из самых толстых ветвей свисают качели, слегка покачиваясь от лёгкого ветра. В другом месте такая картина могла бы внушать тревогу. Но не здесь. В твоём саду нет угроз. Он добрый, мягкий, гостеприимный. Здесь не бывает «глубоких пустых колодцев в ад». Минхо прислоняется к стволу дуба, пока ты раскачиваешься на качелях, отрывая ноги от земли. Ты вдруг понимаешь, что его присутствие тебя успокаивает. Ты боялась, что пожалеешь, приведя его сюда, что он испортит твои воспоминания об этом месте. Он этого не делает. — Почему ты не приводила сюда Хёнджина? — спрашивает он. — Я никого сюда не приводила. Он меняет позу, удобнее облокачиваясь на дерево: — Кроме меня. — Не бери в голову. Я… просто давно здесь не была. — Почему? — спрашивает он после короткой паузы. Ты пожимаешь плечами: — Не знаю. Наверное, без причины. — Ты знаешь. — Что? — Ты знаешь. У тебя всегда есть причина. Ты наблюдаешь, как он опускается на землю, согнув колени и прислонившись спиной к стволу. Минхо выглядит так, словно бывал здесь тысячу раз — спокойный, устроившийся, уверенный. — У меня всегда есть причины? Минхо кивает, не поясняя. Ты хмуришься. Его уверенность сбивает с толку — будто он знает о тебе что-то, чего ты сама ещё не осознала. Ты ёрзаешь на качелях, вдруг чувствуя себя неуютно. — Я не была готова. Он ждёт. Не торопит. — Я всегда была здесь счастлива, — продолжаешь ты. — Это место… оно про счастье. Оно вне реальности. Волшебное. И я… — ты делаешь глубокий вдох и медленно выдыхаешь. — Я не хотела портить его всем своим дерьмом. Если бы я начала приходить сюда, когда мне плохо, это стало бы местом, где мне всегда плохо. — В этом есть смысл. Ты поднимаешь на него взгляд. Он всё ещё выглядит так, будто это его место не меньше, чем твоё. — Правда? Он кивает, тихо хмыкнув: — Ты хорошо это делаешь. — Что именно? — Понимаешь себя. Свои… чувства. Комплимент странный. Ты не уверена, что он тебе нравится. И уж точно не уверена, что он правдив. — Правда? — сомневаешься ты. — А у тебя получается? Минхо меняет позу, вытягивая одну ногу вперёд: — Нет, — говорит он просто. — Совсем нет. — Но ты хорошо заботишься о чувствах Хёнджина. Он рассказал, что ты сделал. Европа после… — Это пустяк, — перебивает он. — Просто попытка отвлечь. Не больше. Ты идёшь по тонкому канату. Одно неосторожное слово — и всё рухнет. Последнее, чего ты хочешь, — ссора здесь, в твоём месте счастья. — Ты себя недооцениваешь, — говоришь ты тихо. — Ты… ты помог ему удержаться. Ты показал ему счастливые места. Как этот сад для меня. — Ты перестаёшь раскачиваться. Любое движение вдруг кажется опасным. — Я даже не могу представить, каково это было. Это должно было быть… — Я думал, что он умрёт. Ты замираешь. — Хёнджин разваливался на части, — продолжает Минхо. — Он не ел. Почти не пил. Он просто спал и плакал. Мысль об этом причиняет физическую боль. Слёзы Хёнджина пугают тебя. Само осознание того, что ему было так плохо, ранит слишком глубоко. — Я чувствовал это, — говорит Минхо почти шёпотом. Тишина сада позволяет расслышать каждое слово. — То же, что и он. Это просто… просачивалось сквозь него, из каждой его поры. Он даже не знал её, а всё равно умирал. — Он делает неглубокий вдох. — Мне нужно было отвлечь его. — Ты хороший друг, Минхо. Он улыбается — грустно, непривычно, так, как ты никогда раньше не видела: — Правда? — Ты любил его тогда, когда он больше всего в этом нуждался. Ты держал его, когда он сам не мог удержаться. Его брови сходятся на переносице, когда Минхо смотрит на тебя тяжёлым взглядом — в нём нет ничего знакомого. Ты видишь, как его мысли закручиваются по спирали, уходя туда, куда тебе явно не позволено следовать. И только когда тебе кажется, что он вот-вот заплачет, ты резко вскакиваешь с качелей. Это не место для грусти. — Твоя очередь, — говоришь ты, указывая на качели. Он моргает, не двигаясь. Ты подходишь ближе, берёшь его за руку и тянешь с усилием: — Вставай. Ты отмечаешь тепло его ладони. Она всегда тёплая. Минхо поддаётся, позволяя тебе поставить его на ноги и мягко направить к качелям. Ты молчишь минуту, может две, давая ему время, лишь слегка подталкиваешь его каждый раз, когда он пролетает мимо тебя. — Я не катался на качелях с тех пор, как… — он запинается. — Я даже не помню, когда катался в последний раз. Его голос становится легче — словно прохладный ветер с каждым раскачиванием уносит с собой часть темноты. Ты с удивлением ловишь себя на мысли, что тебе не всё равно. Осознание того, что ему становится легче, рождает в груди тревогу, которой ты раньше не замечала. — Минхо? — Да? — Прости, если я всё усложнила. Для тебя. Для вас обоих. Он резко останавливает качели, упираясь ногами в траву. Ты замираешь у него за спиной. Он стоит неподвижно — ровно столько, чтобы у тебя внутри всё перевернулось. Ты облажалась. Затем он поднимается и поворачивается к тебе лицом. Качели остаются между вами. Минхо хватается за канаты, удерживая их: — Что? — переспрашивает он. Ты уже не можешь забрать слова обратно: — Я сказала, что мне жаль… — Я слышал, — перебивает он. — Я просто не понимаю, почему ты так говоришь. — Из-за меня вы ссорились. Я просто… — Не надо, — резко обрывает он. — Не говори так. Никогда больше. Минхо выглядит почти сердитым. Пожалуйста, пожалуйста, не разрушай это место, — безмолвно умоляешь ты. — Тебе не за что извиняться, — говорит он твёрдо. — Совсем не за что. Ты не будешь извиняться передо мной. Ты никогда… — он обрывает себя, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Когда Минхо снова смотрит на тебя, напряжение в нём заметно спадает. Его пальцы ослабляют хватку на канатах. — Ты не сделала ничего плохого, — говорит он уже спокойнее. — С тобой всё в порядке. Хорошо? Всё, на что ты способна, — это кивнуть. Минхо делает шаг назад, освобождая качели: — Твоя очередь.