Глава 11

«Если бы я любила тебя меньше, я, возможно, смогла бы говорить об этом больше» — Джейн Остин, Эмма Минхо Падение с лестницы — это больно. Кто бы мог подумать. К счастью, перелом запястья заживает быстро: четыре–шесть недель — и я снова был готов работать. А вот боль, которую моя маленькая, капризная родственная душа решила обрушить на меня, оказалась другого рода. Пока у меня не было выхода, пока я был заперт с ней в одном пространстве и не мог уйти в сад, она начала пользоваться своей властью. Вот настоящий урон, который нанесло то падение. Четыре–шесть недель — для запястья. И, похоже, бесконечность — для моей чертовой головы, сердца и тела. Сейчас она улыбается мне, сидя на качелях под дубом. Так, словно мы всегда были просто друзьями. Друзьями с общей историей. С тайным садом. Мне нравилось думать об этом именно так — в моменты, когда я позволял себе быть эгоистом. Будто это место принадлежит нам. Только нам. И даже если она больше никогда не позволит мне войти в него, когда я закончу, моя работа оставит здесь частичку меня — рядом с ней. — Ты собираешься ее покрасить? — спрашивает она, когда измерительная лента со звоном втягивается обратно. Я смотрю на строение, возвышающееся передо мной. Беседка почти закончена. Остались только скамейки внутри — удобные, красивые, широкие. Достаточно широкие, чтобы лечь. Возможно, уснуть. Беседка станет для нее укрытием, если она снова исчезнет в ночи. — Не знаю, — отвечаю я небрежно, убирая ленту в сумку с инструментами. — Натуральное дерево тоже выглядит хорошо. Можно просто покрыть лаком. Она не отвечает сразу, разглядывая постройку так, словно разговаривает с ней. Точно так же, как когда-то разговаривала с деревом. Я не против этой паузы. Она дает мне время запомнить картину: босые ноги в мягкой зеленой траве, распущенные волосы, играющие на ветру. Вся ее поза говорит о спокойствии и доверии. При каждом движении платье взлетает, открывая бедра. — Думаю, нам стоит покрасить, — говорит она наконец, заставляя меня поднять взгляд. — В желтый. Я смотрю на нее с подозрением. Это очередная из ее изящных пыток? Потом включается разум. Нет. Она не знает, что желтый с того самого дня причиняет мне почти физическую боль — с того момента, как она вошла в ту комнату в ярком платье. Откуда ей знать? — В желтый? — переспрашиваю я. Она слегка хмурится. — Или в белый, — добавляет она, уже чуть уязвленно. Я делаю несколько шагов назад и осматриваю беседку, изображая раздумье. На самом деле я горжусь своей работой. Она выглядит так, словно ее построил человек, который знал, что делает. Хотя в действительности это была череда проб, ошибок и снова ошибок, пока я наконец не нашел форму, способную укрыть ее от шторма. — Желтый — идеально, — говорю я. Я не готов к выражению ее лица, когда поворачиваюсь к ней. В ее глазах загорается свет. Она улыбается — теплая, солнечная, точь-в-точь как ее любимый цвет. Затем ее красивые губы приоткрываются: — Я могу чем-нибудь помочь? Сердце начинает бешено колотиться. Позволь мне сделать это для тебя, — кричит оно. *** ТЫ Я оттираю пятно жёлтой краски со своих шорт, пока Хёнджин крутит ручку радио. На каждом канале — сплошные помехи. — Я же говорил, — говоришь ты, толкая его в плечо. — Оно сломано. Наверное, антенна. — А может, и нет, — отзывается Сухо, сидящий рядом с тобой. Хенджин занял первое место в последней партии в Уно. У Минхо меньше всего баллов — значит, он за рулём. — Может, это конец света, — продолжает Сухо. — Всё исчезло, и мы узнаем об этом только когда вернёмся домой и увидим улицы, полные плотоядных зомби. — Нас не было всего два часа, — напоминаешь ты. — И что? — пожимает плечами Сухо. — Хаос развивается быстро. — Зомби, — усмехается Минхо. — Ты умрёшь первым, — заявляет Сухо твоей второй половинке и заговорщицки толкает тебя локтем в ногу. — Я бы на твоём месте не смеялся. Ты моргаешь, глядя на парня Хёнджина. Он всегда так делал — вёл себя так, будто одного взгляда достаточно, чтобы ты поняла, о чём он думает. Ты сомневалась, что у тебя хоть раз это получалось. Этот мужчина был странным. Ты ловишь себя на мысли, похожа ли была Ара на своего брата. — Потом Хёнджин, — продолжает Сухо. Хёнджин оборачивается, опираясь локтем на центральную консоль, чтобы встретиться с ним взглядом. Сухо делает жест рукой — на первый взгляд случайный. Но Хёнджин понимает его, слегка кивает и снова отворачивается, не сказав ни слова. — Мы бы справились вместе, правда, милая? — говорит Сухо, кладя руку на спинку сиденья. — Думаю, ты отлично лазаешь, — добавляешь ты. — Это может пригодиться. Ты ловишь взгляд Минхо в зеркале заднего вида, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге. — И как это поможет? — спрашивает он. — Я не думаю, что зомби умеют лазать, — отвечаешь ты. — Зомби не умеют лазать? — Все знают, что зомби не умеют лазать. Ты замечаешь в зеркале лёгкую улыбку на его губах, прежде чем он удобнее устраивается в кресле — и угол обзора скрывает его. — А плавать они умеют? — спрашивает он. — Нет. — А-а. Тогда, пожалуй, он прав. Похоже, я не создан для зомби. Вам придётся использовать меня как приманку, чтобы получить преимущество. Хёнджин снова оборачивается, бросает взгляд на Сухо и, наконец, включается в разговор: — А почему я умру быстро? — спрашивает он. — Ты слишком мягкий, любовь моя, — легко отвечает Сухо, будто действительно всё это продумал. — Ты не выдержишь того, что нам пришлось бы сделать. Минхо смеётся. По-настоящему. Ты успеваешь заметить в зеркале мимолётные морщинки у его глаз — и ловишь себя на том, что наслаждаешься этим. — Что? — встревоженно спрашивает Хёнджин. Минхо перегибается через центральную консоль и несколько раз хлопает его по ноге, ничего не объясняя. — Значит, остаёмся мы, — продолжает Сухо, всё ещё удерживая руку за твоей спиной. — Ты и я против всего мира, милая. Никто не говорит достаточно долго, чтобы ты решила, что разговор окончен. А потом Минхо: — Эти двое отлично справились бы и без нас, — говорит он, явно обращаясь к Сухо. Сухо молчит. Недолго, но для него это почти вечность. — Не думаю, что я ввяжусь в заведомо проигрышный спор, — наконец говорит он. Его рука соскальзывает со спинки сиденья, и разговор обрывается. Следующие двадцать минут ты пялишься в спинку подголовника Хёнджина, отчаянно желая оттащить его в сторону и спросить, почему тебе кажется, что ты только что пропустила что-то очень важное. *** Разбивка лагеря проходит в том самом хаосе, которого ты и ожидала. Но почему-то ты чувствуешь себя спокойно. Это счастливый хаос. Не имеет значения, сколько времени всё займёт и сколько ошибок вы допустите — в итоге всё будет хорошо. Ты не одна. — Стой! — кричишь ты Минхо как раз вовремя. Он замирает, занеся молоток над колышком палатки. — Что? — спрашивает он, резко выпрямляясь. — Я знаю, как заполучить Хёнджина. Плечи Минхо опускаются. Напряжение, которого ты раньше даже не замечала, уходит, будто его и не было. — И как же? — спрашивает он. — Ты мне нужен. Он моргает. Делает маленький шаг назад. Потом просто говорит: — Хорошо. Ты хватаешь его за руку и тащишь за собой, как в бой. Сухо ни за что не уступит место рядом с Хёнджином в двухместной палатке — если только ты не предложишь ему нечто, перед чем он никогда не сможет устоять. Рука Минхо тёплая, и это тепло постепенно отогревает твои холодные пальцы. А у тебя как раз есть именно то, что Сухо хочет. *** Минхо молчит, пока ты используешь его как разменную монету. И, что бесит сильнее всего, он выглядит… довольным. Даже счастливым. Будто сам не прочь оказаться в центре сделки. Сухо, в отличие от него, сопротивляется. Потому что он знает, как далеко может зайти, говоришь ты себе. Ублюдок. — И вы разделите спальный мешок, — добавляет он как раз в тот момент, когда ты уже протягиваешь руку, чтобы наконец скрепить договор. Ты резко отдёргиваешь ладонь. — Ты перебарщиваешь. Он улыбается — медленно, самодовольно. — Да. И что? Ты переводишь взгляд на Минхо. Он всё ещё расслаблен. Слишком. Раздражает. Ты рассчитывала убить двух зайцев одним выстрелом: провести вечер с Хёнджином и поспать в одной палатке с Минхо. Его уши даже не покраснели. — Ладно, — говоришь ты и снова протягиваешь руку. — Без одежды. Сухо — чёртов псих — действительно это говорит. Минхо срывается. Он подаётся вперёд, руки, до этого скрещённые на груди, опускаются. — Договорились, — быстро выпаливаешь ты, почти вырывая руку Сухо, торопясь закрыть сделку, пока он не добавил чего-нибудь ещё. Когда всё решено, ты смотришь на Минхо — и с неожиданным удовольствием замечаешь, как знакомый румянец наконец появляется на его лице. — Ты должен сделать свой выбор сам, — говоришь ты. — Это зависит от тебя. Сделка или нет? Он смотрит на Сухо. Потом на тебя. Потом снова на Сухо. И лишь потом его карие глаза останавливаются на тебе. Он рассматривает тебя внимательно, медленно — так, что тебе хочется поёжиться. — Не позволяй ему издеваться над тобой, — говорит он наконец. Ты хмуришься. — Я бы не согласилась, если бы не хотела, — отвечаешь ты, чуть оправдываясь. — Если ты не готов — всё в порядке. Правда. Последние слова ты произносишь мягче, стараясь, чтобы он услышал: его согласие для тебя действительно важно. — Могу я выдвинуть своё условие? — спрашивает он, поворачиваясь к Сухо. Тот пожимает плечами. — Зависит от того, что это будет. — Расскажи ей. Сухо замирает. На его лице появляется выражение, которого ты не видела у него никогда. Человек, готовый ко всему, каким-то образом оказался застигнут врасплох. Ты переводишь взгляд с одного на другого, чувствуя себя зрителем странного, почти завораживающего спектакля. А потом Сухо молча протягивает руку — в знак согласия. *** Три ночи с Хёнджином и только одна — с Минхо. По твоему мнению, ты справилась блестяще. Да, ночь с Минхо подразумевала наготу, но у тебя были свои планы — те, о которых Сухо знать не должен. Минхо хотел тебя. А чем сильнее он хотел, тем большей властью ты обладала. Ты предпочитаешь не обращать внимания на перепалку между Сухо и Минхо, отчаянно удерживая на расстоянии тот тёмный клубок, от которого наконец освободилась. Копаться в этом сейчас — значит рисковать вернуть его обратно. Позже, уже глубокой ночью, Сухо и Минхо расходятся по своим палаткам — тем самым, которые, предназначались для тебя и Минхо. — Что ты пообещала Сухо в обмен на это? — спрашивает Хенджин, когда ты натягиваешь спальный мешок на плечи и уютно в него заворачиваешься. — Ты правда не знаешь? — удивляешься ты. Ты почему-то всегда думала, что Сухо рассказал ему всё. Очевидно — нет. — Хочу ли я это знать? — осторожно уточняет он. — Прежде чем я отвечу… — начинаешь ты, — всё, что я сделала, — это спросила, что он отдаст за ночь с тобой. Ты благоразумно опускаешь момент, где тащила Минхо за собой — предложение, на которое ты точно знала, что Сухо клюнет. — Звучит так, будто я не хочу знать. Ты вытаскиваешь руку из спального мешка и обнимаешь его — наполовину шутливо, наполовину успокаивающе. — Я обменяла Минхо на ночь с тобой. Хенджин выглядит куда более растерянным, чем ты ожидала. И почти сразу становится ясно — почему. — С чего бы ему хотеть спать с Минхо? Ты не сдерживаешь смех. — Нет. Я. Я проведу последнюю ночь в его палатке. Вот теперь его плечи заметно расслабляются. Именно такую реакцию ты и ожидала. — Да ладно тебе, — говоришь ты, похлопывая его по груди. — Мы и раньше спали в одной постели. — Да, — медленно отвечает он, — и именно поэтому ты не упоминаешь одну важную деталь. Я знаю Сухо дольше, чем ты. Он бы захотел большего. Попалась. — В одном спальном мешке, — бормочешь ты, прикрывая рот тканью. Он резко стягивает мешок с твоего лица. — Что? Он всё слышал. — Голыми. Он садится. Отлично. Ты была к этому готова. — Это… на самом деле нормально, — поспешно добавляешь ты. — Я знаю, к чему готовиться, и я могу… Ты ищешь слово. — Наказать его, — заканчивает за тебя Хёнджин. Ты хмуришься. — Нет. Это не совсем так. — Я знаю, что говорил «навсегда», — продолжает он, — но я не уверен, что это правильный путь. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Каждый из вас. — Я счастлива. Он улыбается — мягко, но немного грустно. Ты ненавидишь его грустные улыбки. Их стало меньше, но каждая всё ещё режет твоё сердце. — Я знаю, — говорит он. — Ты очень красивая, когда счастлива. Ты ухмыляешься. — А когда мне грустно — нет? — Это бонус, — отвечает он. — Дополнительная привлекательность. Возможно, даже слишком привлекательная, чтобы раздеваться догола и прижиматься к кому-то, кто… Он обрывает себя. — Ты можешь остаться здесь. Сухо пусть идёт к чёрту. Эти двое пусть спят в своих палатках, а мы — здесь. Все четыре ночи. — Я никогда раньше не отказывалась от сделки. И вы оба знаете: у тебя глубоко внутри тоже есть свои сделки. Те, что держатся только на том, сдержишь ли ты слово. И где-то глубоко внутри ты не хочешь их нарушать. Хёнджин ложится рядом с тобой на бок. — Ты не уйдешь. Я удерживаю тебя здесь. Ты моя заложница. Ты прижимаешься к нему, обхватывая за талию. — О нет, — бормочешь ты без всякого драматизма. — Кто-нибудь, спасите меня. — Как Мина? — спрашивает он спустя минуту. — Счастлива, насколько я слышала. Безумно богата и влюблена в свою вторую половинку. Кажется, сейчас они в Мьянме. Он тихо напевает. — Хорошо. Это хорошо. Пауза. — Я пренебрегал тобой, да? Ты удивлённо поднимаешь голову. — Ты втягиваешь себя в глупости, которые устраивают эти два идиота, просто чтобы провести время со мной. Так быть не должно. Ты хмуришься, чуть виновато. Он не знает всех твоих мотивов. — Всё в порядке. Ты был с Сухо. Влюблён и всё такое. — Но тебя я тоже люблю. — Я знаю. Его пальцы лениво перебирают твои волосы. Он выглядит задумчивым, но не сломленным. Грустный Хёнджин остался в прошлом. Ты улыбаешься и добавляешь: — Ты любишь меня так сильно, что… как он там сказал? Фантазируешь обо мне? Он со стоном падает на спину. — Боже, я надеялся, что ты забыла. Мы были в хлам пьяны. — Нет, — ты постукиваешь пальцем по виску. — Всё здесь. В безопасности. Навсегда. — Сухо заводится, когда говорит о других людях во время секса, — поясняет он буднично. Ты фыркаешь. — Ладно. Тебе можно. Я разрешаю фантазировать. Можешь передать Сухо. — Я внезапно очень устал. *** На следующий день за все мероприятия отвечает Сухо. Если бы это было не так, день закончился бы совсем иначе. Он не виноват в том, как всё обернулось. Но как ты вообще могла? Как ты могла рассказать о каждом травмирующем эпизоде между тобой и Минхо ещё до того, как он появился в твоей жизни? О каждом месте, где это произошло. Он выбирает пеший маршрут. Казалось бы, самый безопасный вариант. Но это тот же путь, по которому вы уже ходили — просто с другой стороны. Новая отправная точка уводит вас вслепую. Проходят часы. Часы ходьбы, остановок, изучения карт — и вдруг ты замечаешь это. Одно-единственное слово. Название моста. Чёртова зараза. Ты чувствуешь, как чувства внутри тебя поднимаются, словно туман. Вся та дрянь, которую ты прятала с того самого дня, как поняла, кто твоя вторая половинка. — Джинни, — зовёшь ты, стоя одна у большой карты. — Мм? — отзывается он, подходя ближе. Ты молча указываешь на точку. Ни слова. Его ладони касаются твоих щёк, и он мягко разворачивает тебя к себе. — Прости, — говорит он. — Я не знал. Ты киваешь. Внутренний хаос слишком плотный, чтобы сквозь него пробился голос. Мост пугает тебя — но не из-за высоты. — Мы можем сейчас же вернуться… — начинает Хёнджин, явно улавливая твоё состояние. И именно в этот момент всё идёт не так. — Эй, — говорит Минхо, подходя ближе. Руки Хёнджина опускаются. Ты не можешь заставить себя поднять взгляд. — Ты в порядке? — спрашивает Минхо. — Она просто хочет вернуться, — отвечает за тебя Хёнджин. И вот Минхо касается тебя. Небрежно — так, как касался последние месяцы. Но сейчас это прикосновение обжигает. — Что случилось? — мягко спрашивает он. — Эй, — добавляет он, склоняясь ближе. — Посмотри на меня. Расскажи, что случилось. Ты поднимаешь глаза. Их щиплет. Только не плачь. Чёрт возьми. — Мы возле моста, — говоришь ты наконец. Его взгляд резко взлетает к карте. Он осматривает её лихорадочно — и замирает. Его рука отпускает твою. Он делает шаг назад. Почти миля. На него легче смотреть, когда он не смотрит на тебя. Минхо не отрывает глаз от карты. А ты всё равно зацикливаешься на нём. Трудно поверить, что это тот же человек. Сейчас — добрый. Тогда — жестокий. Тот же человек. Те же губы. Те же глаза. Ты хмуришься — и вдруг тебя накрывает дикое, отчаянное желание увидеть его там. В том же самом месте. Чтобы дать себе шанс увидеть разницу. Тогда и сейчас. Жестокий и нежный. — Пошлите, — говоришь ты. Язык работает быстрее мыслей. Ты пугаешься этого — и понимаешь, что уже поддалась этому желанию. Взгляд Минхо скользит от карты к тебе. Сейчас он выглядит более цельным, чем в последние недели. Ты привыкла к той лёгкости, что была между вами, к дням в саду, к покраске беседки. Той самой, которую он построил для тебя. Он моргает, словно всё ещё осмысливает услышанное. — Я хочу пойти на мост, — добавляешь ты. Рука Хёнджина сжимает твою — немой вопрос. Ты уверена? — Мы можем пойти? — спрашиваешь ты почти по-детски, потому что желание дойти до конца становится нестерпимым. Хёнджин смотрит на Минхо. И только сейчас ты замечаешь Сухо — в нескольких шагах позади. Он молчалив, наблюдателен, держится в стороне, словно ждёт разрешения. Ты чувствуешь на себе взгляд Минхо. — Если хочешь, — отвечает он просто. Ты ловишь себя на том, что любуешься тем, как он старается сдержать лёгкую улыбку. Его карие глаза цепляются за твои — и ты вспоминаешь ту боль, что видела в них, когда он лежал на траве у подножия лестницы, восстанавливая твой сад. Прогулка долгая. Пятнадцать минут. Долгие пятнадцать минут. Ты понимаешь, что уже по другую сторону. Вдали виден тот самый камень, на котором он сидел, когда вы с Хёнджином вышли на мост. Именно там он это сказал. Ты ворвалась в мою жизнь. Ты — чёртова инфекция. Жужжишь вокруг меня, как чёртова муха. Ты, блять, причина того, что человек, которого я люблю, меня бросил. Ты знаешь: сейчас ты его там не увидишь. Чтобы быть там, ему пришлось бы перейти мост. Сухо стоит рядом — пугающе тихий. С момента сцены у карты в его взгляде живут вопросы. К счастью, он держит их при себе — даже сейчас, когда остальные отошли достаточно далеко. Ты останавливаешься у дорожки, ведущей к мосту, и ждёшь, пока к тебе подойдут Хёнджин и Минхо. Хёнджин первым нарушает тишину. Он подходит к Сухо сзади, берёт его за руку. — Ты был на смотровой? — спрашивает он, указывая дальше по тропе, подальше от моста. Пауза. — Нет, — отвечает Сухо. — Покажи. И они уходят. Минхо не идёт с ними. Он остаётся рядом — тяжёлое присутствие. Молчаливый. Ждущий твоего решения. Ты делаешь прерывистый вдох. — Я перейду на другую сторону, — говоришь ты. — Скоро вернусь. Он ничего не отвечает, когда ты уходишь. Здесь чуть ветренее, чем в прошлый раз. Мост едва заметно покачивается, пока ты идёшь к центру. Ты останавливаешься, приседаешь, наклоняясь вперёд, и смотришь сквозь стеклянный пол на долину внизу. Вершины деревьев колышутся где-то далеко, вода уже не такая синяя, как в твоей памяти. Всё немного изменилось. Ты задерживаешься дольше, чем тогда, откладывая встречу с местом, которое ждёт по ту сторону. В этот момент ты будто зависаешь — над землёй и вне времени. Паришь. Когда ты наконец поднимаешься и идёшь к камню, до тебя доходит: ты могла бы остаться там ещё немного. Зависнуть в воздухе и своих мыслях. Если бы действительно этого хотела. К тому моменту, как ты подходишь ближе, он оказывается ровно таким, каким ты его помнишь. Очевидно. Это камень. Не страшный камень. Просто камень — с небольшой выемкой в углу, словно созданной для того, чтобы уставшие туристы (включая Минхо) использовали его как сиденье. Ты не боишься камня. Очевидно. В конце концов, это всего лишь камень. Но садиться на него всё равно не хочется. Более того — ты даже не уверена, что хочешь к нему прикасаться. Ладно. Значит, придётся дотронуться до этого чёртова камня. Иначе ты вернёшься в лагерь с идиотской мыслью в голове: я боюсь камня. Ты неловко опускаешься на него. Он слегка влажный после ночного дождя, и холодная сырость тут же пропитывает шорты. А потом ты поднимаешь взгляд. И дыхание обрывается. Минхо на мосту. Хёнджин — тот, кто знал твою вторую половинку лучше, чем кто-либо на свете, — сказал: «Он никогда этого не сделает», когда ты спросила, перейдёт ли Минхо мост. Его точные слова. Ты помнишь их — так же ясно, как и всё, что было сказано здесь в тот день. Никогда. «Там есть мост… он ни за что на свете не пойдёт по нему». Но вот он делает именно это. Минхо стоит ровно посередине стеклянного моста. Ты смотришь дальше — туда, откуда он пришёл. Ни Хёнджина, ни Сухо. Это не пари. Не спор. Не игра. И не просьба Хёнджина. Он вышел на стеклянный мост по собственному желанию. Ты видишь, как мост слегка раскачивается, когда сильный порыв ветра ловит его в самой подвижной точке. Этого недостаточно, чтобы сбиться с шага — но ты всё равно замечаешь, как Минхо замирает. Ты делаешь шаг на стекло, забывая о камнях. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?! — кричишь ты, преодолевая свою половину. Минхо тут же хватается за поручень. Даже издалека видно, как его накрывает напряжение. Он поднимает на тебя взгляд, когда до него доходят твои слова. А потом опускает руки вдоль тела. Если бы ты не была так потрясена, это могло бы выглядеть почти смешно. Он стоит неловко — словно его руки вдруг стали чем-то новым, чужим, и он не понимает, что с ними делать. Он не отвечает, пока ты не подходишь ближе. Потом осторожно спрашивает: — Мост должен так раскачиваться? Голос дрожит. Совсем чуть-чуть — но достаточно, чтобы стало ясно: он на грани. — Что ты делаешь? — повторяешь ты. Его ладони сжаты вдоль тела. — Иду за тобой. — Не смотри вниз, — говоришь ты, потому что ничего умнее в голову не приходит. Какого чёрта он вообще пошёл за тобой? По этому мосту? По этому стеклянному мосту? Он чуть приподнимает подбородок. — Со мной всё в порядке, — говорит он. — Я просто… не ожидал, что он будет двигаться. — Это нормально, — успокаиваешь ты. — Чем ближе к середине, тем сильнее это чувствуется. — Ты раньше лежала. Его рука странно дёргается. Ты переводишь взгляд на перила, небрежно кладёшь на них ладонь — и смотришь, как он повторяет твой жест. — Почему ты на мосту, Минхо? Его губы приоткрываются, потом снова смыкаются. Он медленно опускается вниз — так, как очень пожилой человек садится в кресло, осторожно, поэтапно. Его рука остаётся сжатой на перилах до последнего момента, а затем обе ладони ложатся плашмя на стеклянную панель под ним. Ты наклоняешься и садишься, скрестив ноги рядом с тем местом, где он устроился. Его глаза закрыты. — Мне было скучно, — говорит он, по-прежнему ничего не видя. — Сухо и Хёнджин ушли. Неубедительно. Но ты позволяешь ему это. Решаешь, что сейчас не время для допросов и вынесения приговоров. Похоже, борьбы со страхом ему и без того хватает. — Вот это способ убить скуку, — бормочешь ты и ложишься на спину, уставившись в небо. Облака мчатся в поле зрения с неестественной скоростью, подхваченные ветрами куда сильнее тех, от которых мост лишь слегка покачивается. И снова у тебя перехватывает дыхание — потому что Минхо осторожно опускается рядом. Ты поворачиваешь голову, чтобы посмотреть на него. Он двигается медленно, словно стекло может треснуть от неосторожного движения. Его глаза всё ещё плотно закрыты. Его рука находит твою. Ты отводишь взгляд — но не руку — и снова возвращаешь часть внимания к небу. Так вы и остаетесь на какое-то время. Сначала ты напряжена. Следишь за мужчиной рядом с собой, прислушиваешься к каждому его движению. Он явно борется со страхом и тревогой — с тем состоянием, которое накрывает, когда сталкиваешься с чем-то по-настоящему пугающим. Даже если это не совсем его ночные грозы, напоминаешь ты себе. Ты снова поворачиваешься к нему и замечаешь: он выглядит куда спокойнее, чем всего несколько мгновений назад. — Зачем ты сюда пришёл, Минхо? — спрашиваешь ты. Он смотрит на тебя тем самым взглядом — тем, который в последнее время появляется всё чаще. Странным образом его участившееся появление совпало с возникновением жёлтой беседки. Каждый слой герметика, грунтовки, краски словно сопровождался чем-то ещё — чем-то, что отражалось в его глазах. Это было не то, чего ты искала, когда в тот вечер забралась к нему на колени. Тебе хотелось сожаления. Отчаяния. Может быть, немного жалости. Быть жалким — легко. Каждый раз, прижимая ухо к двери ванной, ты слышала одно и то же слово: жалкий. Сожалений было достаточно. Честно говоря, тебе они уже осточертели. К тому же у сожалений была отвратительная привычка идти рука об руку с болью. А боль тебе была не нужна. Найти отчаяние стало сложнее. Ты всё ещё работала над тем, чтобы выбраться из него — шаг за шагом, день за днём. Этот образ не давал тебе покоя по ночам. Особенно после дней, проведённых в саду, когда ты возвращалась домой, испачканная жёлтой краской, с усталостью в теле и беспокойством под кожей. Открытая тобой сила не приносила удовлетворения. Ты не понимала, что именно делала с ним — и делала ли вообще хоть что-нибудь. И тогда он отвечает на твой вопрос. — Из-за тебя, — говорит Минхо. Он произносит это лениво, неторопливо, словно смакуя каждое слово. — Всегда из-за тебя. После этого он закрывает глаза и снова обращает лицо к небу, будто совершенно доволен тем, что вернулся в тишину. Ты лежишь рядом и совсем не чувствуешь себя молчаливой — слишком остро осознаёшь его руку в своей. И так оно и остаётся: громким, диким, совсем не тихим. Даже когда Хёнджин и Сухо возвращаются и подходят к вам на мосту. Даже когда Сухо дважды подпрыгивает, а Хёнджин хватает Минхо за руку и утаскивает его прочь, в безопасное место. Камень остаётся позади — забытый, — когда вы все начинаете обратный путь. Нет ничего лучше долгой прогулки и душераздирающей правды от родственной души, чтобы ноги налились свинцом, а внутри возникло отчаянное желание остаться одной и всё обдумать. Именно тогда рядом появляется Сухо. Пришёл ли он сам или по чьей-то просьбе — ты не знаешь. И не хочешь знать. — Ты выглядишь так, будто тебе только что сообщили, что жить осталось пару недель, — говорит он. — Ты умираешь от какой-нибудь неизлечимой болезни, милая? Возможно. — Нет. — Он сказал тебе что-нибудь ужасное на мосту? Да. — Нет. Ты пинаешь камень носком ботинка и смотришь, как он отскакивает в неглубокую лужу. — Я обменяю правду на ночь с Хёнджином, если хочешь, — говорит Сухо. Ты бросаешь на него хмурый взгляд. — Хёнджин хочет спать со мной каждую ночь, пока мы здесь. Он запретил мне выполнять наше соглашение. — А-а, — протягивает он, кивая. — Значит, ты оплакиваешь то, что могло бы случиться, так, словно тебе сообщили о чьей-то смерти. Ты резко смотришь ему за спину и замираешь. Он проходит ещё несколько шагов, потом оборачивается. — Не убивайся так, — говорит он. — Хочешь провести ночь голышом в палатке? Просто попроси его. Ты делаешь шаг вперёд и толкаешь его плечом. К его чести, он отступает на целый шаг. — Дело не в этом. — Я слушаю. Ты продолжаешь идти, проходя мимо него. — Значит, — продолжает он, догоняя тебя, — ты не убита горем из-за пропущенного секса в палатке, ты не умираешь, и он не назвал тебя тараканом на грани смертельной опасности. Он морщится. — Это было бы глупо даже для него. Он делает пару шагов назад и внимательно разглядывает тебя, словно пытается прочитать мысли по выражению лица. — Чёрт возьми, — говорит он наконец. — Ты меня поймала, я хочу знать. Чего ты хочешь? Ты снова останавливаешься, вынуждая Сухо замереть рядом. — Я хочу, чтобы ты пообещал честно ответить на один вопрос… — Хорошо, — отвечает он слишком быстро, прежде чем ты успеваешь договорить. — И никогда ничего не рассказывай об этом Хёнджину, — добавляешь ты. На мгновение ты почти любуешься его нерешительностью. Но потом он всё-таки говорит: — Хорошо. Ты не можешь сдвинуться с места, пока не выплеснешь это. Почему-то стоя на месте говорить легче. — Как думаешь, Минхо может… как думаешь, он начинает… — ты пинаешь землю носком ботинка. — Он… — Ты спрашиваешь меня, испытывает ли он к тебе чувства, милая? — перебивает Сухо. Уголки его губ приподнимаются, будто его начинает забавлять этот разговор. — Нет, — резко отвечаешь ты. — Я знаю, что он чувствует. Он привёл в порядок мой сад, и у него, кажется, наступает оргазм, если я прикасаюсь к нему чуть чаще обычного. Сухо закашливается и поспешно опускается на бревно у края тропы. — Продолжай, — выдавливает он. — Он что-то сказал на мосту. — Он признался тебе? Ты хмуришься. — Признался? Он улыбается так, будто ты пропустила отличную шутку, которую понимает только он. — Минхо что-то сказал на мосту… — мягко подталкивает он. — Не важно, что он сказал, — качаешь ты головой. — Важно, как. Или… что-то в этом роде. — Или что-то в этом роде, — эхом повторяет он. Ты плюхаешься на бревно рядом с ним — усталость внезапно накрывает после долгого пути. — Он вышел на мост, — начинаешь ты, сама не понимая, куда ведёшь мысль. — А потом посмотрел на меня так, как смотрит в последнее время. А потом он… — ты ерзаешь, подбирая слова. — Он заставил меня почувствовать, что мог бы шагнуть с края, если бы я его попросила. — Если ты не собираешься использовать свою внезапно обретённую силу во зло, — спокойно говорит Сухо, — тебе не о чем беспокоиться, дорогая. Он не прыгнет, если ты не попросишь. Та власть, которой тебе казалось ты обладаешь, была почти приятной. А эта? Эта была ужасной. Ты стараешься выбросить это чувство из головы — и сейчас, когда кто-то ещё знает о нём, становится чуть легче. Пусть Сухо пока понесёт эту ношу вместе с тобой. — Если ты расскажешь об этом Хёнджину, я тебя убью, — говоришь ты, упираясь пальцем ему в бицепс. — Столкну в очень глубокий колодец, о котором знаю только я. У него очень гладкие стенки. — Гладкие стены, — вздыхает он с притворной тревогой. — Моя слабость. Ты выдыхаешь. В груди становится чуть свободнее. И тут он говорит: — Пожалуй, я выполню свою часть сделки. Ты моргаешь. Ты это сказала. — Но Хёнджин… — Даже если ты передумаешь, — перебивает он, — я сегодня в щедром настроении. Ты подозрительно хмуришься. — Ладно. — Ты спрашивала меня о нашей драке, — начинает Сухо. — О той, пару месяцев назад. Ты молча киваешь. Что они оба скрывали о той ночи, когда Минхо появился весь в крови в твоём отеле? Минхо хотел, чтобы ты знала. Ты напоминаешь себе дышать. Чтобы остаться в сознании достаточно долго, тебе нужно дышать. — Верно, — продолжает он. — Я тогда намеренно ответил уклончиво. Сказал, что причинил боль Хёнджину. Это правда. Я действительно причинил ему боль. Просто… я избегал подробностей. Потому что… — подсказываешь ты про себя. Он откидывает волосы со лба и делает паузу, будто тщательно подбирает слова. Именно это заставляет твоё сердце биться быстрее. — Мне казалось, что тебе не стоит об этом знать, — наконец говорит Сухо. — Я не был уверен, важно ли это для тебя. И это был не лучший период в моей жизни. Но Минхо считает иначе, так что… В тот момент он удерживал меня от Хёнджина. Мне было паршиво. Чертовски паршиво. Я был зол и пьян. Не оправдание, — быстро добавляет он. — Но я увидел его, и он выглядел хуже обычного. Подавленным. Слабым. Лёгкой мишенью. Он неловко меняет позу. — Минхо редко бывает лёгкой мишенью. Было трудно устоять. Он смотрит на тебя с чем-то похожим на извинение в глазах. — Я спросил его, что случилось. Почему он выглядит почти так же плохо, как я. Я знал, что дело не в Хёнджине. Хёнджин был… — он хмыкает. — Настолько счастлив, насколько это вообще возможно. Счастлив — насколько возможно после смерти второй половинки и ухода Сухо. Ты ловишь себя на том, что всё больше сочувствуешь Сухо. Даже считаешь его другом. И всё же напоминание о боли, которую он причинил Хёнджину, заставляет тебя чуть отодвинуться. Он тоже страдал, напоминаешь ты себе. Все страдают. А потом ещё и ранят друг друга. Полный бардак. — И я сказал то, что окончательно его сорвало, — продолжает Сухо. — Я даже не подумал, что именно говорю. Спросил, набрался ли он наконец смелости пойти искать свою вторую половинку. — Он ковыряет кору. — А потом спросил, мертва ли она. Сказал это самым мерзким образом, каким только мог. Ты вспоминаешь: сразу после этого Минхо пришёл к тебе. Почему? — До этого он будто не замечал меня, — говорит Сухо. — А тут… Он сбил меня со стула. И я решил, что угадал. Решил, что его вторая половинка умерла. Что он переживает то же, что и Хёнджин. Он прошёл это вместе с ним, понимаешь? Я же говорил тебе в саду — он любит Хёнджина до чертиков. Так… так сильно, что я бы, наверное, ревновал, если бы не знала их лучше. Сухо смотрит на тебя. Ты отводишь взгляд, сосредотачиваясь на земле. — Я чувствовал себя дерьмово, — продолжает он. — Виноватым. Пустым. Поэтому позволил ему бить меня, пока друзья не оттащили его. — Он криво улыбается. — Минхо хорошо бил. Я был в хлам. Ты понимаешь, что тебе нечего сказать. Совсем нечего. Кроме: — Зачем ему это было нужно? Сухо пожимает плечами. — Придётся спросить у него.