Глава 6

Теперь ты знаешь: Минхо создан для солнца. Оно проникает под его кожу и тает где-то в самом сердце. Наверное, именно поэтому от него всегда исходит такое тепло. Наблюдать за ним здесь — одно удовольствие. Твой сад — безопасное место, существующее вне реальности; здесь можно забыть обо всех запретах, даже о том, что чизкейк тебе нельзя. Вы приходите сюда вместе так часто, что ты почти боишься разрушить это волшебство. Однажды ты заметишь чьи-то руки с секатором или услышишь шум газонокосилки — и магия рассеется без следа. Минхо меняет позу, растянувшись на траве, и закидывает руки за голову. С качелей тебе открывается идеальный вид. Он лежит на мягком зелёном ковре, подставив лицо солнцу; глаза закрыты, футболка слегка задралась, открывая полоску живота. Никто ведь не запрещает тебе хотя бы смотреть на чизкейк. — Почему ты остановилась? Ты моргаешь, с усилием отрывая взгляд от полоски кожи между его футболкой и джинсами. — Что? Его взгляд демонстративно скользит к книге, забытой у тебя на коленях. Ах да. Ты смотришь на залитые солнцем страницы и с удивлением понимаешь, что прочла немало — и при этом не помнишь ни строчки. Смех Минхо заставляет тебя снова поднять на него глаза. Он приподнимается на локтях и поворачивается к тебе: — О чём ты думаешь? — спрашивает он, явно наслаждаясь моментом. Терять нить мыслей рядом с ним становится опасной привычкой. Ты пожимаешь плечами, надеясь выглядеть совершенно обычно: — Не знаю. Ни о чём. — Нет, — он качает головой. — О чём-то конкретном. — Откуда тебе знать? Он улыбается и снова ложится на спину: — Невозможно знать себя так хорошо, как ты, и при этом никогда не размышлять. Шестерёнки в твоей голове крутятся громче, чем поют птицы. Словно подтверждая его слова, одна из птиц спрыгивает с ветки и опускается на траву между вами. Она деловито выискивает насекомых среди зелёных стеблей, не обращая на вас ни малейшего внимания. Остальные остаются на дереве. Эта же, похоже, предпочитает одиночество. — Почему ты так уверен, что я хорошо себя знаю? Минхо не отвечает сразу. Ты не понимаешь, подбирает ли он слова или просто поддаётся ленивому влиянию тёплого солнца. — Ты всегда замечаешь в других то, чего тебе не хватает в себе, — наконец говорит он. — Если бы ты, например, хотела другой нос, ты бы постоянно обращала внимание именно на носы. На все те, которые тебе нравятся. Мы ищем то, чего, как нам кажется, нам недостаёт. — По-моему, ты, наоборот, слишком зациклен на себе. Его губы трогает лёгкая улыбка. — Я учусь. Воробей подпрыгивает по траве прямо к лодыжке Минхо — так близко, что тебе хочется предупредить его: не двигайся, не спугни. — Будешь читать дальше? — спрашивает он, отвлекая тебя от птицы. — Пожалуйста. *** — Эта похожа на тебя, — замечаешь ты. Хёнджин склоняет голову, разглядывая уродливую скульптуру так внимательно, будто надеется разглядеть в ней что-то о себе самом. — Я оскорблён, — наконец произносит он. — Разве ты не видишь? — ты протягиваешь руку, указывая на массивный рог, торчащий из головы статуи. Потом легонько щипаешь Хёнджина за ухо. — Сходство просто поразительное. Он надувает губы. — Только потому, что ты такой красавчик, тебя так легко дразнить, — добавляешь ты. Надутые губы тут же превращаются в кривую, самодовольную ухмылку. — Красавчик? — О, заткнись. Хёнджин вприпрыжку следует за тобой к следующему экспонату. — Ты тоже красивая! — выкрикивает он слишком громко для тишины галереи. — Я сказала — тише, — ворчишь ты, изо всех сил стараясь скрыть улыбку. — Та-а-а-акая красивая. Ты толкаешь его плечом. Следующую минуту вы молчите, оба неожиданно увлечённые скульптурой перед вами. Тебе сразу вспоминаются статуи в Версале — особенно та, найденная тобой много месяцев назад в саду. Мужчина обнимает женщину, словно заслоняя её от невидимой угрозы. — Ты ведь знаешь это, да? — голос Хёнджина становится серьёзнее, почти тише. — Насколько ты красивая. — Какое это имеет значение? — Что? — Красивая я или нет. Это ничего не меняет, — ты засовываешь руки в карманы, внезапно чувствуя холод. — В любом случае, я никому не нужна. — Это неправда. Ты ловишь себя на том, что смотришь на него с удивлением — поражённая тем, как легко он говорит тебе такую очевидную ложь. Иногда он слишком добр. — Я голодна. Хёнджин знает тебя. Ты знаешь, что он знает. Поэтому ты так благодарна, когда он позволяет тебе сменить тему. — Я тоже, — соглашается он. — Пойдём. К тому моменту, когда вы возвращаетесь домой, ты вымотана настолько, что готова рухнуть без сил. Душ, тепло, постель — и сон, глубокий и спасительный. Но, увы, у Вселенной на тебя другие планы. Минхо отшвыривает диванные подушки, когда вы входите в квартиру. Он явно в ярости и почти не замечает вас, пока Хёнджин не бросает ключи на столик. Тогда Минхо поднимает взгляд. Его паника мгновенно перекидывается на тебя — она заразительна. Что-то не так. — Когда я вернулся, её здесь не было, — говорит он. — Я всё обыскал. Её нет… Я не знаю, где она. — Луна? — спрашивает Хёнджин, делая шаг ближе к тебе. И ты понимаешь, что не можешь сдвинуться с места. Дальше всё словно в тумане. Голоса Хёнджина и Минхо тонут, пока ты механически проверяешь все её любимые уголки. Где-то на краю сознания ты знаешь: Минхо уже был здесь. Но всё равно проверяешь. Когда вы выходите на улицу, туман становится гуще. Она бросила тебя. Она бросила тебя. Она бросила тебя. Потом приходит темнота. Холодная, глухая. Вы снова бессмысленно осматриваете квартиру. — Случались вещи и похуже, — пытаешься напомнить ты себе. С людьми в этой комнате случались вещи и похуже. И всё же дыхание сбивается, ты задыхаешься между всхлипываниями. Её больше нет. — Посмотри на меня, — говорит Хёнджин, мягко беря твоё лицо в ладони. — Дыши со мной. Следи за мной, хорошо? Вдох… выдох… Ты не отрываешь взгляда от его губ, подчиняясь, пока Минхо появляется на периферии зрения. Её нет в квартире. Он это знает. Ему не нужно продолжать искать. Луна ушла. — Я снова выйду, — говорит Минхо. Ты всё ещё слишком напугана, чтобы дышать без подсказок Хёнджина. — Минхо… — начинает тот. — Я найду её. Всё будет нормально, — перебивает Минхо, натягивая самую тёплую куртку. На улице холодно. Слишком холодно. Слишком холодно для Луны. Слишком холодно для Минхо. И всё же ты молчишь, когда дверь за ним закрывается, тайно благодарная за его упрямство. Нет в мире человека, который мог бы успокоить тебя лучше. В течение следующего часа Хёнджин медленно возвращает тебя в почти нормальное состояние. Он терпеливый, внимательный — и от этого тебе хочется снова расплакаться. Разве всё не было бы проще, будь он твоим? Если бы вы могли утешать и любить друг друга всеми возможными способами. — Тебе нужно попробовать поспать, — говорит он, осторожно убирая твои руки со своей талии. — Но Минхо… — Он вернётся с минуты на минуту. Утром продолжим поиски, хорошо? Тебе остаётся только кивнуть. Ты ведь не потащишь его обратно в мороз среди ночи. Ты выдавливаешь слабую улыбку. А потом плетёшься в спальню. Ты продержалась двадцать минут. Минхо не отвечает. Он на улице уже полтора часа. Ты всё равно не уснёшь — просто будешь лежать, глядя в потолок до рассвета. Ты надеваешь куртку и выходишь в морозный воздух. У тебя нет плана. Телефон Минхо, конечно же, разрядился. На холоде такое случается часто. Дыхание вырывается маленькими облачками пара, когда ты идёшь по улице, выбирая направление наугад. Ты можешь наткнуться на неё. Луна может прятаться за любым углом. Она может услышать твои шаги — и каким-то образом понять, что это ты. Это всё равно лучше, чем пялиться в потолок. Ты надеешься, что объёмная куртка и широкий капюшон надёжно скрывают и лицо, и фигуру, когда мимо проходит высокий мужчина. Легко забыть, насколько уязвимой ты становишься, просто выходя на улицу. Темно, ты одна, и, возможно, ночная прогулка — далеко не самое разумное решение в твоей жизни. Кошка перебегает дорогу прямо перед тобой. Сердце подпрыгивает. Она пролетает через полосу света от фонаря — и ты понимаешь, что это не Луна. Удивительно, как крошечная искра надежды способна сделать боль ещё острее. Чем дальше ты отходишь от дома, тем сильнее всё вокруг расплывается. Ты не видишь смысла вытирать слёзы: рядом всё равно никого нет. А потом становится хуже. За тобой кто-то идёт. Ты не видишь этого человека, но чувствуешь его присутствие. Ночью ты всегда особенно внимательна к окружению. Где-то неподалёку круглосуточный магазин — твоё единственное возможное убежище. Ты глупая. Глупая и одинокая. И теперь за спиной отчётливо слышны шаги. Чьи-то ботинки шаркают по асфальту. Может, человек просто пройдёт мимо. Может, ты опять накручиваешь себя. Ты слишком часто тревожишься по пустякам. Это один из таких моментов. Ты трёшь глаза. И тут чья-то рука ложится тебе на плечо. Ты даже не можешь закричать. Отскакиваешь назад, разворачиваясь к ночной тени. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Минхо. Тебе хочется ударить его. Сбить с ног. Ударить в живот. Вместо этого ты сгибаешься, упираясь руками в колени, пытаясь справиться с тревогой, которая захлёстывает всё тело. Тебе кажется, будто на это уходят годы. Возможно, в этом и состоит его роль в твоей жизни. — Прости. Я не… — он замолкает, кладя руку тебе на плечо, пока ты приходишь в себя. — Я напугал тебя. Ты выпрямляешься. Его нос покраснел от холода. Гнев уходит так же медленно, как и паника. — Почему ты всё ещё здесь? — спрашиваешь ты, снова засовывая руки в карманы. Это почти не помогает: ты — ходячий кубик льда. Он смотрит на тебя внимательно, нахмурив брови. — Из-за Луны, — просто говорит он. — Ты на улице уже несколько часов. Минхо не отводит взгляда. — Я знаю. — Мы продолжим утром. Он засовывает руки в карманы, копируя твою позу. Ты вдруг ловишь себя на мысли, тёплые ли они до сих пор. Минхо молчит. — Пойдём, — мягко уговариваешь ты. — Домой. Он не спорит. Вдвоём идти легче. Можно отключиться, перестать всё контролировать, дать мозгу передышку. Минхо идёт рядом тихо, иногда задевая тебя рукой, когда ты, задумавшись, натыкаешься на него. Каждый раз он осторожно подталкивает тебя плечом, направляя дальше. Мысли путаются, усталость накрывает с новой силой — теперь, когда тебе не нужно прислушиваться к каждому звуку. Ты настолько сонная, что почти не замечаешь, как Минхо отстаёт, когда вы заходите в здание. Только у лифта, который всё не приезжает, ты осознаёшь это. Обычно именно он нажимает кнопки, берёт всё на себя, пока ты выпадаешь из реальности. Ты оборачиваешься и видишь его на тротуаре — руки глубоко в карманах. Сонно моргнув, ты выходишь обратно на холод. — Пошли, — просишь ты. — Иди спать, — говорит он. — Я скоро приду. Ты хмуришься и подходишь ближе, хватая его за рукав. Тянуть легче, чем спорить. К твоему раздражению, он сопротивляется. — Минхо… — Я найду её. — Нет. Ты пойдёшь спать. Я же сказала, что мы… — Продолжим утром. Да, я помню, — он пытается высвободить рукав. Ты была права: он тёплый, будто всё ещё хранит в себе солнечное тепло. — Я приведу её тебе. Ты почти забыла, как сильно он любит животных. Наверное, он любит Луну почти так же, как ты. В конце концов, он живёт с ней. — Она, скорее всего, где-то рядом, — говоришь ты, стараясь его успокоить. — Она никогда раньше не убегала. Далеко не уйдёт. — Где Хёнджин? — Спит. Минхо словно ищет ответы в твоём лице. — Ты плакала. — Да. Ты же был там, в квартире. — Нет. Здесь. На улице. Ты пожимаешь плечами и бессмысленно трёшь глаза. Слёзы давно высохли. — Я найду её, — шепчет он в холодный воздух. — А ты постарайся немного поспать. Минхо — идиот. Настолько идиот, что на его фоне ты чувствуешь себя гением, который появляется раз в поколение. С губ срывается смех — глупый, усталый, до абсурда неуместный. Он тут же ломается и превращается в рыдания. Неловкие, постыдные, совершенно нелепые. Минхо тёплый, когда обнимает тебя. Конечно, тёплый — каким он ещё может быть. Дурацкий, тёплый чизкейк. Кожу на лице покалывает, когда ты утыкаешься носом ему в грудь; молния расстёгнута ровно настолько, чтобы ты могла прижаться к его хлопковой рубашке. Так ты ближе к теплу. И вдруг что-то касается твоей ноги. Ты боишься опустить взгляд. Надежда всегда делает боль сильнее. Но Минхо отстраняется. И тебе приходится посмотреть. Он поднимает её на руки. Твоя крошечная, храбрая девочка. — О боже, — выдыхаешь ты, и с плеч словно падает такой груз, что кажется: подпрыгни — и взлетишь. Луна здесь. Ты не одна. Минхо расстёгивает куртку и прижимает её к себе, делясь тем солнечным теплом, которое собирал, кажется, специально для этого момента. Ты подходишь ближе, зарываешься лицом в её мех. — Всё хорошо, детка. Ты умница. Ты снова с нами. Ты больше никогда не будешь грустить. Никогда не будешь неблагодарной. И ты снова смеёшься — но теперь этот смех другой. В нём нет ни страха, ни боли. Он настоящий. Когда ты поднимаешь глаза на Минхо, он улыбается вместе с вами. — Я же говорил, что найду её. — О, так ты приписываешь это себе? — фыркаешь ты. — Я уверена, это она нашла нас. Его улыбка становится шире. Тебе отчаянно хочется стереть её поцелуями. Опасно. Чизкейк. Что-то там про самолёты. — Спасибо, — тихо говоришь ты. Минхо моргает. Его нос всё ещё розовый от холода. — Пойдём внутрь, — ты делаешь шаг назад, прежде чем успеешь сделать что-нибудь, что гарантированно выставит тебя на посмешище. — Здесь холодно. — Правда? — он явно смеётся, и воздух между вами наполняется белыми облачками пара. — А я и не заметил. *** — Чему ты улыбаешься? — спрашиваешь ты. Хёнджин напускает на себя самое невинное выражение лица, на какое только способен, и лениво пожимает плечами. Он уверен, что никто не замечает его кривых улыбок и украдкой брошенных взглядов. Но это не так. К счастью для тебя, он ужасный лжец. — Джинни, выкладывай. Он быстро косится в сторону кухни. Оттуда доносится предательский звон посуды. Минхо готовит для вас почти каждый день — ему это нравится. В отличие от тебя и Хёнджина. — Он пел, — наконец говорит Хёнджин. — До того, как всё случилось. До Ары. — Минхо? — недоверчиво переспрашиваешь ты. Хёнджин склоняет голову; на губах всё ещё играет довольная улыбка. — Неужели в это так трудно поверить? — Я… пожалуй, нет, — признаёшься ты. Хотя представить всё равно сложно. Каким был бы его голос — хрипловатым и лёгким или сильным и чистым? — Он просто не похож на такого человека. — На какого? — Ну… пение — это ведь открытость. Почти признание перед чужими людьми. А Минхо не из таких. — Ага, — хмыкает Хёнджин. — В каком-то смысле да. Он поёт не для всех. Ты разве не слышала, как он напевает в последнее время? Когда убирается или задумывается о чём-то. Этот короткий, почти мимолётный разговор становится спусковым крючком. Есть вещи, которые стоит заметить лишь однажды — и потом они начинают встречаться повсюду. Теперь кажется, будто Минхо напевает постоянно. То одну мелодию, то другую. Разве он не делал так всегда? Теперь это почти гипнотизирует. Ты ловишь себя на том, что всё чаще выпадаешь из реальности. Хёнджин превращает это в игру: щёлкает пальцами у тебя перед носом, чмокает в щёку, возвращает тебя в себя любым доступным способом. Похоже, его это искренне забавляет. А потом вы идёте в сад. Тихие песни Минхо переплетаются с пением птиц, пока он впитывает солнечное тепло. Ты совершенно уверена: раньше он здесь не пел. Именно здесь ты позволяешь себе смотреть глубже. Здесь ты действительно его видишь. Он покачивается с пятки на носок, лениво раскачиваясь, и снова и снова напевает одну и ту же мелодию. — Что это за песня? — наконец спрашиваешь ты, уронив книгу на траву рядом с собой. Минхо смотрит на тебя, моргает — и на мгновение кажется потерянным. Потом он берёт себя в руки. Ты наблюдаешь, как он достаёт телефон. Он не смотрит на тебя, когда включает музыку. Вместо этого следит за воробьями, скачущими по траве, оставляя тебя наедине с мелодией. Ты почти жалеешь, что спросила. Песня грустная. А твой сад — не место для грусти. Ты больше ничего не спрашиваешь. *** — Ты не можешь пойти, — настаивает Минхо. — Прости? — Подожди Хёнджина. Минхо — настоящая заноза в заднице. Даже больше, чем обычно. Он стоит между тобой и дверью, будто действительно рассчитывает, что ты передумаешь. — Нет. Я хочу поплавать сейчас. Он слегка покачивается с пятки на носок. — Ну… не надо, пожалуйста. Боже, тебе следовало столкнуть его с лестницы ещё несколько месяцев назад. — Почему, чёрт возьми, нет? — Тебе просто не стоит ходить одной. — Мне не нужен спасатель, Минхо. А теперь отойди. — Я не могу пойти с тобой. У меня работа. — Ага. Прекрасно. Хорошего дня. Теперь — с дороги. — Ты уже плавала одна? — спрашивает он. — После… ну, ты понимаешь. После пляжа. — Не мог бы ты просто отойти, пока я… Стук в дверь прерывает тебя. Хёнджин. Слава богу. За исключением того, что ты отталкиваешь Минхо, распахиваешь дверь — и видишь перед собой мужчину, которого никогда раньше не встречала. — О, — неловко выдыхаешь ты. — Привет. Он улыбается криво, оценивающе. — Привет, — его взгляд скользит через твоё плечо. — Я так понимаю, ты родственная душа сторожевого пса? Минхо не даёт тебе времени на ответ. Он делает шаг вперёд, вставая между тобой и незнакомцем. — Какого хрена ты здесь делаешь? Отлично. Значит, они не друзья. — Хёнджин дома? — Уходи, Сухо. Мужчина выглядывает из-за плеча Минхо. — Видишь? — он указывает на него пальцем, будто Минхо тут вообще нет. — Сторожевой пёс. Ты невольно кривишь губы. — Спрячь зубы, Минхо. Родители переезжают, и у меня остались кое-какие вещи Ары. Я подумал, Хёнджину они могут понравиться. И тут до тебя доходит. Брат Ары. Ночь, когда Минхо появился у дверей твоего гостиничного номера после драки с этим человеком, вдруг всплывает в памяти — далёкая, смазанная. В груди появляется странное чувство вины… почти предательства за то, что секунду назад ты сочла этого человека забавным. Слова Минхо той ночью звучат приглушённо, но ты помнишь главное: он говорил, что этот человек причинил Хёнджину боль. Этого достаточно. Ты его ненавидишь. Ты снова отталкиваешь Минхо и подходишь вплотную. — Ты, — рычишь ты, тыча пальцем ему в грудь. — Убирайся отсюда, пока я не столкнула тебя с лестницы. Он почти отшатывается, когда из его горла вырывается короткий смешок. — О боже, — выдыхает он, прижимая ладонь к животу. — Ты идеальна для него, да? Сторожевой пёс номер два. Именно то, что ему нужно. — Хёнджина здесь нет. — Я догадался, милая. Иначе он бы уже вышел. Слушай, от Ары осталась куча вещей — книги, журналы, всё такое. Он бы захотел их получить. Мне не обязательно с ним встречаться. Ты поворачиваешься к Минхо, ожидая его решения. Он знает этого человека. Ты — нет. — Тебе помочь донести? — мрачно спрашивает Минхо. — Вещи не в машине, — отвечает Сухо. — Они туда не влезут. Нам понадобится твой большой уродливый грузовик. Минхо вздыхает. Один из тех вздохов, которые почти превращаются в стон. — Ладно, — говорит он. Потом оттесняет тебя в сторону. — Я скоро вернусь, хорошо? — У тебя работа. — Ага. Я тоже так думал. А теперь, видимо, нет. Только… не говори об этом Хёнджину. — Что? — Если спросит — я на работе, ладно? — Я поеду с тобой. Он поднимает на тебя взгляд, завязывая шнурки. — Нет, не поедешь. — Ага, поеду. — О, как мило, — тянет Сухо с явным удовольствием. — Я ставлю на тебя, милая. Маленькие собачки всегда злее. Минхо что-то бормочет себе под нос и выпрямляется. — Отлично. Только не смей с ней разговаривать. — Или что? — ухмыляется Сухо. — Залаешь на меня? Минхо протискивается мимо него, толкая плечом. Он что, правда считает тебя настолько глупой? Позволить ему выйти за дверь с человеком, который оставил на нём синяки? Ага. Конечно. Минхо молча едет за машиной Сухо. Его пальцы выбивают тихую дробь по рулю — он явно ушёл в себя. Ты вдруг понимаешь, что никогда раньше не ездила с ним в машине. Никогда не видела его за рулём. Он выглядит совершенно спокойным, будто вождение — это так же естественно, как ходьба. Тебе бы такую уверенность. Иногда кажется, что ты боишься буквально всего. — Есть что-то, что мне нужно знать? — спрашиваешь ты. Дробь обрывается. — Нет. — Ты уверен? Ты замечаешь, как напрягается его кадык, когда он сглатывает. — Мы заберём пару коробок и уйдём. Всё. — Из-за чего вы подрались? В ту ночь, когда ты появился у меня в отеле. На секунду он сжимает руль обеими руками, потом явно понимает, что так неудобно, и снова кладёт одну на центральную консоль. — Я не могу тебе сказать. — В смысле — не можешь? — Это не мой секрет. Я не имею права рассказывать то, что мне не принадлежит. — Ты ведь не собираешься снова его ударить? — Нет. Ты легко толкаешь его руку своей. — Клятва на мизинчиках? Минхо не отрывает взгляда от дороги, когда его мизинец сцепляется с твоим. Короткое, уверенное пожатие — и он отстраняется, оставляя после себя холод. Как человеку удаётся быть таким тёплым и при этом так легко уходить? Он впитывает солнце, подсказывает твой мозг. Дом огромен. Минхо сдаёт назад на подъездную дорожку, а ты смотришь в зеркало на трёхэтажный белый дом из деревянного бруса. Он выглядит как дом мечты из детских рисунков — с широкой верандой, опоясывающей этажи. Наверняка дом родителей Сухо. В его возрасте никто не смог бы позволить себе такое. В любом случае, ты бы здесь не жила. Разве что при путешествии во времени — куда-нибудь в 1931 год. Сухо открывает тебе дверь ещё до того, как ты успеваешь отстегнуть ремень. — Дом только что продали. Сейчас тут никто не живёт. Ты словно под гипнозом: не можешь оторвать взгляд, пару раз чуть не спотыкаешься — смотришь на дом, а не под ноги. Он того стоит. — Нравится? — спрашивает Сухо, взбегая по ступенькам и оборачиваясь. Ты можешь только кивнуть. — Случайно нет пары миллионов? Я могу уговорить родителей отменить сделку. Сделаю скидку. Ты, должно быть, выглядишь действительно расстроенной. Он спускается на несколько ступеней ниже. — Не переживай, дорогая, — он кивает в сторону Минхо, который всё ещё возится у машины. — Он купит тебе дом, если вежливо попросишь. Ты усмехаешься. — Ты даже не представляешь, насколько ты ошибаешься. — Разве мы не говорим о парне, который уволился с работы и потратил все сбережения, чтобы увезти Хёнджина в Европу? Такой построил бы тебе замок, если бы… — Не говори о Хёнджине, — перебиваешь ты, проходя мимо и задевая его плечом. — Ты ничего не знаешь. — К концу нашей милой встречи у меня будут синяки на обоих плечах, — ворчит он, следуя за тобой. Внутри дом почти пуст. Чистый лист. Ты позволяешь воображению заполнять пространство — столами, обоями, голосами. — Где вещи? — спрашивает Минхо, пока ты мысленно расставляешь мебель. — В подвале, — отвечает Сухо. — Тогда веди. Ты позволяешь им идти впереди, сама двигаешься медленно, разглядывая комнаты. Останавливаешься у одной — залитой светом. Почти вся стена стеклянная, солнце свободно льётся внутрь. Эта комната причиняет тебе больше всего боли. Здесь должна быть библиотека. Когда ты наконец спускаешься в подвал, оба мужчины уже несут по большой коробке. — Всё из этого угла, — говорит Сухо, проходя мимо. — Бери что хочешь. Они поднимаются наверх, оставляя тебя одну. Ты смотришь на коробку с надписью «Ара» на боку. Это первое настоящее доказательство. Она была реальной. Она была создана для Хёнджин. И она умерла. Она могла бы читать в комнате, полной света. Могла бы любить те же книги, что и ты. Могла бы любить твоего лучшего друга так, как никто другой. Этого слишком много. Ты опускаешься на пол, не задумываясь о пыли, о платье, о коленях. Боль наваливается, придавливая плечи. Ты не замечаешь, когда рядом появляется Минхо. Не знаешь, сколько времени прошло. Он просто здесь. А потом ты поднимаешь взгляд — и видишь Сухо на верхней ступеньке лестницы. В его глазах — загнанное выражение. Дверь закрывается. — Что случилось? — спрашивает Минхо, и настойчивость в его голосе звучит почти неуместно. — Тебе больно? Посмотри на меня. Ты подчиняешься и поднимаешь на него глаза. Только теперь до тебя доходит, что он обнимает тебя — обхватывает за плечи, не давая уткнуться лицом в грязный пол. Это уже не имеет значения. Ты и так здесь. — Дверь закрыта, — бормочешь ты. Его пальцы сильнее сжимаются на твоих руках, когда он слегка встряхивает тебя. — Тебе больно? — повторяет он. — Нет. Хватка ослабевает. — Тогда что случилось? Ты смотришь на дверь, уже зная, что он поймёт, стоит тебе сказать это вслух. — Дверь заперта. Он моргает. Затем резко отпускает тебя и оборачивается. Ты опираешься ладонями о пол, приходя в себя. Тебе даже не нужно смотреть — ты знаешь, что он перепрыгивает через ступеньки, по две за раз. Скрип двери на петлях — единственное подтверждение того, что ты и так уже знала. Ты видела, что Сухо собирался сделать. За секунду до того, как он это сделал. Это было в его глазах. — Эй! — кричит Минхо. — Открой эту чёртову дверь! Сейчас же! Голос отзывается эхом в пустом подвале. Никто не отвечает. Ощущение такое, будто вас похоронили глубоко под землёй. С таким же успехом вы могли бы быть в космосе. — Блядь! — он кричит снова и пинает дверь. Ты отрываешь ладони от пола. Они грязные. Наверняка здесь есть что-то, чем можно их вытереть. Это единственная мысль, которая держится в голове, пока ты поднимаешься на ноги. Вытереть руки. Только это. Ни о чём другом думать не нужно. В углу, напротив вещей Ары, ты находишь пакет с одеждой. Это не вода, но лучше, чем ничего. Минхо идёт за тобой по пятам, пока ты вытираешь ладони старой футболкой. — Ты кому-нибудь сказала, где мы? — спрашивает он, когда ты аккуратно складываешь футболку и кладёшь её рядом с пакетом. — Нет. — Ладно. Всё нормально. Он вернётся. Ты смотришь, как Минхо проводит рукой по волосам, сбивая их на лоб. Он не выглядит убеждённым. Самообладание явно подводит его. — Он ведь не собирается нас убить, правда? Минхо поднимает на тебя взгляд, хмурится. — Нет, — говорит он серьёзно. — Я шучу. Черты его лица смягчаются. Он подходит ближе, по пути засовывая руку в карман. Вы молчите, пока он выдавливает тебе на ладонь каплю антисептика. На его ключах болтается крошечный флакончик. Ты легко представляешь, как он пользуется им в самых разных ситуациях. Это так на него похоже — быть готовым к любому, даже самому нелепому повороту событий. — Он вернётся, — повторяет Минхо. Теперь — явно для тебя. Его голос звучит увереннее, чем раньше. Хотя нервозность всё равно никуда не делась. — Здесь нет воды, — замечаешь ты. — Что? — Он бы оставил нам воду, если бы не собирался вернуться в ближайшее время. Он вернётся. Минхо опускается на ступеньки и роняет голову на руки. Как ни странно, тебя передёргивает от мысли, что придётся сидеть прямо на грязном полу. Да, ты только что сидела в грязи — но это был момент слабости. Ты уже справилась с ним. Несколько футболок из пакета отлично подойдут в качестве импровизированного одеяла. Ты едва не фыркаешь от смеха. Одеяло для пикника. Груда старой одежды в подвале. — Телефон, — вдруг говорит Минхо, когда ты устраиваешься на своём «одеяле». — Где твой телефон? — Дома. Его плечи опускаются. — Я собиралась идти в бассейн, помнишь? — ты вдруг ловишь себя на том, что оправдываешься. — На мне платье поверх купальника. Карманов нет. А твой? — В машине. Вы на мгновение замолкаете, осмысливая происходящее. — Могло быть и хуже, — наконец говоришь ты. Минхо моргает, глядя на тебя. Ты поднимаешь ладони, показывая их. — У меня могли быть грязные руки. Он улыбается. Слабо — но это ощущается как победа. Большая, почти грандиозная. Ты устраиваешься поудобнее на куче одежды, снимаешь сандалии и поджимаешь под себя ноги. — Ты думаешь, он пошёл искать Хёнджина? — Возможно. — С ним всё будет в порядке? Молчание тянется слишком долго. — Я не знаю. Слова срываются с губ прежде, чем ты успеваешь их остановить. Так всегда: если мысль зацепилась, ты становишься невыносимо настойчивой. Как жвачка, намертво застрявшая в волосах. Или как назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться. — Если бы ты рассказал мне, я, возможно, смогла бы помочь. Мы могли бы… разобраться. Он устало вздыхает. — Пожалуйста, перестань спрашивать. — Минхо… — Прекрати. Раздражение поднимается волной. Ты знаешь, что нужно остановиться. Знаешь — и всё равно продолжаешь. — Тебе не кажется, что я имею право знать? Я тоже во всём этом замешана! — Ты сама себя в это втянула. Я сказал тебе остаться дома… — Я не про подвал, — ты делаешь паузу, собирая мысли. Слишком резко. Ты не хочешь, чтобы он заметил твоё разочарование. — Я про Хёнджина. Я люблю его. Как и ты. — Тогда спроси у него. — У меня нет телефона. Не забывай. Минхо резко вскакивает на ноги. — Я не могу! — срывается он. — Это не… — он глотает воздух, явно пытаясь взять себя в руки. — Это его история. Он должен рассказать её сам. Он расскажет тебе. Потому что он тебя любит. Он любит тебя так сильно, что иногда я уверен, что… Он обрывает себя. — В чём ты уверен? — Ни в чём. — Просто скажи это, Минхо. Нам всё равно больше нечего делать, кроме как говорить. Он смотрит на тебя пристально, будто ищет в твоих глазах что-то конкретное. — Ты спала с ним? С твоих губ срывается короткий, неверящий смешок. — Что? — Ты меня слышала. Ты могла бы просто сказать «нет». Это так легко. Одно слово. Но внутри всё вскипает. Злость. — Это не твоё дело. Минхо усмехается. Этого достаточно. Ты поднимаешься на ноги, стараясь не сходить с границ своего импровизированного покрывала. — Какое тебе, чёрт возьми, дело, с кем я сплю? — рявкаешь ты. — Отвечай! Он стоит, покусывая щёку, сдерживаясь изо всех сил. Ты не должна была этого делать. Не здесь. Не сейчас. Вы заперты. Воздух слишком плотный. — Потому что ты моя родственная душа. Хуже он сказать не мог. Ты срываешься. Пинаешь одежду, и ступни мгновенно покрываются слоем холодной грязи. Он не отступает, когда ты подходишь вплотную. — Повтори, — тихо говоришь ты. Зло. Очень тихо. — Ты моя… — Нет! — ты обрываешь его криком, прежде чем он успевает договорить. — Я, блядь, не она! Ты с трудом сдерживаешься, чтобы не толкнуть его. — Знаешь почему? Потому что ты сам так сказал. Ты сказал, что я не твоя родственная душа. А я сказала тебе… — дыхание сбивается. — Я сказала, что ты пожалеешь. Ты не можешь сидеть на двух стульях, Минхо. Не можешь оттолкнуть меня, а потом заявлять права на то, с кем я трахаюсь. Я трахаюсь с кем хочу. И люблю, кого хочу. Потому что я тебе ничего не должна. Он моргает. Просто стоит и моргает. А потом принимает это — и молчит. Не толкай его. Не толкай. — Скажи хоть что-нибудь! — кричишь ты. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Ты не хочешь отвечать. Не хочешь думать. Хочешь просто кричать, пока внутри не останется ничего. — Почему? — вопрос всё равно срывается. Тихий. Слабый. Унизительный. — Почему?! — ты кричишь снова, будто пытаясь заглушить собственную уязвимость. Минхо делает шаг вперёд, и тебе приходится отступить. — Почему? — повторяет он. В нём будто что-то щёлкает. Всё тело напрягается, как перед взрывом. Ты могла бы остановить это. Но уже поздно. — Потому что он умирал! — вырывается у него. — Хёнджин умирал. Во всех смыслах. Он, блядь, угасал! Он бросил меня, закрылся, и всё это — из-за человека, которого он даже не знал! Он не знал её — и почти умер! А я должен был узнать тебя? Должен был войти в комнату, услышать твой голос, увидеть тебя в жёлтом платье и понять, что это твой любимый цвет, и… Он глотает воздух. — Я должен был узнать тебя. Как я должен был с этим справиться? Я ничто. Ничто по сравнению с ним. Если Хёнджин не смог, даже не зная её… если бы с тобой… если бы что-то случилось… Он замолкает. Ты делаешь шаг назад. Минхо — за тобой. — Я оттолкнул тебя, потому что боялся, — продолжает он. — Чертовски боялся. Узнать. Полюбить. А потом потерять. Я не сильный. Я не такой сильный, как Хёнджин. И уж точно не такой храбрый, как ты. Ты… ты невероятно храбрая. Ты — всё, чего я боялся. Он замолкает, тяжело дыша. — Ты — мои ночные бури.