Глава 10

И только пронзительный крик ворона где-то неподалёку выводит тебя из оцепенения. Ты сжимаешь челюсть, моргаешь и снова смотришь на мужчину перед собой — на его глупую, самодовольную ухмылку. Он явно добивался реакции. Дразнил. Издевался — и даже не пытался этого скрыть. Ты скрещиваешь руки на груди. — Не будь идиотом. Сухо не отвечает. Вместо этого он запрокидывает голову, подставляя лицо солнечному свету, и уголки его губ приподнимаются в ленивой, почти довольной улыбке. Это молчание злит сильнее, чем следовало бы. — Он этого не делал, — добавляешь ты, уже упрямо, надеясь спровоцировать хоть какой-то отклик. Любой. Что угодно, лишь бы не думать о том, что он может быть прав. Возьми свои слова обратно, — хочется выкрикнуть ему в лицо. — Мм, — тянет он. — Хочешь поспорить? Лёгкость в его голосе не оставляет сомнений: он абсолютно уверен в своей правоте. И в твоей ошибке. — Конечно, — отвечаешь ты, слишком поспешно, уже чувствуя, как внутри поднимается паника. Он опускает подбородок и снова смотрит на тебя. — Правда? — Я хочу Хёнджина. Он смеётся — легко, непринуждённо. — Не всё в жизни даётся по одному лишь желанию. Тебе не хватало Хёнджина. Особенно по ночам. Ты ненавидела спать одна — слишком честно, слишком тихо. — Если я выиграю, он будет спать со мной месяц. — Неделю, — тут же возражает Сухо, всё так же расслабленно. — Месяц. Он ухмыляется. — Две недели. — Хорошо. Он делает шаг вперёд — слишком близко. — А если выиграю я, — произносит он с той же раздражающе самодовольной улыбкой, — ты будешь спать с Минхо одну ночь. — Нет. — Да ладно тебе, милая. — Его голос мягок, почти ласков. — Если ты так уверена в себе, бояться нечего. Он ведь не приводил в порядок твой сад, верно? Ты просто не можешь проиграть. Ты со стоном откидываешь голову, глядя сквозь залитую солнцем листву. Не может быть. Не может быть, чтобы человек, который выбросил тебя из своей жизни так легко, будто ты ничего не значила, тратил часы, дни, силы, восстанавливая это место… ради тебя. Потому что знал, что оно значит. Потому что ты привела его сюда. Поделилась. Чёрт возьми. Этот мерзкий, настойчивый голос в голове напоминает все гадости — будто ты когда-нибудь смогла бы забыть. И потом… что вообще собирался делать Сухо, если каким-то чудом выиграет? Затащить Минхо в твою постель? Минхо невозможно заставить делать то, чего он не хочет. Кроме одного человека. Хёнджина. Но он никогда бы не согласился. Никогда. А две недели без ночных визитов Хёнджина… Это было бы тяжело. Почти невыносимо. Но шансы были на твоей стороне. Ты протягиваешь руку и смотришь Сухо прямо в глаза. Он не выглядит человеком, который сомневается в сделке. Сердце отчаянно колотится, словно пытаясь предупредить тебя. Разве тебе мало боли? — кричит оно, мечась в клетке рёбер. Когда Сухо сжимает твою ладонь, ты сразу замечаешь: его рука совсем не такая тёплая, как у Минхо. *** Как вообще доказать, что кто-то чего-то не делает? Сколько бы времени ты ни проводила в саду, ты никогда никого там не находила. Он просто… оживал. Сам по себе. День за днём. Ты ловила себя на том, что высматриваешь хоть какие-то следы: упавшую лестницу, забытый инструмент, отпечатки чужого присутствия. Но — ничего. Если Минхо и прикасался к этому месту, он позаботился о том, чтобы после него не осталось ни намёка. В конце концов, с неохотой, ты решаешь подстроить визит под одно из его необъяснимых исчезновений. Это ощущается почти как признание поражения — допустить, что, возможно, именно сюда он и уходит. Всё становится только хуже, когда Сухо ловит тебя у входной двери — всего через несколько минут после того, как Минхо уходит. — Куда это ты? — невинно интересуется он, закинув руку на спинку дивана и разворачиваясь всем корпусом, наблюдая, как ты натягиваешь ботинки. Он сидел в гробовой тишине, пытаясь подловить тебя, как чёртов идиот. Ты проклинаешь себя за то, что не заметила его раньше. — На улицу. Он бросает на тебя понимающий взгляд. — Как загадочно. — Заберись куда-нибудь повыше, — бурчишь ты. — И желательно — поскользче. Он ухмыляется. — Сделай мне фото, где Минхо не работает в саду, ладно? — бросает он тебе вслед и добавляет, уже отворачиваясь: — Надеюсь, ты не из тех, кто плохо переносит поражения, милая. Ты хлопаешь дверью, не удостоив его ответом. Твой маленький кустик уже больше не кустик — почти настоящий куст. На веточках пробиваются крошечные бутоны. Камелия. Ты всё ещё не знаешь, какого цвета будут её цветы. И не можешь точно сказать, откуда она вообще взялась в твоём саду. Может быть, когда-нибудь ты узнаешь. Ты заботишься о ней — и только потом отправляешься дальше. Медленно. Обычной прогулкой. Сад, как и всегда, будет пуст. И даже если тебе вдруг повезёт застать его здесь, всё будет как в прошлый раз: Минхо будет лежать в траве, наслаждаясь покоем. Обычный посетитель. Но вся твоя уверенность рассыпается, когда ты оказываешься у ворот, а сердце в груди бьётся так быстро, что притворяться спокойной становится невозможно. Тревога подступает вплотную. И потому, когда ты входишь, ты толкаешь массивную дверь слишком резко. Слишком сильно. Срываешь пластырь. Почти вваливаешься внутрь — дверь с грохотом ударяется о стену, распахиваясь шире, чем когда-либо прежде. Ты могла бы заметить новые, блестящие петли, позволяющие ей открываться так свободно… Если бы не мужчина, падающий с высокой лестницы прямо перед тобой. Ты успеваешь увидеть испуг на его лице за долю секунды до того, как он падает. Минхо. В твоём саду. Минхо в твоём саду — на лестнице. У тебя нет времени осознать, что он действительно восстанавливал это место. Что Сухо был прав. Нет времени вообще ни на что. Потому что Минхо лежит у подножия лестницы. И ему больно. Дальше всё происходит без участия разума. Чистый, неконтролируемый хаос. Он стонет и переворачивается на спину прежде, чем ты успеваешь добежать до него. Он прижимает руку к животу. Ты падаешь на колени в траву. Хриплый, сдавленный стон вырывается из его груди, когда он закрывает глаза. Ты обхватываешь его голову ладонями. — Минхо, — выдыхаешь ты. Он не отвечает. Глаза всё ещё зажмурены, пока он борется с болью. — Ты в порядке? — ловишь ты себя на том, что повторяешь, дрожащими пальцами скользя от его лица вниз, ощупывая тело — лихорадочно, бессистемно, будто это может что-то исправить. Его рука. Он прижимает её к груди. Закатанные рукава позволяют быстро убедиться: крови нет. Кости не торчат. — Ты в порядке, — повторяешь ты. Он моргает и открывает глаза. Губы приоткрываются — попытка заговорить обрывается тихим стоном. — Болит… только рука? Он не отвечает. Глаза снова закрываются. — Минхо, мне нужно знать, — умоляешь ты. — Если болит только рука… Просто кивни. Пожалуйста. Он морщится сильнее — и едва заметно кивает. — Это хорошо. Спасибо. Ты… ты в порядке. Пальцы странно немеют, когда ты достаёшь телефон и, дрожащими руками, набираешь номер Хёнджина. Он что-то говорит — ты не слышишь. — Минхо ранен, — перебиваешь ты. — В саду. Мы в саду. Он приедет. На машине. Этого достаточно. Ты роняешь телефон в траву и снова смотришь на Минхо. Его глаза распахнуты, полны слёз. Странно, как мысли уносятся в сторону, когда ты больше ничего не контролируешь. Ты сидишь рядом, обняв его за плечи, и ощущение катастрофы сжимает грудь. Скорее всего, сломана кость. Вряд ли это смертельно. И всё же разум подсовывает другую картину. Где вместо руки — шея. Где он не поднимается. Где ты остаёшься одна, оплакивая то, как могла его любить. Где Хёнджин теряет ещё одного близкого человека. Ты поднимаешь ладонь к его подбородку, мягко наклоняя его лицо к себе. — Ты в порядке, — шепчешь ты. — Я знаю, что больно. Прости. Слёзы жгут глаза. — Это временно, — неожиданно для себя говоришь ты. — Боль пройдёт. Я знаю, что сейчас больно. Он пытается что-то сказать, но ты останавливаешь его прежде, чем он успевает. — Это временно. Просто… потерпи немного. Его кожа тёплая под твоей ладонью. Всегда такая тёплая. — Прости, — выдавливает он сквозь сжатые зубы. И только много позже — ночью, после часов хаоса и больничного света, всё ещё выжигающего сетчатку, — переворачиваясь на бок, ты впервые задумываешься: За что именно он извинялся. *** — Всё… в порядке? — спрашивает Хёнджин с другого конца стола. Ты отрываешь взгляд от размокших хлопьев. — А? — Ты не ешь, а просто играешься ложкой. Ложка с тихим звоном ударяется о край миски. Если бы это был Сухо, ты бы солгала. Но Хёнджину врать бесполезно — он всё равно узнает. — Минхо приводил в порядок мой сад. Хёнджин молчит. Ты замечаешь, что перед ним пусто — он здесь не ради завтрака. Только ради тебя. — Ты знал, — бормочешь ты без удивления. В конце концов, он встречается с Сухо. Он кивает. На красивом лице — тревога. — Сухо… — начинаешь ты. — Нет, — мягко перебивает он. — До сегодняшнего дня я не знал. Про пари — тем более. Он опускает взгляд, его пальцы машинально теребят что-то под столом. Потом он встаёт и пересаживается рядом с тобой. — Он спросил меня, прежде чем начать, — признаётся Хёнджин. — Минхо спросил… Может ли это сделать тебя счастливой. Не будешь ли ты против, если когда-нибудь узнаешь. Он боялся, что тебе станет неприятно — просто знать, что он прикасался к этому месту. Паника врезается между рёбер. Голова вдруг кажется слишком тяжёлой. Мягкое прикосновение к бедру возвращает тебя в реальность. — Ты не можешь ошибаться, — говорит Хёнджин спокойно. — Что бы ты ни чувствовала сейчас — это нормально. Он смотрит на тебя так, будто пытается понять что-то очень важное. — Да? Ты моргаешь. — Скажи мне, — продолжает он. — Не думай. Просто скажи, что ты чувствуешь. — Страх. — Чего именно? — Я… я не знаю. Большой палец слегка сжимает твоё бедро. — Не думай. — Его. — Минхо, — это не вопрос. Ты киваешь. — Почему его вообще должно волновать… — слова путаются. — Моё счастье. Я не понимаю, почему он… он не может… Ты глубоко вдыхаешь и смотришь на Хенджина умоляюще. — …сделать всё это, а потом передумать. — Не может, — тихо подтверждает он. — Это нечестно, — вырывается у тебя. Ты отодвигаешь стул и встаёшь. — Он не может вдруг решить, что ему не всё равно. Не может тратить своё время, чтобы сделать меня счастливой, после того как сделал всё, чтобы я чувствовала себя ничтожеством. — Он был жесток. — Он был трусом. Хенджин смотрит на тебя так, будто ты трескаешься по швам. — Да. — И это… нормально? — Нет. Ты дышишь тяжело. Слёзы подступают — и это злит. Ты не хочешь плакать. Ты просто… потеряна. Хенджин поднимается медленно, осторожно, словно боится тебя спугнуть. — Ты права, — говорит он. — Я именно это и имел в виду. Что бы ты ни чувствовала — это не ошибка. — Я почувствовала, — перебиваешь ты, затаив дыхание. — Когда он лежал там. Я представила, что было бы, если бы он умер. Хёнджин сжимает губы. Ты уже не можешь остановиться. — Я бы не пережила, — признаёшься ты. — После всего… как я могу быть такой… Ты опускаешь глаза, не находя слова. — Привязанной, — подсказывает он. Ты поднимаешь голову. Его глаза блестят от непролитых слёз. Чёрт. Ты делаешь шаг ближе. — Хён… — Это не то же самое, — тихо говорит он. — Ты знаешь его. По-настоящему. Ты думаешь, что вы по разные стороны, но ты знаешь, что он у тебя отнял. И кем ты могла бы быть. Вы молчите. Его рука крепко держит твою. — Зачем он восстанавливает сад? — наконец шепчешь ты. Пальцы Хенджина сжимаются. — Если страх сделал его жестоким… то любовь… Он замолкает, когда по твоей щеке скатывается слеза. Он бережно стирает её. — Ты очень храбрая. Этого хватает, чтобы ты сломалась — и уткнулась ему в грудь. — Я бы хотела, чтобы это был ты, — шепчешь ты в его рубашку. — Мм? — он чуть отстраняется, чтобы посмотреть тебе в глаза. — Я бы хотела, чтобы ты был моим. Вместо него. Он улыбается — мягко, грустно. — Я и так твой. Я думал, мы это решили. — Не совсем. Улыбка становится шире. — Не будь глупышкой. — Разве не должно быть проще? Как у нас? Он заправляет выбившуюся прядь тебе за ухо. — Может быть. Но то, что за что-то приходится бороться, не значит, что это неправильно. — Я не хочу больше бороться. Я устала. — Я говорил не о тебе, — усмехается он. — Это не ты борешься. — Нет, — хмуришься ты. — Я определённо помню, что я в этом участвовала. — Но он боролся с тобой? Потому что ненавидел? Потому что считал тебя препятствием? — Хёнджин головой. — Нет. Он боролся с собой. Что-то отпускает в груди. Ты шмыгаешь носом, вдруг остро желая привести себя в порядок. — Он не хотел меня. — Минхо не хотел хотеть тебя. Ты знаешь почему. Он объяснил. Подвал. — Это не делает всё в порядке. — Нет. Но, думаю, он уже перестал сопротивляться. Хенджин ухмыляется. — Если ты захочешь, он будет унижаться долго. Очень долго. Вечность. Ты смотришь в конец коридора — на закрытую дверь спальни Минхо. Вечность кажется тебе слишком длинной. *** Возможно, ты стучишь слишком тихо. Трусливая попытка избежать встречи с человеком по ту сторону двери. Лицемерие. Если он тебя не услышит… Дверь распахивается прежде, чем мысль успевает оформиться до конца. Вы смотрите друг на друга в тишине. Его рука покоится в перевязи, прижатая к груди. — Всё в порядке? — спрашивает он, поднимая взгляд с твоих ботинок к лицу. — Ты не спал? — Это немного сложно с… — он не договаривает и вместо этого чуть приподнимает повязку. — Ой. Минхо неловко переминается с ноги на ногу, покачиваясь, будто ищет точку равновесия. — Я просто… — начинаешь ты. — Ты… — одновременно говорит он. Вы оба замолкаете, уступая друг другу, и тишина растягивается, становится почти невыносимой. — Спокойной ночи, — наконец выдыхаешь ты. Ты не ждёшь ответа. Разворачиваешься и уходишь — почти убегаешь — прочь от сломленного человека, которого весь мир отчаянно пытается убедить, что он создан для тебя. Да. Конечно. *** Сон приходит легко. Возможно, так и не должно быть — но ты слишком, слишком устала, чтобы сопротивляться. А потом тебя будит тихий стук: три быстрых удара по дереву. Тебе снилось что-то хорошее. Теплое. Но сон ускользает прежде, чем ты успеваешь за него ухватиться. Раздражённая, ты спотыкаешься к двери, всё ещё наполовину сонная, и распахиваешь её. — Прости, — говорит Минхо. Он стоит один в тёмном коридоре — слишком тихий, слишком собранный. — Сухо… — он морщится. — Меня заставил. Ты смотришь на него секунд пять. О. О, вы, должно быть, издеваетесь. Минхо нервно оглядывается через плечо. — Я пойду. — Всё в порядке, — отвечаешь ты сонным голосом. Если не сейчас, Сухо припомнил бы это позже. И тогда всё было бы хуже. Сорвать пластырь — вот и всё. К тому же прямо сейчас больше всего на свете тебе хотелось одного: вернуться в постель и позволить тому хорошему сну снова тебя найти. Любой путь, ведущий туда быстрее, казался правильным. Ты возвращаешься к ещё тёплым одеялам и ныряешь под них, оставляя Минхо самому разбираться, как лечь. Если бы ты была менее сонной, ты бы затаила дыхание, когда он устроился рядом. Но вместо этого тебя снова утягивает зыбкая грань между сном и явью. И тогда он говорит: — Ты… злишься? Эти слова тихие — но звучат так, будто он прокричал их тебе в ухо. Ты трёшь глаза. — Что? — Я тебя расстроил? Вчера. Прощай, сладкий сон. Ты переворачиваешься — сначала на спину, потом на бок, лицом к нему, опираясь на локоть. — Ты сделал что-то, из-за чего я должна расстроиться? Его брови сдвигаются. — Я был в саду. — Я же говорила, что он для всех. Он открывает рот, закрывает, снова открывает. — Я был… — В саду? — Я… да. Я нашёл человека, который раньше… Ты резко садишься. — Почему? Он долго молчит. Слишком долго для человека, который тратил месяцы на одно решение. — Потому что это причиняло тебе боль, — наконец говорит он. — Видеть твой сад таким. — И что? — гнев поднимается в груди. Минхо осторожно выпрямляется, придерживая руку. Ты напоминаешь себе, что он на обезболивающих. — Поэтому я всё исправлю. Позже ты, возможно, сможешь объяснить себе, что произошло дальше. С расстояния лет. С пониманием. Но сейчас тобой движет что-то за пределами мыслей, когда ты перелезаешь через него и усаживаешься к нему на колени. Он застывает. Одна рука прижата к груди, другая сжимает простыню. — Теперь ты решил, что хочешь меня, — говоришь ты в пустоту между вами. — Все перестали быть противными, и ты захотел меня. Привести в порядок сад проще, чем всё остальное, да? Минхо почти не двигается. Только моргает. Его дыхание тёплое на твоей коже — доказательство, что он здесь. Это… приятно. Контроль. Он заполняет грудь, глушит тревогу, злость, всё то, что жило в тебе так долго. Он чуть приподнимается под тобой. — Нет, я… Ты обхватываешь его подбородок, как тогда, в саду. — Ты не хочешь меня? — спрашиваешь ты мягко, почти обиженно. Ты знаешь ответ. Ты знаешь, каким он будет. Его взгляд скользит по твоему лицу и замирает на губах. Он думает о поцелуе. Минхо хочет тебя. И ты хочешь, чтобы он хотел — но не так, как раньше. Не потому что он «тот самый». Не потому что тебе нужно, чтобы тебя любили. От этого только хуже. Вечность — слишком долгий срок, чтобы заставить его заслужить прощение. Ты отстраняешься, наблюдая, как он повторяет твоё движение, тянется за тобой — всего на миг. Потом ты двигаешься, возвращаешься на свою сторону кровати и натягиваешь одеяло до плеч. Минхо долго не двигается. Настолько долго, что ты снова почти засыпаешь, когда матрас наконец прогибается — он ложится рядом. Теперь уснуть легко. Не от усталости — от отсутствия того тёмного, сжатого узла в груди. Ты выдыхаешь. Только теперь понимаешь, каким тяжёлым он был. Ты свободна. И собираешься сохранить это чувство. Утром солнце мягко греет кожу. Ты потягиваешься, издавая что-то среднее между стоном и вздохом. Тебе хорошо. Минхо ушёл. Ты не удивлена. Позже ты находишь его на кухне. В квартире шумно и светло. — Доброе утро, — говоришь ты. Минхо замолкает, уставившись в тарелку. — Как спалось? — спрашивает Сухо с ухмылкой. — Отлично, — отвечаешь ты и садишься рядом, потягиваясь. Тишина падает на стол, когда ты берёшь кусочек манго с тарелки Минхо. — Что? — бормочешь ты с полным ртом. — Правда отлично? — спрашивает Хёнджин. Ты встречаешься взглядом с Минхо и облизываешь липкие пальцы. Его взгляд не двигается — он прикован к твоему рту. — А тебе как спалось? — спрашиваешь ты Хенджина. Сухо смеётся — и это хорошо. Потому что ни Хёнджин, ни Минхо, кажется, больше не способны говорить. Рука Сухо ложится тебе на плечо. — Вкусный манго? Ты протягиваешь ему кусочек. — Хочешь? — Нет, милая. Думаю, тебе он нужнее. Ты пожимаешь плечами и откусываешь ещё. Ну и ладно. Что бы это ни значило. *** Минхо колеблется. Он колеблется целых три дня — ровно столько, сколько нужно, чтобы у тебя начало заканчиваться терпение. — Ладно, — выпаливаешь ты посреди ужина. — Выкладывай. Хенджина и Сухо нет дома весь вечер, и вы остались вдвоём — наедине с тяжёлым, глухим присутствием человека, который слишком много думает и слишком мало говорит. Минхо поднимает на тебя взгляд с другого конца стола и… мигает. Бесполезно. Ты с раздражением роняешь вилку на тарелку. — В чём дело, Минхо? Он опускает свою вилку гораздо медленнее, будто взвешивает каждое движение. Молчание тянется. Потом он наконец говорит: — Можно… мне продолжить работать в саду? На мгновение ты теряешь дар речи. Ты ожидала чего угодно после того вечера — после боли, после падения, после того, как неожиданно оказалась у него на коленях и вдруг почувствовала себя легче, чем за долгие месяцы. Легче — потому что боли больше не было. Твой взгляд сам собой скользит к его перевязанной руке. — Тебе, наверное, стоит подождать, пока она заживёт, прежде чем снова лазить по лестницам. Он неловко ёрзает на стуле, выпрямляется. — Ты… не против? — Я не против. Слова выходят спокойно. Без подвоха. И ты видишь, как что-то в нём меняется — едва заметно, но ощутимо. Он словно расправляется, становится чуть более… настоящим. Менее сжатым. Ты вдруг понимаешь, насколько замкнутым он был все эти дни. И как легко ты делала вид, что не замечала этого. *** — О, да брось! — кричишь ты, толкая Хёнджина в грудь. Его напиток переливается через край, оставляя тёмное пятно на рубашке. — Ты мне не веришь? — спрашивает он, изображая смертельную обиду. Ты ищешь поддержки у Сухо — и, конечно же, находишь его полностью поглощённым третьим за вечер раундом армрестлинга с Минхо. Ты закатываешь глаза и снова поворачиваешься к Хёнджину. — С чего бы… — Спроси у него, — бормочет Хёнджин, допивая стакан залпом. Ты успеваешь усмехнуться, когда он с разочарованием смотрит на пустую кружку, прежде чем пробираешься к двум мужчинам, сцепившимся руками за столом. — Сухо, — зовёшь ты, толкая его в плечо. Он лениво отмахивается свободной рукой. Ты толкаешь сильнее. Сухо теряет равновесие всего на секунду — и этого достаточно. Минхо тут же хлопает по столу тыльной стороной ладони, одерживая победу. Он откидывается на спинку стула, явно довольный, и делает большой глоток из бутылки «Джек Дэниелс». Ты морщишься. А потом на тебя нападают. Чёрт. Ты отвлеклась. — Ты только что заставила меня проиграть, — фыркает Сухо, прижимая тебя к полу. Он косится на Минхо, который вытирает губы после победного глотка. — Это не считается. Ты ерзаешь. — Эй, — начинаешь ты, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — Хёнджин соврал. Внимание Сухо мгновенно возвращается к тебе. — Он что? — спрашивает Минхо, придвигаясь ближе. Ну вот. Теперь ты их заинтересовала. Ты тихо хихикаешь — звук, который смутил бы кого угодно, будь все трезвы. — Он сказал, — ещё смешок, — что вы с Хёнджином… — ты ухмыляешься, — говорили обо мне во время секса. Сухо переводит взгляд на Хёнджина, который стоит где-то позади тебя. Ты же смотришь на Минхо — ожидаешь смеха. Он не смеётся. Он тоже смотрит на Хёнджина. Сухо снова склоняется над тобой, прижимая твои запястья к полу. — Он становится слишком разговорчивым после пары рюмок, — говорит он с ленивой усмешкой. — Не может удержаться и выбалтывает то, что умолял меня держать в секрете. Ты моргаешь. Комната слегка покачивается. Господи, ты пьяна. — Я же говорил тебе, — бормочет Хёнджин откуда-то сбоку. Сухо наконец поднимается и тянет тебя за собой. Минхо уже рядом — слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. — Это просто фантазии, милая, — говорит Сухо спокойно, как всегда. — Ничего серьёзного. Он приподнимает твой подбородок. — Да? Чья-то рука обхватывает тебя за талию сзади — и тебя резко тянет назад. — Хватит, — говорит Минхо. Он обращается к Сухо, но его голос звучит прямо у твоего уха, тёплое дыхание касается кожи. Потом он уходит. Ты оседаешь на диван, запрокидывая голову. Почему пол кажется таким удобным, когда ты пьяна? Ты любишь пол. Ты могла бы жить на полу. — Ты в порядке? — мягко спрашивает кто-то. Ты с усилием поднимаешь голову. Минхо сидит перед тобой. Красивый мужчина. Красивый мужчина, который хочет тебя. Ты улыбаешься. — Мне отлично. Он улыбается в ответ. — Хорошо. Ты наклоняешься вперёд, ладони ложатся ему на грудь. Его улыбка исчезает. — А ты как? — спрашиваешь ты. — Тебе лучше? Рука? — Да, — отвечает он тише. — На время стало легче. Помнишь? Он шевелит пальцами. — Ага. Он снова улыбается. Ты подаёшься ближе. — Значит, теперь я чувствую всё твоё тепло. Улыбка пропадает. — Что? — выдыхает он. Ты забираешься к нему на колени. Он издаёт странный звук. Ты прижимаешься к его груди. — Вот здесь, — бормочешь ты. — Я раньше не чувствовала тебя так. Всего. Он молчит. А потом его руки оказываются у тебя на талии — и он приподнимает тебя. Отрывает от себя, снимая со своих колен. Ну что ж. Где-то в стороне Хёнджин вскрикивает. Ты переводишь взгляд: Сухо и Хёнджин борются за чей-то телефон. Выглядит интересно. Ты ползёшь по полу гостиной, решив выяснить, что происходит. *** Влажность — сущий ад. С жарой ещё можно было бы смириться, но это липкое ощущение, будто кожа больше тебе не принадлежит, сводит с ума. Ты выходишь из третьего за день холодного душа. Если бы только бассейн не был забит под завязку всеми остальными жильцами, спасающимися от той же самой недельной духоты. Ты падаешь на диван, всё ещё завернувшись в полотенце. — Нам нужно включить кондиционер. Минхо не поднимает глаз. Он растянулся прямо на паркете, с закрытыми глазами, настолько неподвижный, что ты невольно вспоминаешь Луну — в такие моменты ты всегда проверяешь, дышит ли она вообще. — Минхо, — ты слегка пинаешь его в бедро. Он что-то тихо мычит, лениво поворачивает голову… и открывает глаза. И замирает. Но на этот раз — совсем не расслабленно. — Ты… в полотенце, — говорит он. — Я только что вышла из душа. Он тут же отводит взгляд, уставившись в потолок. — Если я оденусь, — продолжаешь ты, — я просто вспотею и снова полезу под душ. Это бессмысленно. Он резко поднимается, демонстративно не глядя на тебя. — Я тоже пойду в душ. — Ладно, — бросаешь ты легко. Только когда за стеной раздаётся шум воды, ты поднимаешься и идёшь следом. По привычке — за последние несколько дней она уже успела сформироваться — ты прислоняешься плечом к двери ванной. И прислушиваешься. *** Минхо Это неправильно. Я знаю это. Я не должен здесь быть. Я должен быть лучше. Должен быть правильным — ради неё. Но вместо этого я снова здесь. Снова возвращаюсь к тому же месту, к тому же чувству, которое не отпускает, сколько бы раз я ни убеждал себя, что всё кончено. Я повторяю это как мантру, будто слова способны удержать меня от шага вперёд. Будто быть «хорошим» — это просто выбор, а не борьба, от которой устаёшь до дрожи в костях. И всё же я здесь. Снова. Я прижимаю руку к стенке душа и смотрю на свой член, который пульсирует. Считается, что холодная вода помогает. Что этого должно быть достаточно. Что если просто встать под ледяную струю, дать ей обжечь кожу, вымыть всё лишнее — желание, слабость, мысли, — то станет легче. Что тело остынет, а вместе с ним успокоится и то, что внутри. Но вода лишь стекает по коже. А я всё ещё здесь. Я обхватываю себя руками, и низкий стон вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. Блядь. Я в полной заднице. Мне жарко, я весь горю, когда холодная вода бьет по спине. Прямо как её пару минут назад. Невозможно не представить, как она могла бы чувствоваться, прижатая ко мне в этом самом душе, с текущей между нами водой. Её кожа остынет, но между ног у неё все равно будет горячо. Член дергается в руке, умоляя меня продолжить ласкать себя, представляя, что это она. Представляю, как бы мне было жарко, если бы я трахал её вместо руки. Представляю её лицо, когда она увидит, как я изнываю от желания, как я, блядь, истекаю кровью, потом и слезами. Представляю, что ей становится хорошо, так хорошо, что она плачет. Я двигаюсь неторопливо, медленно, как будто от этого зависит, как долго это продлится. Просто поразительно, как часто в последнее время я дрочу в собственный кулак, пытаясь заглушить звуки, которые издаю, когда кончаю на кафель, прижимая другую руку ко рту. Жалкий. Тихий стон вырывается наружу, когда пальцы теребят головку, сигнализируя о том, что пора оторвать руку от стены и прижать её ко рту. Я прижимаюсь лбом к холодном кафелю. И вот так я стою, отчаянно трахая свою руку при мысли о моей милой маленькой второй половинке и её горячем влагалище. Я представляю, как притягиваю её к себе, прижимаю свою руку к её губам, прижимаю её к холодному кафелю и чувствую холод вокруг нас, за исключением её сладкой маленькой киски, обхватывающей меня. Горячая плоть, холодная вода, нежная кожа и твердые стенки. У меня не получается сдержать стон — он вырывается слишком громко, слишком явно. А потом что-то внутри окончательно ломается, и мне становится все равно. Я снова упираюсь ладонью в стену, напрягаюсь всем телом и, выдохнув протяжный, сорванный звук, кончаю прямо на холодный кафель.