Глава 9

— Ты идиот. — Обидно, — доносится сверху голос Сухо. Он продолжает карабкаться по стене, цепляясь за трубу, которая вообще-то предназначена для воды, а не для того, чтобы удерживать вес взрослого мужчины. — Она не ошибается, — невозмутимо добавляет Хёнджин. Сухо останавливается и смотрит на вас сверху вниз. — Вы вообще-то должны были обеспечивать мне моральную поддержку, — говорит он с укором. — А вместо этого я получаю только злобные комментарии. — «Злобные» — это так драматично, — кричишь ты в ответ, прикрывая глаза ладонью от полуденного солнца. Сухо снова сосредотачивается на подъёме. — Драматично… — бурчит он, но достаточно громко, чтобы вы всё равно услышали. Хёнджин толкает тебя плечом и протягивает клубнику. — Украл у Минхо, — сообщает он с лёгкой усмешкой. — Вкусная. После шторма он отдалился от тебя — твоя родственная душа. Но не так, как ты привыкла. Это не эмоциональная дистанция. Просто он редко бывал рядом. Ты подозревала, что дело в человеке, который сейчас сидит на стене. Минхо терпел Сухо ради Хёнджина. Но у тебя было чувство, что он не такой снисходительный — и уж точно не такой доверчивый. В результате ты всё чаще оказывалась наедине с Хёнджином и Сухо. Появление этого нового человека в твоей жизни сбивало с толку. Он был… странным. Одно ты поняла почти сразу — у него напрочь отсутствовало чувство самосохранения. Во время обычных прогулок он мог внезапно остановиться, будто что-то привлекало его внимание: дерево, стена, однажды даже мост. А потом он начинал лезть вверх. Хёнджин объяснил это просто: — Это его способ быть счастливым. Сейчас Сухо сидит на вершине кирпичной стены и смотрит на вас с выражением человека, совершившего нечто великое. Значимое. Ты этого не понимаешь. — Ну что, как вам? — кричит он, сияя от собственного достижения. Его радость заразительна, даже если ты не разделяешь её до конца. — Рад, что ты жив, — спокойно отвечает Хёнджин. Ты берёшь ещё одну клубнику и машинально отрываешь зелёную плодоножку. — Может, потом сходим в сад? — спрашивает Хёнджин, будто между прочим. Он говорит это небрежно, словно ответ не имеет значения. Но ты слишком хорошо его знаешь. Вопрос задан специально, а ответ важен. — Нет, — быстро говоришь ты. — Не сегодня. Ты не возвращалась туда после шторма. Боялась увидеть всё таким же. Боялась разрушить ту крошечную надежду, что всё каким-то образом восстановилось само собой. То, чего ты не знала, не могло причинить тебе боль. — Хорошо, — отвечает Хёнджин легко, без нажима. Он всегда умел делать вид, что не замечает твоих внутренних бурь. Если бы ты не знала его так хорошо. *** — С днём рождения, — говорит Хёнджин с лучезарной улыбкой, протягивая тебе маленький прямоугольный свёрток. Украшение. Ты понимаешь это ещё до того, как снимаешь яркую обёртку. Но это ничуть не умаляет восторга, когда внутри оказывается изящный серебряный браслет. — Тебе нравится? — спрашивает он, заметив, как ты застываешь, не в силах оторвать взгляд. — Я подумал, что он почти такой же красивый, как ты. Когда ты наконец поднимаешь глаза, на его лице — довольная, слишком уж самодовольная улыбка. — Заткнись, — бормочешь ты, обвивая руками его шею. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — тихо отвечает он. Позади Хёнджина на диване сидит Минхо — настолько неловкий, что у тебя возникает почти непреодолимое желание сказать ему, что он может уйти, если захочет. Его колено нервно подпрыгивает, пальцы теребят рукава худи. Он ловит твой взгляд и криво улыбается. — У меня для тебя тоже кое-что есть, — говорит Сухо, когда ты отстраняешься от Хёнджина. — Не за что, — добавляет он тут же и кладёт перед тобой скромный конверт. Ты аккуратно ставишь коробочку с браслетом на обеденный стол. — Обычно это говорят после «спасибо», — замечаешь ты. Он крутит конверт между пальцами. — Открой, — нетерпеливо говорит он. Краем глаза ты замечаешь, как Минхо едва заметно вздрагивает, когда ты вытаскиваешь плотный лист бумаги. — Уроки скалолазания? — спрашиваешь ты, быстро пробегая взглядом по тексту. — Со мной, — уточняет Сухо с ухмылкой. — Пожалуйста. — Я не… — Хочешь, — перебивает он. — Ты сама говорила. — Я сказала, что это может быть весело. В безопасной обстановке. Он тыкает пальцем в ваучер. — Безопасная обстановка, — повторяет он. Похоже, ты сама напросилась. — Я не умру? — уточняешь ты. — Или, по крайней мере, не покалечусь? — Со мной? Никогда. Ты вздыхаешь. — Ладно. Спасибо. Он ухмыляется. — Не за что, милая. В этот момент Минхо встаёт. Он выглядит настолько не к месту, что все взгляды невольно следят за каждым его движением. — Я… э-э… — начинает он. — Мой подарок на улице. Он избегает смотреть тебе в глаза. Ты с трудом скрываешь удивление. Ты была уверена, что причина его странного поведения — в том, что он забыл о твоём дне рождения. Очевидно, нет. Рука Сухо ложится тебе на плечо. — Тогда показывай дорогу, — говорит он. И к твоему ещё большему удивлению Минхо подчиняется. Он действительно ведёт вас на улицу. — Это… ну… это мелочь, — говорит он, когда вы спускаетесь на нижний этаж. Ты даже представить не можешь, что в пределах вашей квартиры можно назвать «мелочью». Он открывает дверь, в которую вы почти не заходили с момента переезда. За ней — небольшой огороженный сад, давно заброшенный жильцами дома. Но сейчас он выглядит иначе. В центре — маленький куст. Свежевысаженный. Вокруг — холмик рыхлой земли, ещё влажной от недавнего полива. — Он из сада, — говорит Минхо после паузы. Ты моргаешь, пытаясь осознать сказанное. — Я подумал, что тебе здесь понравится, — продолжает он. — Я знаю, ты не хотела туда возвращаться, и это… ну… — Ты был там? Минхо замирает, словно сам не понимая, что вопрос вообще мог возникнуть. — Прости, — наконец говорит он. — Я знаю, ты просила… Я знаю, я… — Там стало лучше? Он моргает. — Кто-нибудь… починил его? — уточняешь ты. — Пока нет, — отвечает он так, будто это звучит обнадёживающе. Будто всё ещё может измениться, если просто дать немного времени. Прошли месяцы. Ты молча наклоняешься к кустику и осторожно проводишь пальцами по его овальным листьям. — Из него… вырастут цветы, — говорит Минхо тише, мягче, чем обычно. — Наверное. Он не смотрит на тебя, и только поэтому ты замечаешь лёгкий румянец на кончиках его ушей, когда благодаришь его. *** — Ты уверен? — Абсолютно, — легко отвечает Сухо. Ты невольно опускаешь взгляд вниз. Минхо поднимает голову, ловит твой взгляд — быстро, почти неосознанно. Ты думаешь о том, что меньше всего на свете ему, вероятно, хотелось бы тратить один из своих редких выходных в зале для скалолазания. И уж точно — не ради тебя. — Он никогда раньше этим не занимался, — тихо замечаешь ты. — Неважно, — отмахивается Сухо. — Хёнджин тоже. Смотри. Он отталкивается от стены ещё до того, как последнее слово успевает раствориться в воздухе, и с лёгкостью пролетает метр вниз, приземляясь рядом с тобой. — Думаю, я всё ещё жив, — говорит он с полуулыбкой. — Тут сложно всё испортить, милая. Немного веры. Ты снова смотришь вниз — на свою вторую половинку. Сухо решил, что страховать тебя будет Минхо. Именно он будет держать верёвку, именно на его реакции ты будешь полагаться, если сорвёшься. Даже отсюда ты видишь, как уверенно его руки сжимают трос, пропущенный через страховочное устройство, закреплённое на поясе. — Дело не в том, что я тебе не доверяю, — сказал Сухо Минхо, помогая Хёнджину застегнуть систему перед тем, как ты начала подъём. — Звучит именно так, — ответил Минхо. — Правда? — усмехнулся Сухо, мягко подталкивая тебя ближе к краю. — Может, я просто чуть больше доверяю твоим рефлексам, когда на другом конце верёвки она. И вот ты висишь на стене, опираясь на мысль о том, что Минхо поймает тебя, если ты упадёшь. — Попробуй, — говорит Сухо. — Нет. Он откидывается назад и кричит вниз: — Она сейчас начнёт, хорошо? — Понял, — отвечает Минхо. — Слышала? — Сухо снова смотрит на тебя. — Он держит тебя. Давай поиграем. До вершины оставалось всего несколько метров. Если уж подниматься, было бы неплохо понять, как это — спускаться. Ты глубоко вдыхаешь и медленно ослабляешь хватку. — Вот так, — подбадривает Сухо. — Откинься назад… просто расслабься. Если бы ты не была так сосредоточена на том, чтобы не запаниковать, ты бы, наверное, рассмеялась. Расслабься. В нескольких метрах от земли. Звучит разумно. Но когда ты действительно отклоняешься назад, вес распределяется равномерно, и единственным контактом со стеной остаются ступни. — Умница, — говорит Сухо. — Он тебя держит. — Почему мы не сделали этого внизу? — А разве так не интереснее? Господи, он был невыносим. Ты снова вдыхаешь. — Ладно. — Ладно, — эхом повторяет он, ободряюще. Ты отталкиваешься. Сердце ухает куда-то вниз вместе с тобой, из горла вырывается короткий вскрик — и вдруг всё заканчивается. Ты снова стоишь, устойчивая, живая. — Можешь открыть глаза, — говорит Сухо. — Ты жива, милая. Он прав. Ты открываешь глаза и смотришь вниз как раз вовремя, чтобы заметить, как улыбка исчезает с лица Минхо. И это почему-то заставляет тебя улыбнуться в ответ. Ты ловишь его взгляд сверху вниз — всего на секунду — прежде чем повернуться к Сухо. — Наперегонки до вершины, — быстро говоришь ты, прекрасно зная, что у тебя нет ни малейшего шанса. Впрочем, это не имеет значения. Падать оказалось неожиданно… весело. *** — Ты не обязан, — напоминаешь ты Минхо, пока Сухо возится с ремнями. — Вообще-то, это не… — Я в порядке, — перебивает он. — Ты поняла? Твои губы беззвучно приоткрываются. После короткой паузы ты всё же киваешь. Ты жалеешь об этом почти сразу. Он замирает на полпути к вершине. Минуты тянутся вязко, одна за другой, и он всё не двигается. Хёнджин что-то тихо говорит ему сверху, пытаясь успокоить. По крайней мере, рядом с ним не Сухо. Если бы у тебя было время подумать об этом рационально, ты бы признала: Хёнджин — лучший человек для такого момента. Спокойный, терпеливый, умеющий не давить. Но время идёт. Идёт слишком долго. Ещё минута. Ещё одна. Хуже уже не станет. — Минхо! — зовёшь ты. Он не двигается. Зато Хёнджин слышит. Он наклоняется и смотрит вниз, давая понять: я здесь, я слушаю. Он тебя слышит. Ты снова уверенно кладёшь руки на верёвку, откидываешься назад, позволяя весу лечь на систему. — Я знаю, сейчас это кажется невозможным, — кричишь ты вверх. — Но я знаю, что ты можешь. Я знаю. Никакой реакции. — Тебе не обязательно это знать, хорошо? — продолжаешь ты. — Потому что это знаю я. Он по-прежнему прижимается к стене, словно она — единственное, что удерживает его в мире. Ладно. Другая тактика. — Ты правда думаешь, что если бы я хотела твоей смерти, я бы уже не сделала этого? — выпаливаешь ты. — Ты так и не нашёл в саду глубокий колодец, да? А ведь это было бы идеальное место. Тайный сад, глубокий колодец — почти поэтично. Пауза. — Если бы я хотела твоей смерти. Чего я, к слову, не хочу. Ты прекрасно знаешь: с этим оборудованием он практически не может упасть. Он недостаточно высоко, чтобы серьёзно пострадать. Но ты также знаешь страх. Знаешь, насколько он иррационален. Минхо наконец меняет хватку. — Ты жуткая, ты в курсе? — говорит он. Голос дрожит. Но в нём слышится смех. Слабый, но настоящий. Это хороший знак. — Спасибо. А теперь, пожалуйста, спускайся. Он всё ещё не двигается. — Я держу тебя, Минхо, — говоришь ты, не повышая голоса. — Обещаю. Просто откинься назад. Почувствуй верёвку. Я знаю, что ты сможешь. Он колеблется. А потом — слушает. Движения неловкие, неуверенные, но правильные. Он откидывается назад, упирается ногами в стену, доверяя системе — и тебе. — Я буду опускать медленно, хорошо? — зовёшь ты. Он кивает. Ты опускаешь его так осторожно, как только можешь. Когда его ноги касаются земли, что-то болезненно сжимается у тебя в груди. Он молчит, пока Сухо помогает Хёнджину спуститься. Ты пользуешься этой короткой паузой, чтобы подойти ближе — достаточно, чтобы ваши слова остались только между вами. — Ты был молодцом, — говоришь ты тихо, вкладывая в голос всю искренность. — Правда. Я даже не ожидала… я бы никогда не подумала. Ты переводишь взгляд на стену, повторяя глазами его маршрут. — Это было смело. Когда ты снова смотришь на него, он разглядывает пол. А знакомый румянец на кончиках его ушей становится всё ярче — секунда за секундой. *** Мир знакомств в этом клубе отличается. Он состоит из людей, по тем или иным причинам исключённых из системы поиска родственных душ. Некоторые были сломлены — те, кто так и не смог смириться с постоянной разлукой, как у Хёнджина. Некоторые были нонконформистами — принципиальными, упрямыми, отказавшимися участвовать в системе, которую они считали коррумпированной, фальшивой или просто невыносимо навязчивой. А ещё были отвергнутые. Ты подозреваешь, что относишься именно к ним. К тем, с кем что-то оказалось настолько неправильным, что их вторая половинка однажды просто… отказалась от них. Ты не уверена, к какой категории относится мужчина, положивший руку тебе на бедро. Это, мягко говоря, не самый удачный способ начать разговор между незнакомыми людьми. Мина улыбается тебе через всю кабинку — коротко, внимательно, проверяя, всё ли в порядке, и ожидая ответной улыбки. Я в порядке, — сообщает твой взгляд. За улыбкой, как ты давно знаешь, может скрываться что угодно. Ты приглашаешь его к себе домой в тот самый момент, когда окончательно убеждашься, что у тебя совсем не всё в порядке. Этого незнакомца — с липкими прикосновениями и слегка расплывающейся речью. Ты жалеешь об этом сразу, как только он переступает порог. Тем не менее, ты терпишь еще час. Он оказывается более обидчивым, чем хотелось бы, и когда ты думаешь, что протрезвев, он станет хотя бы терпимым, всё становится только хуже. Он превращается в человека, которого ты больше никогда не захочешь видеть. А потом он задаёт вопрос. — Так кто ты тогда? — начинает он. Фраза сама по себе безобидна. В другом мире он мог бы спрашивать о работе или хобби. Но это не в этом мире. Ты точно знаешь, о чём он спрашивает. — Подожди, — говорит он, наклоняясь вперёд. — Дай угадаю. Он убирает руку с твоего плеча и оглядывает квартиру, будто ищет улики. Любые признаки того, почему у тебя нет родственной души в мире, где её отсутствие почти всегда считалось признаком поломки. — А это чьё? — наконец спрашивает он, указывая на небольшую вешалку у балконной двери. — Боксеры. Тебе всё равно. Тебе совершенно плевать, что этот человек о тебе думает. Ты не заботишься о нём ни на секунду. Поэтому отвечаешь сразу: — Моей родственной души. Он поворачивается к тебе. На лице — растерянность, затем понимание. — Ох, чёрт… — выдыхает он. — Это жёстко. Он… он недавно умер? Боже. Ты такая идиотка. Тебе нужно, чтобы он исчез прямо сейчас, пока никто не понял, насколько ты на самом деле глупа. Ты поднимаешься с дивана. — Думаю, тебе пора уйти. Пожалуйста. Парень поднимает руки в примирительном жесте. — Эй, прости. Это было неуместно. — Пожалуйста. Уходи. Он встаёт, нависая над тобой. — Что, и всё? — в его голосе появляется раздражение. — На улице гребаная ночь, и ты просто выгоняешь меня? — Да. Он моргает. Один раз. Другой. Потом снова смотрит на бельевую верёвку. Ты уже думаешь о том, чтобы буквально выставить его за дверь, когда он вдруг говорит: — А… — медленно. — Я понял. Ты бросаешь взгляд в коридор, раздумывая, не разбудить ли Минхо. Стоит ли это того? Стоит ли это унижения? — Тебя просто, блять, отвергли, — договаривает он. Совсем другое дело — услышать это вслух. Раньше это было лишь мыслью. Тёмной, вязкой, одной из тех, что прячутся в самых холодных углах сознания и всплывают только тогда, когда ты особенно уязвима. — И тебя тоже, — огрызаешься ты. — Разве нет? Поэтому ты такой мудак. Ходишь по барам и вымещаешь злость на случайных девушках? В этом всё дело? Это глупо — спорить с каким-то пьяным придурком из бара. Но, с другой стороны, это всё равно умнее, чем привести его домой. Очевидно, сегодня вечер глупых решений и глупых людей. — Нет, — бросает он, и в голосе проступает злость. — Я сам отказался. Это был мой выбор. Он делает паузу. Ты инстинктивно отступаешь на шаг. — А ты никому не нужна. Ты бросаешь взгляд через плечо, прикидывая расстояние до двери Минхо. Слишком далеко. — И что с тобой не так? — продолжает он, медленно скользя взглядом по твоему телу. — Для него ты оказалась недостаточно… хорошенькой? Ты должна бояться. Ты знаешь это. Так подсказывает разум. Но страха нет. Есть ярость. В три часа ночи в твоей квартире стоит какой-то ублюдок и говорит с тобой так, будто ты — грязь на подошве его ботинок, которые он даже не удосужился снять. — Убирайся! — кричишь ты. — Убирайся нахер! Ты толкаешь его в грудь. Он отшатывается на шаг. Это не нокаут. Но этого и не требуется. Ты будишь Минхо. В прошлый раз ты будила его среди ночи из-за грозы. Сейчас всё иначе. Сейчас ты почти валишь на пол постороннего человека. Или пытаешься. Минхо что-то кричит, вставая между вами. Ты не сразу понимаешь слова — ярость глушит всё. Только когда чужие руки перестают тянуть тебя назад, слух возвращается. — Грёбаная сука! — орёт мужчина, толкая Минхо в твою сторону. — Тебе нужно уйти, — говорит Минхо. Это первые слова, которые ты от него слышишь. Ровные. Твёрдые. Спокойные — слишком спокойные для человека, которого только что выдернули из сна. Но тот почти не обращает на него внимания, продолжая орать сквозь него, будто Минхо — всего лишь преграда. — Чёртова отвергнутая сучка… Он не договаривает. Минхо прижимает его к стене за горло. Это происходит так быстро, что ты инстинктивно отступаешь. Сердце колотится. Но затем приходит другое чувство — осознание. Всё под контролем. У Минхо. Удовлетворение. У тебя перехватывает дыхание при виде покрасневшего лица незнакомца — и чистого, неподдельного шока, который он даже не пытается скрыть. Он бьёт Минхо по рукам, судорожно, беспорядочно, между отчаянными попытками ослабить хватку на собственном горле. Он выглядит… жалко. И где-то в этот момент ты возвращаешься с опасной вершины адреналинового блаженства. Вероятно, тебе стоит это остановить. Наверное. — Минхо, — зовёшь ты. Спокойно. Уверенно. Всё под контролем. Секунда колебания. Потом он слушает. Хватка ослабевает ровно настолько, чтобы мужчина смог вдохнуть. Ровно настолько, чтобы Минхо перехватил его за руку и, не сказав ни слова, вывел за дверь. Ты почти ничего не слышишь — только шорох, движение, отдаляющееся напряжение. Тишина наступает, когда дверь захлопывается. Щелчок замка — единственный звук, сопровождающий ваше общее, тяжёлое дыхание. Потом: — Ты в порядке? Ты киваешь. Да. В порядке. Его взгляд скользит по тебе — по рукам, ногам, плечам, задерживается на лице. И только после этого он с выдохом опускается на диван. Ты думаешь извиниться. Но вместо этого просто падаешь рядом, утопая в подушках, придвигаясь чуть ближе. Некоторое время вы молчите, приходя в себя. — Я совершила много глупых ошибок, — говоришь ты наконец. Минхо поворачивается к тебе. Ты продолжаешь смотреть в стену напротив. — Сегодня вечером? У тебя вырывается хриплый смешок. — Да. Сегодня вечером. — А я подумал, ты имеешь в виду… в целом, — говорит он, разводя руками. Ты передразниваешь его, размахивая руками с нарочитым драматизмом: — О, в целом? Глупая в целом? Ты задеваешь его по плечу. Он шипит, хватается за него, а потом с тихим стоном заваливается набок, будто только что получил смертельное ранение. — О, перестань. Минхо всё же поднимается, продолжая театрально тереть плечо, затем встаёт. — Всё в порядке, — говорит он. — Тебе позволено. Ты моргаешь. — Позволено? — Иногда быть чертовски глупой. На этот раз ты смеёшься по-настоящему, хватая его за руку, чтобы подняться. — О, спасибо. Благодарю за разрешение. — Только иногда, — добавляет он. — Поняла. Только иногда. *** Незнакомец был жесток. Незнакомец, выплёвывающий тебе в лицо слова, ничем не отличающиеся от тех, что ты повторяла себе бесчисленное количество раз. Странно, как много могут рассказать о тебе люди, которые тебя не знают. За одну короткую ночь этот человек стал частью твоей истории — и научил тебя чему-то бесценному. Кто он такой, чтобы обращаться с тобой как с пустым местом? И насколько глупо было с твоей стороны реагировать так бурно — и при этом продолжать разговаривать с собой тем же самым голосом? Ты просто не могла. Больше — нет. Он был жалок. Мерзкий, маленький человечек. А ты была больше, чем он. *** Только через неделю ты решаешь, что пора увидеть сад своими глазами. Сначала ты останавливаешься у маленького кустика — центральной точки вашего крошечного сада, созданного для тебя Минхо. Ты поливаешь его медленно, почти церемонно. Это прежде всего жест самоуспокоения. Если куст жив — значит, и сад жив. Прогулка занимает больше времени, чем следовало бы. Ты идёшь медленно, разглядывая мелкие ориентиры по пути. Некоторые из них выделяются особенно — места, на которые Сухо когда-то пытался взобраться. Из-за этого они кажутся важнее, чем есть на самом деле. Почти родными. И вот ты на месте. Дверь найти несложно. Её точное положение в увитой плющом стене врезалось в мышечную память. Ты почти не думаешь — ноги сами ведут тебя вперёд, на автопилоте. Ты готовишься к худшему. Прошли месяцы, а не годы, но в последний раз здесь царил хаос. Всё что угодно могло заблокировать выход. Вместо этого ты почти падаешь сквозь дверь, спотыкаясь, и оказываешься в саду — совсем как в тот первый раз с Минхо. Ты замираешь. Надежда накрывает тебя резко, почти оглушающе. Твоему саду лучше. Гораздо лучше, чем могло бы быть без посторонней помощи. Тропа к сердцу сада расчищена. Мусор убран полностью. Это не идеально — и близко не идеально. Большая часть некогда пышных участков превратилась в бесплодную, грязную землю. Но это — надежда. Все это можно исправить. Возможно, сейчас уже достаточно расчищено. Возможно, теперь ты сможешь справиться сама. Ты почти бежишь по извилистой тропинке к дубу — так, будто можешь поделиться с ним новостью. Как будто он ещё не знает, что все будет хорошо. Твоя поспешность — ошибка. Ты не успеваешь остановиться и спугиваешь человека, дремлющего в траве под деревом. Он резко садится, явно не ожидая посетителей. Он был уверен, что здесь будет в одиночестве. — Минхо, — выдыхаешь ты. Он почти вскакивает на ноги, и на его лице проступает вина. — Я не… — начинает он. — Я не знал, что ты… Я не… — Ты приходил сюда без меня? — перебиваешь ты. Он даже не отряхивает рубашку. — Иногда, — признаётся он тихо. — Ты… не подумал сказать мне, что здесь становится лучше? Он делает неловкий шаг назад, словно опасается, что ты можешь наброситься на него. Ты не понимаешь почему. Ты не злишься. Ты вообще не уверена, что чувствуешь. Но гнев — точно не то слово. — Я собирался, — говорит он. — Ясно. Он переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Ты мне не веришь? — Я не знаю, — пожимаешь ты плечами, решив придерживаться своей новой политики честности. Твой взгляд задерживается на маленькой птичке, скачущей по траве и клюющей что-то невидимое. Жизнь. — Я бы не стал тебе врать, — говорит Минхо. Он подходит ближе. На шаг. Который ты не замечаешь сразу. — Я серьёзно. Я… я забочусь о тебе. Ты видишь, что он не шутит. Ты должна бы что-то почувствовать. Ты думаешь, что должна. Он красив. Он говорит, что ему не всё равно. — Хорошо, — это всё, что ты можешь сказать. — «Хорошо»? — Хорошо. — Ты злишься. Ты просила меня не приходить сюда. Я могу… — Я не злюсь, Минхо. Я правда не злюсь. Я просто устала. Мне просто… всё равно. Ты поворачиваешься, чтобы уйти, молча обещая дубу, что вернёшься, когда сможешь. — И я не против, если ты будешь приходить сюда, — добавляешь ты. — Это место для всех. Ты оставляешь его стоять под деревом. *** После этого тебе кажется правильным привести сюда Сухо. Ты действительно этого хочешь. По-настоящему. Тебе кажется, что твой сад именно то, чем нужно делиться. Что это место заслуживает быть увиденным — и любимым. У тебя ощущение, что Сухо сможет разглядеть в саду то, что ускользает от других. Поначалу он ведёт себя непривычно тихо, явно погружённый в собственные мысли. Ты не придаёшь этому значения. Сад, как тебе кажется, всегда так действует на людей. А потом он замечает дуб. — О, — выдыхает он с искренним благоговением. — Мне нужно на него залезть. — Нет, — сухо отвечаешь ты, подходя к стволу и опускаясь в траву у корней. — Что? Ты смотришь на него снизу вверх, когда он приближается. Он слишком высокий — тебе кажется, это даёт ему нечестное преимущество при лазании. — Ты должен спросить у него. Он на секунду поднимает взгляд к ветвям, затем снова смотрит на тебя. — У… дерева? — Да. — Ты маленько ненормальная, милая. Ты это знаешь? — Ну, а ты идиот, — парируешь ты. — Это было больно, — говорит он, изображая оскорблённое достоинство. Сухо замолкает. На мгновение выглядит растерянным, потом наклоняется и прижимается ухом к коре. У тебя идеальный ракурс, чтобы наблюдать за этим странным, трогательным ритуалом. — Привет, — начинает он серьёзно. — Я подумал, что хотел бы посмотреть на мир сверху. Ты не против? Он делает паузу, будто действительно ждёт ответа. — А как я пойму, что оно не против? Ты пожимаешь плечами. Он закрывает глаза. Спустя примерно полминуты отходит на несколько шагов и внимательно изучает возможный маршрут подъёма. Этого достаточно, чтобы ты почти поверила: он и правда задумался о том, что дерево может чувствовать. — Оно хорошее, — решает он наконец. — Оно выдержит. Оно крепкое. Он дважды похлопывает по стволу — почти ласково. — Значит, твой сад всё-таки волшебный? — спрашивает он, начиная карабкаться вверх. — Думаю, да. Сухо с кряхтением забирается на толстую ветку прямо над тобой и устраивается там, свесив ноги. — Я думала, ты полезешь на самую вершину. — Чуть позже, — отвечает он. И вы какое-то время просто молчите. Тихо. Уютно. Возвращаясь к месту, вдали от которого ты провела слишком много времени. Ты решаешь, что жалеешь об этом. О том, что позволила страху держать тебя на расстоянии. — Почему ты не записался в программу? — спрашиваешь ты наконец, глядя на него снизу. Этот вопрос давно вертелся у тебя на языке. Чем больше ты наблюдала за ним и Хёнджином, тем меньше понимала. Как можно быть такими счастливыми — без защиты, без гарантий? Он пожимает плечами. — Я не люблю, когда мне говорят, как жить. — И всё? — Я не осуждаю тебя. Или кого-то ещё. Просто… это не для меня. Ты выдёргиваешь травинку. — А если однажды это случится? Он смеётся — искренне, без насмешки. Не так, чтобы ты почувствовала себя глупо. Просто для него сам вопрос звучит абсурдно. — А если молния собьёт меня с этого дерева? — говорит Сухо сквозь смех. — А если завтра метеорит сотрёт нас с лица земли? Что если, что если… Он запрокидывает голову к небу. — Я люблю его. И Хёнджин любит меня. Для меня этого более чем достаточно, милая. Я не собираюсь всё портить. — Но… — Я слишком долго жил в страхе и стыде. И всё это дерьмо только делало хуже. Я с этим закончил. Я счастлив. Вот и всё. Ты хмуришься. — Что ты сделал с Минхо? — Что? Он моргает, глядя на тебя сверху вниз, явно сбитый с толку резкой сменой темы. — Однажды вечером он пришёл ко мне весь в синяках. Сказал, что… подрался с тобой. — Я причинил боль Хёнджину. Этого было достаточно. Сомнение, должно быть, ясно читается у тебя на лице, потому что он вздыхает. — Да ладно. Тебе правда кажется, что то, как он любит Хёнджина, — это обычная дружба? Он любит сильнее, чем кто-либо из всех, кого я знал. Он бы, блядь, разорвал мир на части ради их дружбы. Я знаю. Я был рядом. — Но сейчас ему с тобой хорошо? — осторожно спрашиваешь ты. — Вы… вроде как ладите. Он держался отстранённо, но… — Ты спрашиваешь, что изменилось? Он смотрит на тебя так, будто ты упускаешь очевидное. Затем спрыгивает с ветки и приземляется прямо перед тобой. — Ты правда этого не видишь? — говорит он, раскидывая руки. — Оглянись вокруг, милая. Я же говорил, что он построит для тебя грёбаный замок. Ты хмуришься. — Сад, — подсказывает он, явно наслаждаясь твоим замешательством. — Он не был отстранённым. Он выращивал его для тебя.