Глава 8

«…и что, борясь с ветром, дувшим с равнины, она становилась крепче». — Фрэнсис Ходжсон Бернетт, «Таинственный сад». Горе — это тяжело. Оно причиняет боль и отрывает тебя от жизни. Ты плывёшь по течению, страдаешь, потом снова плывёшь по течению — будто другого способа существовать больше не осталось. Ты могла бы полюбить Минхо. Тебя могли бы полюбить в ответ. Но Минхо — трус. И вместо этого ты страдаешь. А теперь ты облажалась сама. Ты позволила гневу столкнуть тебя со склона горы — неконтролируемым оползнем, прямо в объятия Хёнджина. Ты запятнала то, что между вами было. Дружбу. Ты, чёрт возьми, разрушила её. Всю следующую неделю Хёнджин нежный и внимательный — потому что, конечно, он именно такой. Он обращается с тобой так же, как всегда. И от этого становится только хуже. Ты чувствуешь себя гнилью. Заразой. Он уже пережил слишком многое — и вот появляешься ты и только усугубляешь всё, добавляешь боли туда, где её и так было слишком много. Эти события отдаляют тебя от сада. От друга. От ощущения дома. Ты становишься более одинокой, чем когда-либо прежде. И тогда Минхо решает внести в этот беспорядок ещё и свой вклад — просто чтобы напомнить тебе о себе. Он затевает ссору. — Ты делаешь только хуже, — говорит он, сидя напротив за столом. Ты удивлённо моргаешь, поднимая на него взгляд: — Что? — Если сдирать струпья, заживление займёт куда больше времени. Ты делаешь только хуже. — И что? — отвечаешь ты, не задумываясь, и всё же убираешь пальцы от маленького пореза на костяшке. Грубая, тревожная привычка. — Значит, тебе стоит остановиться. — Зачем? Его ложка звякает о край тарелки, когда он бросает её и откидывается на спинку стула: — Чтобы рана зажила. — Как скажешь, — бормочешь ты, снова утыкаясь в книгу и зачерпывая ложку супа. Если Минхо и привнёс в твою жизнь что-то хорошее, так это его умение готовить. Проходит секунд десять. Достаточно, чтобы он успел подумать, стоит ли продолжать. И всё же он говорит: — Ты в порядке? Ты кладёшь книгу на стол и смотришь на него: — Прости? — Я просто… — Моё состояние — не твоё дело, — перебиваешь ты. — С чего ты вообще решил, что я когда-нибудь снова буду делиться с тобой чем-то личным? Его стул скрежещет по полу, когда он поудобнее устраивается — будто заранее готовится к ссоре. Он понимает, к чему всё идёт. Вы оба это понимаете. И всё же он продолжает: — Ты ведёшь себя… Ты обращаешься с Хёнджином как… Ты захлопываешь книгу: — Не лезь не в своё дело, чёрт возьми. Он моргает: — Это моё дело. Ты упираешься ладонями в стол, отодвигая стул: — С какого хрена? Всё, что я делаю, тебя, блядь, не касается. — Я просто хочу… — Заткнись! — взрываешься ты. — Просто заткнись! Ты легко его обходишь, вылетая из кухни, оставляя тарелку с супом на столе. Он слабак. Трус. И Минхо без сопротивления позволяет тебе оттеснить его, когда ты направляешься к входной двери. — Скоро начнётся гроза, — говорит он, когда ты натягиваешь кроссовки. — Отлично. Я люблю грозы. Ты захлопываешь за собой дверь. *** Это не совсем ложь. Ты действительно любишь грозы. Ты любишь их, когда на улице светло и ты не одна. Когда есть дневной свет. Когда есть люди поблизости. Одна? Ну, формально — нет. Ты окружена студентами, когда находишь мягкое кресло в дальнем углу университетской библиотеки. Здание будет открыто всю ночь — твоё убежище. Оно тебе понадобится. По громкоговорителю передают предупреждения о погоде: разрушительный ветер, ливень, возможные отключения. Ищите укрытие. Библиотекарь просит тех, кто может быстро добраться домой, сделать это сейчас. Остальным — приготовиться провести здесь несколько часов. Несколько часов. Ты берёшь очень большую книгу о древнем Карфагене и устраиваешься в широком кресле-мешке. Почти не имеет значения, что написано на этих страницах. Ты вряд ли прочтёшь хоть абзац, не отвлекаясь. Тебе нужен план. Тебе нужно уехать. Начать заново. Мысль об этом пугает — стать ещё более одинокой, чем сейчас. По крайней мере, здесь вокруг люди. У тебя есть Хёнджин. Возможно, с ним ещё можно всё исправить. Ты могла бы проводить больше времени с Миной. Могла бы прямо сказать ей, что любые разговоры о твоей второй половинке под запретом. Но тогда ты рискуешь испортить её счастье — утянуть её за собой, вниз. Нет. Тебе нужно начать сначала. Может быть, тогда рана наконец заживёт. *** Ты едва успеваешь добраться до конца книги, когда шторм обрушивается по-настоящему. С тобой остаётся всего несколько студентов — те, кому слишком далеко ехать домой, или те, кто слишком отчаялся закончить работу, ради которой вообще пришёл сюда. Воскресный вечер. Скорее всего, вокруг прокрастинаторы и зубрилы. Ты притворяешься, что ты здесь одна. Без причины. Деревья за окнами неистово раскачиваются под порывами ветра; его вой легко различим даже в библиотечной тишине. В какой-то момент ветер становится настолько сильным, что ты отходишь подальше от окон, опасаясь, что ветки могут попросту разнести стекло. Никто больше не реагирует. Все погружены в свои дела, и лишь изредка кто-то поднимает голову, когда особенно сильный порыв ломает ветку или гром глухо прокатывается над крышей, мешая сосредоточиться. Ты думаешь, что, наверное, легче игнорировать происходящее, когда у тебя есть цель. Когда есть причина быть здесь. И только когда солнце окончательно садится, а облака полностью скрывают лунный свет, твоё сердце начинает биться быстрее. Ты понимаешь, что натворила. Ты отдалилась от двух единственных людей на земле, которым удавалось вырвать этот страх из твоей груди — страх, который приходил только с ночными грозами. И у тебя нет телефона. Забавно, как легко забыть о таких вещах, когда всё, чего ты хочешь, — убежать от реальности. Нет ничего эффективнее для этого, чем оставить телефон дома. И всё же теперь, когда ты это осознаёшь, внутри становится тревожно. Ты плывёшь по течению куда сильнее, чем думала. Ты задаёшься вопросом, как там кошки. Ты уверена, что Минхо за ними присматривает. А Хёнджин, услышав предупреждения о погоде, наверняка поспешил домой. Он всегда старается быть дома во время гроз. Ты трёшь глаза, когда они внезапно наполняются слезами. Глупая. Ты скучаешь по ним. Ты скучаешь по ним обоим. *** Как и предупреждал библиотекарь, буря тянется несколько часов. К тому моменту, когда она наконец стихает, над городом уже царит глубокая ночь. Ты ненадолго засыпаешь в большом кресле-качалке и не имеешь ни малейшего понятия, сколько времени проходит. Ты знаешь только одно: когда ты просыпаешься, студентов вокруг становится ещё меньше, а снаружи — наконец — тихо. Тихо и темно. Поднимаясь на ноги, ты чувствуешь острое, почти болезненное желание убраться отсюда к чёртовой матери. Вернуться домой. Ты отчаянно хочешь домой. К счастью, дорога оказывается не такой уж страшной — если не считать холода. Ты проклинаешь себя за то, что оставила куртку на крючке у двери. Ветки деревьев устилают дороги, перекрывают некоторые проходы, но улицы в основном пусты, а воздух наполнен той особенной свежестью, которая бывает только после дождя. Ты представляешь, как хорошо было бы идти не одной. И как кстати пришлась бы куртка. Ты странно спокойна. Ты спокойна, даже когда хаос постепенно выходит наружу, когда люди выбираются из укрытий. Спокойна, когда у самых больших поваленных деревьев появляются спасательные службы. Спокойна, даже проходя мимо оборванной линии электропередачи и суеты, которую она вызывает. И только когда ты подходишь к развилке — той самой, что ведёт либо домой, либо в сад, — это спокойствие даёт трещину. Ты вдруг понимаешь: твой сад вовсе не волшебный. Он может пострадать. Грозы могут добраться и до него. Дорога к садовой двери оказывается такой быстрой, что твои шаги почти срываются в бег. Ты замираешь лишь тогда, когда ладонь ложится на деревянную поверхность. Может быть, он всё-таки волшебный. Может быть, он остался нетронутым. Может быть, именно поэтому ты не сумела запятнать его своим гневом. Может быть, у твоего сада есть иммунитет ко всему плохому в этом мире. Ты глубоко вдыхаешь и протискиваешься внутрь. И задерживаешь дыхание. Это почти жестоко — то, как облака расходятся ровно настолько, чтобы позволить луне осветить разруху. Словно она хочет, чтобы ты увидела вырванные цветы и поваленные деревья. Чтобы ты не отворачивалась. Мусор и обломки усеяли тропинки сада, перекрыв путь к его сердцу. Ты бездумно перелезаешь через упавшие ветви, подныриваешь под те, что не до конца сломаны и беспомощно свисают с деревьев. Это отчаянный путь. Ты знаешь, что большой дуб в центре должен был уцелеть. Но этого недостаточно. Тебе нужно увидеть его. Нужно знать, что сердце сада всё ещё бьётся. Когда ты, спотыкаясь, выходишь на поляну, твоя кожа покрыта мелкими царапинами — крошечными красными отметинами, которые почти не ощущаются на фоне той пульсации, что разливается в груди. Ты останавливаешься. Дуб — высокий, невредимый — стоит среди хаоса. Единственный след бури — маленькие качели, свисающие с толстой ветки. Одна верёвка оборвана, и сиденье слегка покачивается на ветру. Приблизиться к стволу кажется неизбежным — словно дерево обхватывает тебя невидимой рукой и притягивает к себе. Ты прижимаешь ладонь к коре. — Мне жаль, — шепчешь ты. Трава влажная, когда ты опускаешься на неё. Она быстро пропитывает юбку, но это кажется неважным, когда ты прижимаешься лбом к стволу и крепко зажмуриваешь глаза. Трудно беспокоиться о чём-либо. Вообще. *** Утром — тихо. Когда ты, щурясь, открываешь глаза навстречу восходящему солнцу, тебя встречает неестественная, давящая тишина. Там, где обычно разливался птичий хор, слышно лишь редкое, несмелое чириканье. Жизнь покинула твой сад. Плакать с первыми лучами солнца почему-то легче — когда суровая правда больше не прячется во тьме. Ты видишь разрушения вокруг и точно знаешь: они настоящие. Ты обхватываешь себя руками. Утренняя прохлада уже по-настоящему пробирает до костей. Ты могла бы остаться здесь навсегда. Выбор — за тобой. Почему-то это кажется правильным. Так ты думаешь — до тех пор, пока не слышишь, как кто-то зовёт тебя по имени. Хёнджин. Хёнджин зовёт тебя по имени. Это неправильно во многих смыслах. Его не должно здесь быть. Он не может знать, где ты. Разве что… На этот раз ты отчётливо слышишь голос Минхо. Ты торопливо вытираешь глаза рукавом, будто это может стереть следы слёз, и кричишь: — Сюда! Я в порядке! Ты поднимаешься на ноги, ожидая увидеть их из-за листвы. Но появляется только Хёнджин. За ним — никого. — Боже… — выдыхает он, прежде чем крепко обнять тебя. — Ты в порядке? — спрашивает он, беря твоё лицо в ладони, тёплые и осторожные. Ты киваешь: — Нормально. Очевидная ложь. Его взгляд становится мягче. — Всё хорошо, — говорит он тихо. Ты моргаешь, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами, будто само усилие удержать их только ускоряет неизбежное. — Нет, — выдыхаешь ты. — Не хорошо. Это… он разрушен. — Сад? — осторожно отвечает он. — Всё восстановится. Бывают грозы. Это… — Нет, — всхлипываешь ты. — Его разорвало на части. Дыхание сбивается, и ты с трудом втягиваешь воздух. Тёплая рука Хёнджина скользит по твоей спине, медленными, круговыми движениями, будто напоминая телу, как дышать. — Сядь, — мягко говорит он. Ты подчиняешься без колебаний, снова опускаясь на траву. Сейчас она почти сухая — лишь слегка влажная от утренней росы. Хёнджин садится рядом, и ты позволяешь себе несколько минут покоя. Только когда дыхание выравнивается, ты решаешься спросить: — Где Минхо? Я слышала его голос. — У калитки. Он ждёт с Сухо. Ты хмуришься, переставая машинально перебирать траву. — Сухо? — Он помогал искать тебя. Обычно это заставило бы тебя волноваться о последствиях того, что эти двое остались наедине. Сейчас — нет. Сейчас тебе почти всё равно. — Ты была здесь всю ночь? — спрашивает Хёнджин. Ты качаешь головой: — Нет. Я была в библиотеке. Я просто… пришла сюда после грозы. Я забыла телефон дома. — Я знаю, — он берёт тебя за руку, переплетая ваши пальцы. — Ты замёрзла. — Угу. — Теперь мы можем пойти домой? Ты смотришь на ваши сцепленные руки, на то, как его пальцы уверенно обхватывают твои. Ты скучала по нему. Ты отчаянно хотела пойти с ним домой. Но прежней дружбы больше не было. И ты бы этого не пережила. — Сначала мне нужно кое-что у тебя спросить. Он молчит мгновение, затем кивает: — Хорошо. Ты собираешься с духом, глубоко вдыхая свежий утренний воздух — он успокаивающе наполняет лёгкие. — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне о Сухо. Мне нужно… чувствовать себя частью тебя. Я не могу больше мириться с ощущением, что я… что я в стороне. Хёнджин внимательно смотрит тебе в глаза, словно что-то ищет. Ты не знаешь, что именно, но, кажется, он это находит. — Хорошо, — говорит он наконец. — Ладно. Я сейчас вернусь. Хорошо? — Хорошо. Он уходит, и ты снова остаёшься одна. Ты прислоняешься затылком к стволу и закрываешь глаза, позволяя себе ждать. С тех пор как ты вернулась в свой разорённый сад, внутри стало тише. Солнце ещё не поднялось настолько высоко, чтобы пробиваться сквозь ветви — как бывало раньше, когда ты приходила сюда с Минхо. Ты задаёшься вопросом, увидишь ли эту картину когда-нибудь снова: как он лежит на траве, когда солнечный свет согревает его кожу. Хёнджин возвращается минут через десять — по крайней мере, тебе так кажется. Время ускользает, теряет форму. Он по-прежнему один, но под мышкой у него что-то, подозрительно похожее на две куртки. — Я дал им знать, что с тобой всё в порядке, — говорит он, опускаясь рядом и прислоняясь к дубу. — И кое-что украл, — добавляет он, накидывая одну куртку тебе на ноги, а вторую — на плечи. Ты сразу замечаешь запах. Куртка пахнет Минхо. Хёнджин берёт одну из твоих ледяных рук, кладёт себе на колени и накрывает её обеими ладонями — большими, тёплыми, словно пытаясь вытеснить холод. Это действительно немного помогает. — Ладно, — выдыхает он. — Готова? Ты киваешь. — Я говорил тебе, что мы много времени проводили вместе, — начинает он. — После смерти Ары. — Да. — Если быть честным… мы были вместе постоянно. Каждый день. Сухо знал её лучше всех, и мне нужно было… — он замолкает, подбирая слова. — Я хотел узнать о ней как можно больше. Минхо считал, что это плохая идея. Возможно, он был прав. Скорее всего, был. Но тогда мне было всё равно, что будет правильно в долгосрочной перспективе. Я просто хотел удержать её — хоть так. Он откидывает голову на ствол и делает несколько ровных вдохов. — Тогда я был… потерян. Совсем. И, кажется, перепутал всё на свете. Я подумал, что, может быть, просто так отчаянно тянусь к ней, а он… Сухо был на неё так похож. И я был настолько одинок, что мне стало всё равно. Я рассказал ему о своих чувствах. Ты хмуришься, пытаясь собрать картину воедино. — Он взбесился, — продолжает Хёнджин. — Сказал, что я всё испортил. Что я пытаюсь заменить его сестру. Он был… в ярости. Твоя рука непроизвольно сжимает его пальцы. — А он… — начинаешь ты. — Он тоже любил меня, — спокойно перебивает Хёнджин. — Мы оба это знали. Он просто не знал, как с этим жить. Вина, горе — всё это он обрушил на меня. Ты смотришь на лепесток, лежащий в траве: мокрый, сорванный ветром, слишком хрупкий для того, что ему пришлось пережить. — А ты? Он вытягивает ноги перед собой. — Я не знаю. Тогда мне казалось, что это не имеет значения. Когда ты чувствуешь так сильно, всё остальное теряет форму. — Ты правда был влюблён? — Да. — А подвал? Он морщится, потирая затылок. — Сухо хотел извиниться. Поговорить. Всё объяснить. — И поэтому он… запер нас? Хёнджин тихо смеётся и сжимает твою руку. — Он ужасно сожалеет. Я заставлю его сказать тебе это лично. Он говорил, что в прошлый раз, когда имел дело с одним из моих «сторожевых псов», ему чуть не сломали нос. Думаю, это был Минхо. Ты на мгновение задумываешься о ночи в отеле — о порезах, синяках и полной растерянности, — но ничего не говоришь. — Я знаю, у тебя сложилось не самое лучшее первое впечатление, — продолжает он. — Но он тебе понравится. Со временем. Его улыбка медленно гаснет. — И мне жаль. Правда. Прости, что не сказал тебе раньше. Я не был готов. Я вообще плохо справлялся, — добавляет он, проводя большим пальцем по твоей ладони. — Очевидно. — А сейчас? — спрашиваешь ты. — Ты справляешься? Он кивает, и на губах появляется едва заметная улыбка. — Мне лучше. Он осторожно убирает твою руку со своих коленей и поворачивается к тебе лицом. — Но есть кое-что, что меня волнует. Ты. Ты хмуришься. — Ты нужна мне. Теперь ты здесь, — говорит он, прижимая твою ладонь к своей груди. — А это значит, что ты не можешь исчезать посреди ночи. И тебе нужно быть счастливой. Мне нужно, чтобы ты была счастлива. Глаза начинают жечь — первый предательский признак слёз. — Каким образом? — Я не знаю, — честно отвечает он. — Это будет трудно. Но я помогу тебе. Хорошо? Всегда. Ты сжимаешь его пальцы, долго обдумывая ответ. — А если я не смогу? Если я просто сделаю несчастным тебя? Хёнджин подносит твою руку к губам. — Не сделаешь, — говорит он, касаясь тёплыми губами твоей холодной кожи. — Пока ты остаёшься со мной. Это так легко сказать. Так просто и так красиво — как он сам. — Я люблю тебя, — шепчешь ты. Он улыбается: — Я тоже тебя люблю. — Прости, что поцеловала тебя. Его улыбка становится шире. — Я предупреждал тебя. Моё лицо — опасная территория. Ты толкаешь его в грудь, и он, смеясь, падает назад, упираясь руками о траву. Ты наблюдаешь, как он стряхивает с ладони влажные травинки. — Ты всё ещё влюблён? — спрашиваешь ты. — Он хорошо к тебе относится? — Да. — Ты простил его? — Я учусь этому. Он правда сожалеет. Думаю, это был урок — и он его усвоил. Сухо изменился. Он заботится обо мне. Я верю ему. — Минхо знает? — Да. — И он… не… — Я сказал ему, что теперь справлюсь сам. Ты удивлённо моргаешь, когда Хёнджин поднимает тебя на ноги. — Он долго был моей опорой, — продолжает он. — Но теперь я могу идти дальше. — Джинни? — Мм? — Я скучала по тебе. — Прошлой ночью? — Не только. Вообще. — Прости, — тихо говорит он и застёгивает молнию на куртке у тебя на плечах. — Ты справишься? Из-за сада. Ты медлишь, раздумывая, не солгать ли. Но здесь это невозможно. — Не сейчас, — признаёшься ты. — И, наверное, не скоро. Я не знаю. Это… больно. — Всё в порядке, — отвечает он. — Пока ты со мной, всё будет хорошо. *** Минхо и Сухо сидят на бордюре, когда вы наконец выбираетесь из сада. Они обхватили себя руками, пытаясь укрыться от холодного утреннего воздуха. — Я же сказал вам идти домой! — кричит Хёнджин, едва вы выходите за калитку, привлекая их внимание. Минхо подходит к тебе первым. Широкими, уверенными шагами он сокращает расстояние — настолько, что, протяни вы оба руки, ваши пальцы могли бы коснуться друг друга. Но он останавливается. Ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы заметить, как на его красивом лице одна за другой мелькают эмоции, пока он осматривает тебя с ног до головы. Те же самые, что были в бассейне, когда он вытащил тебя из воды. Мгновение — и всё исчезает. Новый взгляд напоминает о том, как он просил тебя не плакать после ссоры. И всё же… есть что-то ещё. То, чего ты раньше не замечала. Ты и сама не понимаешь, почему первые слова, которые ты ему говоришь, — о саде. Но тебе кажется, что Минхо способен понять то, что Хёнджин не почувствует до конца. — Он разрушен. Его взгляд скользит с исцарапанных ног к твоему лицу. — Я видел. — Хёнджин сказал, что ты туда не заходил. Минхо выглядит смущённым. — Заходил. Пока мы не услышали тебя. Потом я сразу вышел. Я не… — он запинается. — Я не пошёл далеко. Он переминается с ноги на ногу, затем засовывает руки в узкие карманы спортивных штанов. — Может быть, — начинает он неуверенно. — Может быть, тот, кто всё это время за ним присматривал, сможет исправить последствия бури. — Может быть, — киваешь ты, опуская взгляд на куртку у себя на плечах. Может быть, за ним никто не присматривал. Может быть, это и правда было волшебство. Ты протягиваешь ему вторую куртку, которую всё ещё держишь в руках. — Вот. Минхо делает крошечный шаг вперёд — ровно настолько, чтобы взять её из твоих пальцев. — Спасибо, — говорит он тихо. Почти робко. — Как ми… — начинает Сухо, но Хёнджин с такой силой толкает его в плечо, что тому приходится вцепиться в рукав Хвана, чтобы не потерять равновесие. Точно. Сухо. — Ты. Он выпрямляется и слегка улыбается тебе. — Привет, милая. Рад видеть, что ты всё ещё дышишь и… — его взгляд опускается к твоим ногам, — …в относительном порядке. Ты делаешь небольшой шаг вперёд. — Хёнджин сказал, что ты хотел мне кое-что сказать. Взгляд Сухо на секунду скользит к Хёнджину, затем возвращается к тебе. — Да, — начинает он. — Я… я сожалею. Это было чертовски глупо — запирать вас в подвале, — он неловко чешет затылок. — Я правда хотел отдать вам вещи Ары. Я не планировал ничего плохого. Просто… вы были там вдвоём, я стоял у двери и… — он вздыхает. — Я особо не думал. Знал только, что мне очень, очень нужно с ним поговорить, — он небрежно указывает на Хёнджина. — А нельзя было сделать это, не лишая нас свободы? Он смотрит поверх твоего плеча — вероятно, на Минхо. — Судя по прошлому не самому удачному опыту — нет. Ты вздыхаешь. Признаёшь: упрямый осёл, которым является твоя вторая половинка, и правда способен подтолкнуть человека к безрассудным поступкам. Затем ты спрашиваешь: — Ты хороший человек? Сухо моргает. Его длинные ресницы заметно дрожат в тусклом утреннем свете. — Думаю, да. — Нет, я… — ты замолкаешь, натягивая рукава на замёрзшие пальцы. — Я серьёзно. Мне нужно знать наверняка. Потому что Хёнджин — мой самый любимый человек. И если ты не один из самых хороших людей, которых я когда-либо встречала, я буду вести себя так же, как Минхо. Даже вдвое хуже. Так ты хороший человек или нет? Ты достаточно хорош для него? Его губы растягиваются в улыбке. Небольшой — но удивительно искренней. — Я делаю всё, что в моих силах, — говорит он. — Обещаю. Ты киваешь. — Хорошо.