Глава 12

«Медведь любил оленя, это было очевидно. Он разорвал ему горло, а потом с самой страстной любовью облизал умирающего оленя. Я подумал о нас с тобой». — Дэвид Кроненберг, «Consumed» Остаток дня Хёнджин ведёт себя непривычно. Он смотрит на тебя так, словно всё время собирается задать вопрос — важный, почти судьбоносный. К его взгляду ты успеваешь привыкнуть лишь к тому моменту, когда застёгиваешь молнию палатки и устраиваешься рядом с ним на ночь. Стоит твоей голове коснуться подушки, как он не выдерживает: — Что случилось? Ты невольно смеёшься. Ему, однако, не до смеха. На самом деле он выглядит по-настоящему встревоженным. — Мы не ссорились, — быстро успокаиваешь ты. — Скорее наоборот. — Наоборот? — он приподнимается, нетерпеливо опираясь на локоть. — Что-то вроде того. Он ждёт продолжения. Когда становится ясно, что ты не собираешься ничего добавлять, он с тихим раздражением снова ложится рядом. — И ты не хочешь мне рассказать. — Пока нет, — честно признаёшься ты. Он снова приподнимается и смотрит на тебя сверху вниз: — Почему? Потому что у него появятся надежды. Появятся мысли о прощении, о любви, о родственных душах и вечном счастье. А потом всё может пойти не так. — Я хочу быть уверенной, — отвечаешь ты. — В чём? — спрашивает он. — Я не могу сказать. Он перекатывается на спину и что-то недовольно бормочет себе под нос. — Я люблю тебя, Джинни. Слова звучат приглушённо, почти теряясь в темноте, но достаточно отчётливо, чтобы ты их услышала. — Люблю тебя. Ты обнимаешь его одной рукой и закрываешь глаза. Тебе снится беседка. *** — Ты уверен? — спрашиваешь ты. Минхо кивает, но неловкость всё ещё читается в его движениях. — Этот вид отдыха рекламируют в палаточном лагере неподалёку. Они бы не продвигали его, если бы было опасно. Почему-то от этих слов становится только хуже. Он выглядит так, словно вот-вот передумает, развернётся и сбежит. — Я не дам тебе утонуть, Минхо, — добавляешь ты с улыбкой и слегка толкаешь его в плечо. — Обещаю. Хёнджин присоединяется к вам прежде, чем Минхо успевает что-то ответить. Он бросает ему два полотенца — Минхо ловит их на лету без особых усилий. — Так ты идёшь? — сухо спрашивает Сухо, появляясь рядом и не отставая от Хёнджина ни на шаг. — Да, — непринуждённо отвечает Минхо. Ты слегка хмуришься, пытаясь понять, что именно его убедило: твои слова — или необходимость скрыть страх, когда подтянулись остальные. И что бы ты предпочла? Наверное, второе. Потому что в первом случае это было бы очередным подтверждением твоего недавнего и пугающе правдоподобного вывода: Минхо бы и с моста прыгнул, если бы ты попросила. С тех пор как ты озвучила эту мысль Сухо, от неё стало невозможно отделаться. Слишком многое в ней сходилось. Ты тянешься за своим полотенцем — тем самым, что секунду назад чуть не угодило Минхо в голову. Он отводит руку. — Я понесу, — говорит он и, не дожидаясь возражений, обматывает оба полотенца вокруг шеи. — Я могу сама, — настаиваешь ты. — Можешь, — соглашается он с лёгкой улыбкой. — Но понесу я. Ты хмуришься. Он улыбается ещё шире. *** Вода здесь оказывается теплее, чем ты ожидала. Небольшие каменные чаши, выточенные в скалах, словно образуют укромные, прогретые солнцем карманы — маленькие островки роскоши. Вы с Хёнджином выбираете самый скромный из них и лежите в воде, наблюдая, как Минхо и Сухо отбивают мяч у подростков. В основном бассейне, который образует сам ручей, вода заметно холоднее, зато там куда оживлённее. Почти сразу после вашего прихода Минхо с Сухо присоединились к игре с группой детей. Сейчас Минхо совсем не похож на человека, который этим утром не решался даже подойти к воде. Всего несколько мгновений назад ты видела, как он удерживал двух крепких подростков, пока Сухо забивал гол за их команду, — отпустил их ровно тогда, когда нужно, и ни секундой раньше. Он нырял, хватал мяч и товарищей по команде так, будто вода никогда его не пугала. Все тревоги, с которыми он проснулся этим утром, словно растворились, стоило ему оказаться здесь. Ещё несколько дней назад ты, возможно, сидела бы на этом самом месте, наблюдала за игрой и продолжала думать, что его отстранённость от воды — всего лишь страх утонуть. Но теперь головоломка сложилась. Признание Сухо о той ночи несколько месяцев назад — о той самой ночи, когда ты впустила свою «вторую половинку» в гостиничный номер, — расставило всё по местам. Иногда, как бы ему ни хотелось присоединиться к вам с Хёнджином в бассейне после тренировок, Минхо так и не решался зайти в воду. А иногда — теперь ты это понимаешь — когда вы оставались наедине, он позволял одному из вас вести его до конца: без паники, с упрямым стремлением справиться. Когда Сухо рассказывал об их ссоре, он упомянул, что в тот вечер Минхо выглядел слабым — а это с ним случается редко. Ты поняла, что это было осознанно. Никогда не выглядеть слабым. Барьер, который заметил Сухо, был возведён намеренно — и так же намеренно снят. Он никогда не боялся воды. Просто по какой-то причине Минхо был полон решимости не показывать слабости, а неумение плавать казалось для него слишком опасно близким к этому. — Здесь вообще есть спасатели? — внезапно спрашивает Хёнджин, выдёргивая тебя из мыслей. — Потому что они сейчас утопят этого ребёнка. — Если мы этого не видим, значит, это не наша проблема. Его полные губы складываются в мягкую улыбку. — Это звучит не очень мило. — Я имела в виду, что они справятся, — поясняешь ты, слегка кивая в сторону Минхо и Сухо. — Я уверена, что они не дадут детям утонуть. Хёнджин смотрит на тебя пристально. — Что? — спрашиваешь ты. — Ты им доверяешь? — уточняет он. — Обоим? — Прекрати. — Доверие — это что-то новенькое, — говорит он. — Вот и всё. — Я не хочу, чтобы ты анализировал меня каждый раз, когда я упоминают его имя, разговариваю с ним или просто смотрю в его сторону. Хорошо? Он кладёт ладонь на камень под собой, словно собираясь с духом. — Мне нужно знать, — говорит он. — Мне нужно понимать, как ваши отношения… развиваются. — Нет, не нужно. Остро. Ты чувствуешь, как внутри поднимается раздражение. Прекрати, одёргиваешь ты себя. — Ты ничего мне не рассказываешь. Я в полном неведении. — Тебя не было рядом. — Это нечестно. Ты поворачиваешься к нему, и напряжение стягивает тело от талии и ниже. Пятка задевает острый край скалы. — Нечестно? — Я извинился прошлой ночью за то, что пренебрегал тобой, — говорит он. — Что? — Я не спал с тобой в твоей комнате, — поясняет он, — потому что всё это время проводил с Сухо. А ты… ты проводишь без меня каждые выходные. В другом месте. В саду. С Минхо. — Ты проводишь с ним каждую ночь, — парируешь ты. — Я даже не помню, когда ты в последний раз ночевал со мной. — А я не помню, когда ты в последний раз проводила выходные со мной. Ты встаёшь. Тёплая вода доходит тебе до икр. Ты смотришь на него сверху вниз. — Что не так? — спрашиваешь ты, уже на грани. Он поднимается следом. — Ты отгораживаешься от меня, — говорит он. — Я заслуживаю знать… — Как я заслуживала знать о Сухо?! — срываешься ты, поражённая громкостью собственного голоса. Он на мгновение замолкает. Потом говорит: — Я подумываю о том, чтобы съехать. Земля словно уходит из-под ног. Камень под ступнями внезапно кажется рыхлым, как песок. — Что?.. — выдыхаешь ты. — Сухо почти живёт с нами. А тебя всё равно никогда нет рядом, так что… — Ты уходишь, — договариваешь ты за него, и паника мгновенно заполняет грудь. Хёнджин продолжает — жестоко, спокойно, будто не замечает, как у тебя перехватывает дыхание. Он всегда замечает. Он знает. — Мне нужно понять, сможете ли вы оба справиться с… — он обрывает себя на полуслове. Ты поднимаешь взгляд от воды. — Ты уходишь от меня. Ты слишком напугана, чтобы что-то предвидеть. Нельзя сказать, что ты ждала какого-то конкретного ответа — ты вообще ничего не ждала. Но если бы ты была в более ясном состоянии, если бы позволила себе подумать… ты, возможно, ожидала бы чего-то иного. Потому что ты знала Хёнджина. Знала его, пожалуй, лучше всех. И та реакция, которую он выдаёт дальше — совсем не Хёнджин. Его лицо искажается гневом. — Я бы ушёл, если бы ты смогла с этим справиться. — Пошёл ты. Ты резко втягиваешь воздух — лёгкие горят. — Пошёл ты! — кричишь ты. Краем зрения ты замечаешь, как Минхо выбирается на скалу — идёт спасать Хёнджина от «заразы», его чёртовой второй половинкой. Ты разворачиваешься и выбираешься из бассейна, в отчаянии цепляясь за камень, когда нога соскальзывает. Ты добегаешь до деревьев раньше, чем Минхо успевает добраться до Хёнджина. Лесная подстилка, усыпанная мусором и ветками, врезается в мягкие после тёплой воды ступни, пока ты идёшь почти вслепую, не разбирая дороги. Хёнджин был зол. Хёнджин был зол — и собирался переехать. Он хочет уйти от тебя, как и все остальные. Ты уворачиваешься от низкой ветки в последний момент — ещё чуть-чуть, и она бы выбила тебе глаз. Сейчас они разговаривают. Минхо спрашивает, чем ты умудрилась расстроить его мягкосердечного друга, а Хёнджин… смягчает удар. Снимает с тебя вину. Или нет? Так сделал бы Хёнджин, которого ты, как тебе казалось, знала. Но сейчас он слишком зол. Возможно, он скажет Минхо, что тот был прав. Что ты — как назойливая муха, жужжащая вокруг и раздражающая всех, к кому приближается. Ты ломаешь голову, пытаясь понять причину этой вспышки, перешагивая через поваленное дерево. В последнее время ты даже не ссорилась с Минхо — тем более при нём. Ты ничего не говорила Сухо… Ты замираешь. Ты что-нибудь сказала Сухо? Мост. Ты взяла с Сухо обещание не говорить Хёнджину о том, что поняла тогда, на мосту. Но даже если бы он нарушил обещание, это не вызвало бы такой реакции. Это была надежда — та самая, от которой ты пыталась убежать. Не гнев. Тонкая ветка царапает обнажённую руку, когда ты идёшь дальше. Минхо, наверное, тоже зол. Хёнджин был расстроен — и причиной была ты. И точно так же, как Сухо понял это в самом начале знакомства с твоей второй половинкой, ты тоже знала: для Минхо нет ничего важнее Хёнджина. Сердце бешено колотится, пока на коже появляются новые царапины. Он превращался в того человека, которого ты знала раньше — в заразу, — ещё до жёлтой краски в саду, до ночных бурь в подвале, до того, как он… — Остановись! — раздаётся крик. Ты замираешь, внезапно остро ощущая прохладный воздух и жжение порезов на обнажённой коже. В конце концов, ты ушла в одном купальнике. Минхо. Он здесь, чтобы разорвать тебя на части. Ты оборачиваешься. Он пробирается сквозь деревья, ловко уклоняясь от веток, которые ты даже не замечала. Ты ловишь себя на том, что лихорадочно возводишь внутренние стены, готовясь к боли. С царапинами ты справишься, но вот с Минхо… Он кидается к тебе. В буквальном смысле. Его ладони скользят по твоим рукам и ложатся на щёки. Тёплые, — услужливо подсказывает предательский разум. Словно ты сама не заметила. — Что случилось? — выдыхает он. — Что, чёрт возьми, ты делаешь? Ты не можешь просто вот так уйти… С тобой постоянно что-то случается, ты ранишь себя, даже не замечая. Это всегда драматично. Сад после грозы. Тогда. И сейчас. Дважды — уже слишком похоже на закономерность. Ты теряешь дар речи. Потом опускаешь взгляд. На его обнажённом торсе — такие же красные следы. Очевидно, он пробирался следом не слишком осторожно. Лицемер. Он проводит большим пальцем по твоей щеке, возвращая твоё внимание к его лицу. — Что случилось? — повторяет он, уже мягче. Хорошо. Ты была готова к старому Минхо, но его здесь нет — здесь другой. Новый. К этому Минхо ты не готова. Почему-то ты думаешь о беседке. О жёлтой беседке, с белой отделкой. Маленькой. Самодельной. Слишком хрупкой для всего этого. — Почему ты здесь? — спрашиваешь ты наконец. Он моргает и молчит, будто вопрос застал его врасплох. Сведённые брови образуют между ними тонкую складку — от одного её вида ты на мгновение замираешь. Минхо убирает руки с твоего лица. — Это ты мне скажи, — наконец отвечает он. — Это ты привела нас сюда. Я никуда тебя не вела, упрямо возражаешь ты про себя. Ты просто пошёл за мной. Когда ты не отвечаешь, он продолжает: — Что случилось? — Хёнджин хочет съехать. Минхо неловко переминается с ноги на ногу. — Ладно… — слово звучит одновременно вопросом и попыткой успокоить, мягкой и неуверенной. — Но он переживает за нас. — А, — тихо говорит он. Ты смотришь ему в глаза — почти отчаянно, будто в его взгляде может скрываться ответ, способный всё объяснить. Ответ, который оправдал бы Хёнджина. Который не имел бы к тебе никакого отношения. — Всё будет хорошо, — говорит Минхо всё так же осторожно. — Мы поговорим с ним, да? Ему не о чем беспокоиться. Ты не… он просто волнуется. Вот и всё. Он не понимает. — Он хочет уйти от меня, — говоришь ты, изо всех сил стараясь, чтобы он наконец понял. — Он давно хотел уйти, просто оставался рядом, потому что боялся, что я причиню тебе боль. Я думаю… Рука Минхо снова ложится тебе под подбородок, обрывая поток слов. Затем она скользит к затылку — крепко, уверенно, удерживая тебя на месте. Он смотрит на тебя. Не просто на тебя — вглубь. В его взгляде нет злости, но есть что-то пугающе близкое к ней. — Ты не одна, — говорит он. — Ты слышишь меня? Ты быстро моргаешь; глаза жжёт. Он не останавливается: — Я знал это с самого начала. С первого дня. Я знал, что тебе будет больно. Я сбежал, потому что, чёрт возьми… — он запинается, выглядит почти испуганным. — Та ночь. Гроза. Помнишь? Ты киваешь, вспоминая подвал. Этого оказывается достаточно. — Я знаю, что чувствую, — продолжает он. — Я знаю, что сейчас между нами все напряжённо. Я чувствовал это и с Хёнджином. Чёрт, я чувствовал. Мне было больно так, будто я терял себя вместе с ним. И я знал… — его голос срывается. — Я знал, когда ты смеялась в том жёлтом платье, что тебе будет невыносимо больно. И я не смогу это выдержать. Я знал, что буду чувствовать всё, что чувствуешь ты. И я знал, что если когда-нибудь потеряю тебя… Его пальцы сильнее впиваются в твою кожу. — Я не хотел этого. Я не хотел тебя. Ты судорожно вдыхаешь. — Прости, — его голос дрожит так же, как твой. — Прости. Он повторяет это снова, и его рука слегка сжимает твою шею сзади. — Вместо этого я причинил тебе боль. Я заразил тебя этим. Я не спасал себя. Я просто… распространял это повсюду. Я был чёртовой… Минхо резко вдыхает. — Я был заразой. Не ты. Только не ты. Теперь его ладонь медленно скользит по твоей коже, останавливаясь у горла. Его взгляд следует за движением руки, словно она живёт собственной жизнью, а он лишь наблюдает. — Я бы забрал твою боль, — бормочет он. — Раньше это пугало меня. Теперь — нет. Я бы забрал у тебя всё, что тебя волнует, если бы мог. Ты делаешь шаг назад. Минхо следует за тобой. Ещё шаг. Он снова идёт следом. И когда ты отступаешь ещё раз, спина упирается в ствол дерева. Его рука всё ещё лежит у тебя на горле. Он не отпускает — ни на секунду, в вашем тесном, безмолвном укрытии. — Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчет он. — Скажи — и я дам тебе это. Ты медленно поднимаешь руку, словно вы оба под водой. Накрываешь его ладонь своей. И ведёшь её вниз — к центру груди, между рёбер. Останавливаешься там, у сердца. Его глаза не отрываются от твоих. — Почему у тебя всегда такие тёплые руки? — спрашиваешь ты тихо. Почти шёпотом. Он улыбается. — Потому что у тебя всегда холодные. *** Избегать Хёнджина — поступок не самый взрослый. И всё же ты это делаешь. Чтобы разобраться в произошедшем, понадобился бы хоть какой-то запас эмоциональных сил, а у тебя их, если честно, не осталось вовсе. За ужином Сухо то и дело бросает на тебя взгляды. Очень выразительные взгляды. Именно поэтому, когда он вызывается помочь тебе с посудой, ты уже готова. — Я устала, — предупреждающе говоришь ты, когда он ставит ведро с грязными тарелками на кухонный стол кемпинга. — Выглядишь соответствующе. Ты одариваешь его сухим, ядовитым взглядом. — Спасибо. — Видеть, как вы двое ссоритесь, — чертовски странно, — признаётся он. — Я разберусь с этим завтра. Похоже, его это устраивает. Он закатывает рукава и тянется за средством для мытья посуды. Потом добавляет, почти себе под нос: — Хотя сегодня вечером было бы лучше. Трудно фантазировать о сексе вчетвером, когда вы в ссоре. Ты толкаешь его мокрыми руками, прижимая к стене. — Заткнись. Сухло улыбается — особенно широко, когда твой рот дёргается, выдавая провал попытки сохранить серьёзное лицо. — Хочешь послушать о моих мечтах? — спрашивает он, становясь рядом у раковины. Ты оглядываешься через плечо. За столиком в дальнем конце зала пожилая пара спокойно ужинает. — Нет. — Уверена? Ты колеблешься. Чёрт возьми. Он подпрыгивает на месте. — В последней был Минхо, — начинает он слишком громко. — Представь: я трахаю Хёнджина, Хёнджин — тебя, а Минхо сидит и смотрит, жалея себя. — Тише! — твоя попытка его заткнуть превращается в сдавленный смех. — Боже, какой ты идиот. — Не нравится? Ты пожимаешь плечами. — Зависит от того, насколько ты хорош. — Для тебя я мог бы постараться, — говорит он с ленивой улыбкой. — В этом сценарии Хёнджин, может, и прикасается к тебе… но это я втрахиваю его в тебя. По сути, я трахаю тебя его членом. Ты задерживаешь взгляд на его слишком уж милом лице, наклоняясь через него, чтобы поставить чистую тарелку на сушилку. — Ты всем девушкам такое говоришь? Он ухмыляется. — Я учитываю, что сторожевой пес может создать проблемы. Сомневаюсь, что он стал бы просто сидеть и позволять мне втрахивать тебя в матрас. Он смотрит на тебя так, будто ждёт вполне конкретной реакции. — Что? — спрашиваешь ты. Ошибка. — Ты боялась, что он прыгнет с моста, если ты попросишь. Так как насчёт того, чтобы попросить… Ты останавливаешь его взмахом мокрых рук. Несколько капель попадают точно в цель. Он зажмуривается и отшатывается, но слишком поздно. — Можешь сегодня переночевать в палатке с Хёнджином, — небрежно бросаешь ты. Ночь с Хёнджином — последнее, чего тебе сейчас хочется. Он выпрямляется. — Ты правда не собираешься сегодня ничего решать? Ты качаешь головой. — Ладно, — говорит он спокойно. — Это нормально. *** В одноместной палатке почти уютно. Почти. Если бы не дождь, барабанящий по стенкам, и не осознание того, что ты в ней совершенно одна. Ты сама так решила. Сделала выбор — и вот его последствия. Это было твоё решение. Ты одна. Но ты не обязана быть одна. Именно об этом ты думаешь, когда выбираешься из палатки. Ты делаешь это быстро, почти машинально, не беря с собой ничего, кроме маленького фонарика, который помогает ориентироваться в кромешной темноте между твоей палаткой и палаткой Минхо. Он расстёгивает молнию изнутри ещё до того, как ты подходишь. А потом почти втягивает тебя внутрь — шлепки соскальзывают с ног, когда ты оказываешься в тепле его палатки. — Всё в порядке? — спрашивает он, пока ты оцениваешь, насколько успела промокнуть. Ты решаешь, что слишком сильно, чтобы снова чувствовать себя уютно. — Да. Фонарь направлен вверх, на потолок, давая достаточно света, чтобы разглядеть его лицо. Минхо спокоен. Слишком спокоен. Словно ждал тебя. От этого понимания твои брови непроизвольно хмурятся. Он смеётся, роется в сумке и бросает тебе футболку. — Ты промокла, — поясняет он. Ты наблюдаешь, как он вытаскивает из спального мешка вторую большую подушку, кладёт рядом с первой и устраивается. Ну ладно. Ты выключаешь фонарь и стягиваешь майку через голову, слегка вздрагивая, когда прохладный воздух касается кожи. Глаза постепенно привыкают к темноте, пока ты натягиваешь его футболку, потом стаскиваешь брюки. Ничего взамен он не предлагает, и это даже к лучшему: в штанах всё равно быстро стало бы жарко. Мокрую пижаму ты швыряешь в угол и почти вслепую забираешься в спальный мешок. Минхо всё ещё рядом. — Помоги расстегнуть молнию, чтобы мы могли уместиться вдвоём, — просишь ты, нащупывая его в темноте. Твоя рука касается его обнажённой кожи. — Не нужно, — отвечает он. — Здесь не холодно. Мурашки на ногах с ним не согласны, но он явно не настроен спорить. Ты тоже. Ты забираешься в мешок и чувствуешь, что в нём всё ещё осталось его тепло — словно он заранее согрел его для тебя. Теперь действительно уютно. Дождь льёт стеной, настолько сильный, что заглушает все остальные звуки. Ещё несколько минут назад вы слышали далёкий гул генератора. Теперь — ничего. Ничего, кроме дождя. — Как думаешь, дома сейчас тоже идёт дождь? — ловишь ты себя на вопросе, позволяя мыслям скользнуть к маленькому убежищу, которое вы делите. — У беседки было достаточно времени, чтобы высохнуть. Ты бросаешь на него быстрый взгляд, удивляясь, как легко Минхо снова уловил ход твоих мыслей. Белые детали, которые вы недавно добавили к почти жёлтой беседке, были твоими любимыми — тонкая отделка, аккуратные узоры. Они делали её… твоей. Вашей. Общей. Дождь усиливается. Ты лежишь в палатке с Минхо. Почти не желая этого, ты почти выполнила свою часть сделки. Той самой, к которой он тоже оказался причастен. — Сухо рассказал мне о ссоре, — признаёшься ты. Тонкий туристический матрас слегка сдвигается, когда он поворачивается на бок. — Пока вы мыли посуду? — Когда возвращись с моста, — поправляешь ты. Минхо молчит. И ты продолжаешь: — Почему ты хотел, чтобы он рассказал мне? На этот раз ты ждёшь ответа терпеливо. — Ты не поверила мне, — начинает он. — Тогда, в саду. Когда ты нашла меня, я сказал, что собирался рассказать тебе… о том, как мне становилось лучше. Ты молча принимаешь это. — Мне нужно было, чтобы ты знала: я говорил тебе правду в подвале, — продолжает он. — Чтобы ты понимала, что это никогда не было связано с тем, что я не хотел тебя. Ты никогда не была причиной. Ливень заполняет паузу, прежде чем он продолжает говорить. — Сухо был единственным, кто знал. Я никому больше не говорил. Я жил с этим страхом, и он был единственным, кто понимал — почему. Ты понимаешь. Сухо видел Минхо таким, каким его не видел почти никто. Он хотел, чтобы ты знала: всё, что происходило в те первые дни, рождалось из страха — из отчаянной попытки не подпустить тебя слишком близко. — Я верю тебе, — тихо говоришь ты в темноту. Его теплое дыхание касается твоего запястья на подушке — напоминание о том, как близко вы лежите. — Знаешь… — добавляешь ты после паузы, наполненной только дождём и этим теплом. — Если ты позволишь мне поделиться с тобой спальным мешком, мы выполним нашу часть сделки. Он хрипло смеётся — в этом смехе слышится облегчение. — Мы всегда можем соврать. — Я ужасно вру. — Я совру ради тебя. — Он всё равно узнает. И потом… я бы предпочла поспать сегодня с тобой, чем бояться, что он узнает. Кто знает, что он заставит нас сделать, чтобы загладить вину. — Наверное, ужасные вещи. Твои мысли невольно возвращаются к разговору на кухне. Или не такие уж ужасные. Ты садишься, выбираешься из мешка и расстёгиваешь молнию, превращая его в одеяло. Минхо садится рядом и перехватывает его, помогая закончить. — Ложись, — говорит он мягко. Ты снова опускаешься на подушку, задержав дыхание. Он накрывает тебя тёплым одеялом и устраивается рядом — едва касаясь. Ты уверена, что ему досталась малая часть покрывала, судя по расстоянию между вашими телами. Дождь всё идёт. — Спасибо, что позволил мне… ну, ты знаешь, прийти сюда, — шепчешь ты достаточно громко, чтобы перекрыть шум. — Можно я расскажу тебе секрет? — он придвигается чуть ближе. — Мне было немного одиноко. А потом твой фонарик осветил стену палатки.