Глава 7

«Я долго сидел со своим гневом, пока она не сказала мне, что ее настоящее имя — печаль» — Клайв Льюис Минхо слишком близко. Между вами почти не остаётся воздуха. Подвал пропитан затхлостью, и ты почти убеждаешь себя, что не можешь вдохнуть; что если рискнёшь сделать тот глубокий вдох, в котором так отчаянно нуждаешься, лёгкие наполнятся пылью и гнилью. Он не идёт за тобой, когда ты отшатываешься. Он вообще не двигается. Минхо застывший, мертвенно спокойный — будто сказанные им слова наложили на него проклятие, заморозили на месте. Ночные бури. В ушах звенит, пока ты пытаешься осмыслить услышанное. Он потратил всё — силы, время, себя — чтобы вернуть Хёнджина к жизни после смерти Ары. Он видел, что делает потеря родственной души. Видел это слишком близко. Почти так же близко, как если бы был на месте самого Хёнджина. Однажды он сказал, что будто сам пережил её смерть. Её смерть ранила и его. Он был напуган. — Ты… — начинаешь ты и тут же замолкаешь, недовольная слабостью собственного голоса. Ты дышишь часто и поверхностно с того момента, как он сорвался, и тело платит за это. Глубокий вдох. Несмотря на страх, ты не задохнёшься в этом подвале. — Ты причинил мне боль. Его челюсть напрягается. Но он всё равно не двигается. — Ты думал, что я могу… что однажды я причиню тебе боль, — слова даются тяжело, — и поэтому вместо этого ты… ты… — Пожалуйста, — перебивает он. В голосе отчаяние. Минхо зажмуривается и делает слепой шаг назад — неловкий, резкий, словно проклятие отпустило его внезапно, и телу пришлось срочно вспоминать, как держать равновесие. И тут в дверь с грохотом бьют с другой стороны. — Эй! — доносится с другой стороны. Хёнджин. — Вы в порядке? Это похоже на экстренное торможение: реальность врезается в тебя так резко, что кажется — мозг ударяется о череп. Вы заперты в подвале. Ты взбегаешь по скрипучей, прогнившей лестнице, и что-то острое впивается в босую ступню. Выпусти меня. Выпусти. — Да! — кричишь ты слишком громко. — Да, — повторяешь уже тише. — Мы здесь. — Открой дверь, — говорит Хёнджин. На секунду тебе кажется, что он обращается к тебе — но это невозможно. — Открой. Сейчас же. В его голосе нарастает гнев — непривычный, чужой. Он ему не идёт. Короткая тишина — и первые признаки свободы. Воздух подвала давит, пока ты жаждешь выхода. Ручка поворачивается. Замок щёлкает. Ты видишь Хёнджина. Ты прыгаешь в его объятия, и это, наверное, выглядит чрезмерно. Вас заперли ненадолго. Это не была ситуация «жизнь или смерть». Но он не знает. Он не знает, что Минхо только что забрался тебе в грудь и сжал лёгкие своими тёплыми руками. — Всё хорошо, — шепчет Хёнджин, и гнев исчезает, уступая мягкости — той самой, которая ему подходит. За его плечом стоит Сухо, перебирая ключи. Ни следа раскаяния. Позади скрипят ступеньки — Минхо поднимается спокойнее, чем ты. Ты готовишься к драке. К колкости. К тому, что Минхо сорвётся, бросится на него за подвал. Хоть к чему-нибудь. Но они молчат. Сухо не смотрит тебе в глаза, когда ты отстраняешься от Хёнджина. Значит, он все же чувствует вину. Или ему просто плевать — на тебя и на последствия. Ты прикидываешь, насколько сложно было бы развернуть его и столкнуть с лестницы. Кто-нибудь расстроился бы, если бы ты его заперла? Сомнительно. — Встретимся у машины, — говорит Хёнджин вам с Минхо, отвлекая тебя от мыслей. — Что? — ты моргаешь. Голова пульсирует. Ты не уверена, из-за пыли это или из-за всего, что случилось за последние часы. — Мне нужна минута, — говорит он. — Пожалуйста. Он имеет в виду Сухо. Один на один. Что-то сжимается в груди при этой мысли. — Я не… — Видишь? — перебивает Сухо. — Как бы мы поговорили, если бы твои сторожевые псы были на свободе? Ты делаешь глубокий вдох, пытаясь успокоиться, прежде чем резко шагнуть в сторону, обходя Хёнджина и вплотную приближаясь к Сухо. Он выше всех в комнате, нависает над тобой. И странно — в самый неподходящий момент в голове мелькает случайная, почти кощунственная мысль: если Ара была хотя бы наполовину так же красива, как её брат, от неё, должно быть, невозможно было отвести взгляд. Тебе приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами. Они пугающе напоминают глаза Минхо — тот же стеклянный блеск, та же холодная глубина. — Что, черт возьми, с тобой не так? — шипишь ты. — Ты испугался меня? Его сторожевых псов? Ты тычешь пальцем ему в грудь. Он даже не отступает. — А? — продолжает твой голос, дрожащий от ярости. — Ты, блядь, испугался? Я не имею никакого отношения к тому, что между вами произошло. Если ты слишком труслив, чтобы разобраться с этим как взрослый человек, тогда просто… просто держись от меня подальше! Ты толкаешь его — и, к собственному удивлению, сбиваешь с равновесия. — Почему ты просто не можешь держаться от меня подальше?! Где-то на краю сознания мелькает понимание: часть этого гнева вообще не о нём. Чья-то рука обнимает тебя за талию. Голос Хёнджина звучит спокойно, мягко — слишком мягко для того, что кипит у тебя внутри. Он говорит тихо, успокаивающе, будто помогает тебе снова найти ритм дыхания. И вдруг тебя накрывает смущение. Ты осознаёшь, что Минхо всё ещё стоит у двери. — Мне нужна всего минута, — продолжает Хёнджин, не отпуская тебя, удерживая здесь, в реальности. — Просто дай мне минуту поговорить с ним, и всё закончится. Хорошо? Всё закончится. Ты колеблешься. Грудь всё ещё тяжело поднимается и опускается. И тут Минхо проходит мимо тебя и направляется к выходу — без слов, без сопротивления, спокойно и ровно. Если бы Хёнджину что-то угрожало, он бы не ушёл. Если ты вообще что-то знала о Минхо, то именно это. Ты выходишь следом, не сказав больше ни слова, позволяя своей — непривычно покладистой — второй половинке вести тебя прочь. *** Когда ты выходишь на солнечный свет, внутри тебя почти ничего не остаётся. Плечи опущены, а глаза щурятся, привыкая к яркости дня. Лёгкий, рваный ветерок касается кожи, свежий воздух наполняет лёгкие, смывая ощущение пыли и подвала, будто ты действительно выбираешься на поверхность после долгого погружения. Если бы только пошёл дождь. Небольшой, тёплый, грибной — такой, чтобы просто почувствовать его на коже. Минхо стоит, прислонившись к машине. Глаза закрыты, лицо спокойное, почти безмятежное. Значит, Хёнджину ничего не угрожает. Но это не складывается. Как человек, которому Минхо настолько доверяет, что спокойно оставляет с ним Хёнджина, мог оказаться тем самым, кто запер вас в подвале? Как можно доверять тому, кого ты откровенно ненавидишь? Человеку, с которым он дрался — так, что потом стоял у дверей твоего номера весь в синяках? Что, чёрт возьми, сделал Сухо? Ответы будут гнить внутри тебя в одиночестве. Потому что ты ни за что не заговоришь с человеком, который эти ответы знает. Даже если бы заговорила — он бы не сказал. Он ясно дал это понять всего несколько минут назад, прежде чем подошёл к тебе и признался в своём страхе. Страхе боли. Той самой боли, через которую, у него на глазах, прошёл Хёнджин. Ты страдала так долго только потому, что Минхо боялся почувствовать то же самое. Ты смотришь, как солнечный свет падает ему на лицо, как он чуть сильнее откидывает голову назад, будто стараясь вобрать в себя ещё немного того вечного тепла, которое, кажется, живёт в его коже. И только тогда осознаёшь, насколько эта картина похожа на него в твоём саду. Ты отводишь взгляд. Вместо этого запрокидываешь голову к небу и закрываешь глаза. Яркий свет проступает красным сквозь веки, перед глазами пляшут пятна. Один глубокий вдох. Второй. Тепло проникает чуть глубже под кожу. Третий вдох — и становится почти легко представить, что Минхо делает то же самое. Стоит так же, впитывает солнце, позволяет мыслям рассыпаться, даёт свету вытеснить темноту подвала. Может быть, ты сможешь забыть. Может быть, вы оба сможете позволить теплу стереть воспоминания о прошедшем часе. — Мне жаль. Ты вздрагиваешь и резко открываешь глаза. Минхо стоит слишком близко. Как ты не услышала шаги по гравию? Руки в карманах, непослушная чёлка падает на глаза. — Что? — выдыхаешь ты, моргая, пока зрение приходит в норму. Его губы приоткрываются — и тут же снова сжимаются. Он пинает носком ботинка гравий, не поднимая взгляда: — Я не должен был так поступать. Ты не отвечаешь. — Хёнджин давил на меня несколько недель, — продолжает он. — Он был таким… я не… Я знал, что это ошибка. Я не должен был… — Подожди, — перебиваешь ты, сжимая пальцы в кулаки. — Ты… ты про регистрацию в программе? Тебе жаль, что ты записался? Минхо смотрит на тебя так, будто вопрос застал его врасплох. Быстро моргает, словно пытаясь понять, о чём ты вообще говоришь. Как будто ему и в голову не приходило, что он может извиняться за что-то другое. И тогда до тебя доходит. Ему жаль, что он познакомился с тобой. Вот и всё. — Я… — начинает он снова. — Я поняла, — обрываешь ты. — Тебе не следовало регистрироваться. Теперь ясно. Он делает шаг вперёд. Для тебя это почти прыжок. Воздух внезапно снова становится тесным, давящим — как в подвале. Ты ошибка, и он жалеет. Конечно жалеет. Ты разворачиваешься и идёшь обратно к дому, прежде чем он успевает добавить ещё хоть слово к тому, что уже сжимает тебе грудь. Может быть, с Хёнджином всё-таки не всё в порядке. — Пожалуйста. В его голосе столько отчаяния, что ты замираешь. Он звучит так, будто его ударили прямо в грудь. Ты не находишь в себе сил повернуться. Остановиться — всё, на что ты способна. Хруст гравия выдаёт его движение. Ты напрягаешься, когда он делает несколько осторожных шагов ближе. — Прости меня, — говорит он так тихо, что кажется, он подошёл ближе только ради того, чтобы ты услышала. Будто это легче, чем повысить голос. Ты застываешь. На этот раз он действительно околдовал тебя. — Пожалуйста, прости меня, — повторяет он уже чуть громче. — Я… я не такой храбрый, как ты. Трус. Гнев вспыхивает мгновенно, вырывая тебя из оцепенения. Ты резко оборачиваешься: — Нет. Он моргает, явно не сразу осмысливая ответ. Гнев клокочет в груди, когда ты видишь растерянность на его лице. Как он вообще мог ожидать, что ты просто скажешь «да»? — Нет, — повторяешь ты жёстче. — Почему я должна тебя прощать? Минхо опускает взгляд. Он жалеет. Жалеет, что встретил тебя. — Пожалуйста… — бормочет он, глядя в гравий. — Пошёл ты, Минхо, — рявкаешь ты. — Иди нахер. — О, вижу, тут тоже не всё гладко! — раздаётся голос Сухо у тебя за спиной. Ты резко втягиваешь воздух, прежде чем разжать пальцы, впившиеся в ладони. Он подходит слишком близко, и его высокий силуэт заслоняет солнце. — Где… — начинаешь ты. — Идёт, — отвечает Сухо. — Пошёл искать твою обувь. Ты опускаешь взгляд на свои босые ноги. Пальцы слегка утопают в рыхлом гравии. Сандалии остались в подвале. Чёрт. — Он их не найдёт, — вмешивается Минхо. Его голос теперь ровный, почти безжизненный. — Они в машине. Ты удивлённо смотришь на него. Он вспомнил о твоей обуви тогда, когда ты сама забыла. *** Злиться — легко. Тебе кажется, что это, должно быть, самая простая эмоция из всех возможных. Она не требует усилий: бурлит, поднимается сама по себе и выливается наружу, как полноводная река, стремительно сбегающая с горного склона. Ты выстраиваешь мир вокруг себя, словно стихийная сила. Однажды днём — примерно неделю спустя — Минхо пытается пойти с тобой в сад. Каким-то образом он узнаёт, куда ты направляешься. Это застаёт тебя настолько врасплох, что ты реагируешь самым лёгким чувством, какое только можно испытать. Ты смеёшься ему в лицо. А затем даёшь понять, что ему больше не рады в твоём саду. На короткий миг тебе становится хорошо. Но потом ты осознаёшь, что идёшь не туда. Ты обходить его стороной, бесцельно блуждая по улицам. Если бы ты пошла в сад сейчас, это бы всё испортило. Ты бы осквернила его своим гневом. Гнев продолжает кипеть в тебе ещё несколько недель. Всё возвращается к своим привычкам, будто ничего не произошло. За исключением плавания. Хёнджин ничего не рассказывает тебе о том дне. И ты ничего не рассказываешь ему в ответ. Между вами повисает это — не проговорённое, не названное. Ты остываешь в одиночестве. А потом Сухо начинает время от времени появляться, чтобы забрать Хёнджина. Хёнджин каждый раз возвращается молчаливый, он никогда не выглядит особенно расстроенным или сердитым. Он относится к этому как к чему-то незначительному. Значит, пусть так и будет. Оставим это в покое. Когда ты впервые возвращаешься в сад, у тебя в груди трепещут бабочки. Ты надеешься, что уже достаточно остыла. Ты боишься отравить его — разрушить место, полное света, тепла и… безопасности. Но с тобой всё в порядке. Птицы щебечут и танцуют в сочной траве, ветер шелестит листвой над головой — сад остаётся нетронутым, будто суматоха твоей жизни никогда его не касалась. Ты не запятнала его. *** — Мне их недостаточно, — шепчет Хёнджин однажды ночью. — Чего? Он переворачивается на бок; в темноте едва различим его силуэт. — Гроз, — поясняет он. В подтверждение по зданию прокатывается глухой раскат грома. Ты прижимаешь ладонь к его груди и слегка толкаешь: — Злой. Он тихо усмехается: — Я не это имел в виду. Ты боишься гроз, а мне здесь хорошо спится. Ой. — Тебе не нужен шторм, Джинни. Ты можешь спать здесь, когда захочешь. Ты же знаешь. Он снова ложится на спину, подпирая голову рукой под подушкой. — Я знаю, — говорит он негромко. Ты хмуришься. С тех пор как Сухо практически взял тебя в заложники — мелкий засранец, — Хёнджин будто слегка сместился, стал не совсем собой. Ты доверяла ему достаточно, чтобы быть уверенной: всё, что он делает, имеет смысл. И всё же… он не стал бы скрывать что-то вечно. Он расскажет. Обязательно. Потому что любит тебя так же, как ты любишь его. — Почему ты никогда не водила меня в свой сад? На долю секунды комнату озаряет вспышка молнии. Буря рвёт небо, и этого света хватает, чтобы увидеть тонкую складку между его бровями. — Что? — выдыхаешь ты. — Как… — Минхо не хотел говорить, — перебивает Хёнджин. — Он был расстроен на днях. Я надавил. Ты медленно выдыхаешь. Конечно. Минхо и секреты — понятия несовместимые. — Я заставил его рассказать, — добавляет Хёнджин, заранее вставая на защиту друга. — Всё в порядке, Джинни. — Правда? — он приподнимается на локте. — Ты выглядишь не в порядке. Ты зажмуриваешься, когда особенно громкий раскат грома заставляет тебя зажать уши. Он рвёт воздух — яростный, неумолимый. Почему ночью всё всегда хуже? Почему ты не можешь справиться? Почему тебе всё время так страшно? — Ты счастлив? — резко спрашиваешь ты. — Что? — Ты счастлив? — повторяешь. — Ты вообще счастливый человек? Хёнджин молчит слишком долго. — Вот почему, — говоришь ты наконец. — Я не могу пустить тебя туда. Ты… ты излучаешь грусть. Я не могу. Я не позволю этому чувству быть там. Он замолкает, позволяя буре заполнить паузу. — Только моей грусти нельзя? — спрашивает он наконец. — Не твоей грусти? — ещё мгновение тишины. — Не грусти Минхо? Ты хмуришься, и ответ сам собой просачивается наружу: — Он держит свою печаль глубоко внутри. Запертой. Матрас прогибается — Хёнджин садится. — Посмотри на меня. Ты почти говоришь «нет». Это было бы так просто: упрямство, злость, привычный путь. Самый лёгкий. — Пожалуйста, — добавляет он. И ты подчиняешься. Садишься напротив него на смятых простынях, подтягиваешь ноги. — Что произошло в подвале? — спрашивает он спокойно, без колебаний. Так непринуждённо, что на мгновение тебе кажется: раньше он не спрашивал просто потому, что ему было всё равно. Ты знаешь, что это неправда. Знаешь — где-то глубоко. Но злиться всё равно легко. — А почему я должна рассказывать? — огрызаешься ты. Он приоткрывает рот, но ты не даёшь ему заговорить: — Ты бы ответил, если бы я спросила, почему меня заперли? Ты бы объяснил, что, чёрт возьми, происходит с Сухо — хотя бы в общих чертах? Разве я не заслуживаю знать? Я не… я не… — Эй, — мягко перебивает он, беря тебя за руку. Ты качаешь головой, сглатывая комок злости. Он не её цель. Ты это знаешь. Надо об этом помнить. — Я люблю тебя, — говорит Хёнджин спокойно, нежно, прежде чем ты успеваешь собраться, прежде чем успеваешь сменить курс. Забавно, как легко мы врём себе. Злость — это не просто. Это не очищение и не естественный выход. Она отравляет. Она лжёт. Если бы ты не кипела неделями, ты могла бы мыслить яснее, реагировать иначе. Но ты очень, очень зла. Ты врезаешься в его губы прежде, чем он успевает понять. Это не красиво, не осознанно, не мягко. Этот поцелуй — нападение. К которому Хёнджин не готов. К которому не готов ни один из вас. Он что-то шепчет тебе в губы, прежде чем его руки обхватывают твои плечи и — с неожиданной, резкой нежностью — отталкивают. Ему не нужно ничего говорить. Ты знаешь, что Хёнджин скажет дальше, ещё до того, как он успевает сложить слова. Злиться никогда не было легко. Злость привела тебя сюда. Гнев — искусный обманщик и лжец. И каждый раз он делает из тебя дуру. Отвержение, стыд и та самая боль, с которой ты живёшь столько, сколько себя помнишь, всплывают на поверхность, вытесняя злость. Ты никому не нужна. — Я буду любить тебя вечно. Всегда, — начинает он. Ты опускаешь голову, слишком пристыженная, чтобы даже попытаться остановить его. Может быть, если ты не издашь ни звука, темнота сомкнётся вокруг и унесёт тебя прочь. Может быть, особенно яркая молния разорвёт небо — и тебя просто втянет туда, подальше отсюда. — И я знаю, что ты любишь меня, — продолжает он всё тем же мягким, осторожным голосом. — Но ты не хочешь этого от меня. Его пальцы скользят по твоей коже, хватка ослабевает. — Я расскажу тебе всё. Всё, что угодно. Хёнджин говорит. Слова. Ты знаешь, что это слова, знаешь, что у них есть смысл, но до тебя доходят только звуки. Они уносят тебя к Минхо — твоей второй половинке, которая тебя не выбрала; к парню до него, который ушёл; к друзьям, которым было всё равно, что ты почти исчезла под водой много лет назад на пляже. Его ладони жгут кожу там, где лежат на твоих обнажённых руках. Большие пальцы мягко, настойчиво гладят кожу, будто пытаются удержать здесь. Ты отшатываешься. — Я понимаю, — выпаливаешь ты, внезапно находя голос. — Всё в порядке. Прости. Я… мне жаль. Он снова тянется к тебе — и останавливается за мгновение до того, как коснуться твоего запястья. — Это не… я не отталкиваю тебя, — говорит он тихо. — Ты ведь знаешь это? Я люблю тебя. Темнота достаточно плотная, чтобы скрыть слёзы, но ты всё равно смахиваешь их, прежде чем поднять на него взгляд. — Ты можешь уйти? — просишь ты. — Пожалуйста. Голос звучит кротко. Слишком. Хёнджин молчит дольше, чем тебе хотелось бы. Ты боишься, что он станет уговаривать, заставит тебя сидеть здесь и тонуть в стыде — в осознании того, как легко ты его подвела. Но вместо этого он медленно встаёт с кровати. Двигается осторожно, словно боится спугнуть раненое животное. У двери он останавливается. — Я люблю тебя, — говорит он напоследок. Звуки. Слова. Ты замыкаешься в себе, когда буря за окном наконец стихает, словно завершив хаос внутри тебя. Злиться легко. Скорбеть — куда труднее.