Глава 13

«Если все вокруг кажется тебе темным, посмотри еще раз, может быть, ты и есть свет». — Руми — Одиноко? — переспрашиваешь ты. — Что? Не веришь мне? — Я просто… не думала, что ты на это способен. — На одиночество? — уточняет Минхо с явной усмешкой. — На признание, — поправляешь ты. Он переворачивается на бок, подпирая голову рукой, локтем упираясь в тонкий походный матрас. — Интересно, — говорит он. — Что? Минхо смотрит на тебя сверху вниз так, будто его взгляд способен прорезать темноту. Ты с усилием не отводишь взгляд. — Иногда, — говорит он после короткой паузы, — мне кажется, что если я буду достаточно долго смотреть тебе в глаза и как следует сосредоточусь, то смогу читать твои мысли. Он зажмуривается, словно собираясь это продемонстрировать. — Если очень-очень постараюсь, — добавляет он. Открывает глаза. Снова смотрит на тебя. И выглядит почти разочарованным. Словно думал… может быть, в этот раз… — Не перенапрягайся, — быстро говоришь ты. — В моей голове не так уж интересно. К сожалению, Минхо не выглядит убеждённым. — Правда, — настаиваешь ты. — Тогда скажи, о чём ты сейчас думаешь. — Я думаю о том, что думаю. О том, о чём думаю прямо сейчас. Я думаю: «О чём я думаю?» Он ухмыляется. — Ладно. Дай мне случайную выборку. Что-нибудь из последних минут. — Он лениво подпирает голову рукой. И по какой-то причине ты решаешь быть честной. — Я подумала, что тебе интересно то, о чём я думаю, только потому, что мы родственные души. А теперь ты решил, что хочешь этого… — ты делаешь неопределённый жест. — Ты хочешь знать, кто я. — Я знаю, кто ты. — Правда? — Я знаю, кто ты, — упрямо повторяет Минхо. — Я знаю… — он отрывает руку от матраса и с пугающе привычной уверенностью кладёт ладонь тебе на грудь. —…тебя. Пауза. Он убирает руку и легко тычет пальцем тебе в лоб. — Но не… тебя. И ты вдруг улыбаешься. — Теперь я понимаю, почему ты мечтаешь о телепатии, — дразнишь ты. — Слова даются тебе тяжело, да? Он улыбается в ответ. — Значит, ты тоже меня знаешь. — К сожалению. — Осторожнее, — тихо предупреждает он. Его взгляд на мгновение задерживается на твоих губах. — Мне придётся признать, что ты задела мои чувства. — Правда? — тянешь ты. — Я задела твои чувства? — Тебе можно. — Больше одного раза? Минхо смеётся. Значит да. — Случайная выборка, — напоминаешь ты. — Мне нужна случайная выборка. То, что он скажет, совершенно не случайно. Ты понимаешь это ещё до того, как он заговорит — по выражению его лица. Его слова намерены, вырваны из множества других воспоминаний. — Та ночь. В твоей комнате. Когда ты забралась к нему на колени, полная решимости причинить ему боль единственным способом, который не ранил бы тебя саму. Ты не помнишь, чтобы сказала тогда что-то, что могло бы его задеть. Совсем. Твоё замешательство, должно быть, легко читается по лицу. — Ты решила, что я работал в саду, чтобы тебя к себе расположить, — поясняет Минхо. — Это было… неприятно. А потом… — он делает паузу. — Ты знаешь, что ты сделала. Его пальцы скользят по твоей руке, когда он меняет позу, всё так же нависая над тобой. Случайная выборка, ага. Задетые чувства — тем более. Сексуальная фрустрация вообще-то не относится к категории «оскорблённых чувств». Но, если быть щедрой, первая часть всё-таки засчитывается. — Значит, я ранила твои чувства каждый раз, когда мы делили постель? — Нет, — быстро говорит он. — Не в первый раз. В первый было… безболезненно. — В отеле? — уточняешь ты. — Ты истекал кровью. Он отмахивается. — Почти безболезненно. — Зачем ты вообще пришёл ко мне той ночью? — спрашиваешь ты, довольная тем, как спокойно это звучит. Он мог бы подумать, что ты никогда раньше об этом не задумывалась. Минхо пожимает плечами. — Чтобы избежать встречи с Хёнджином? Он улыбается. — Нет. Мне всё равно пришлось разбираться с ним утром. Эту причину я же тогда назвал? — Потому что она была ближе всего к истине? — Нет, — снова отвечает он и, заметив, как ты хмуришься, продолжает: — Я помню, что чувствовал… с того момента, как набросился на Сухо, и до секунды, когда ты открыла дверь. Он всё ещё улыбается — легко, почти расслабленно, словно говорит о чём-то обыденном, а не вытаскивает наружу то, что долго держал при себе. — У меня в мыслях не было ничего, кроме тебя. Не знаю почему. Но я точно знаю, что не думал о Хёнджине. Ты подтягиваешь спальный мешок выше, внезапно остро ощущая собственную незащищённость — будто стала слишком открытой, слишком на виду. — А когда я открыла дверь? — тихо спрашиваешь ты. — Что ты почувствовал тогда? Его улыбка медленно гаснет. Разговор можно было бы свернуть. Отшутиться. Пожелать спокойной ночи и позволить темноте всё сгладить. Но Минхо опережает тебя — и ты сразу понимаешь, что каждое слово даётся ему с усилием. И ты слушаешь. — У меня был… срыв, — говорит он наконец. — Это случилось давно. Очень давно. Годы назад. Тогда танцы были для меня всем, и я… Хёнджин… — он запинается, подбирая слова. — Он совсем другой. Выше. Стройнее. Я долго пытался под него подстроиться. Под него — и под всех остальных. Он замолкает и смотрит на тебя так, будто ждёт вопроса. — Ты хотел похудеть? — «Хотел» — не совсем то слово. Это было единственное, о чём я думал, — отвечает он. — Я зациклился. Решил, что если добьюсь этого, то всё остальное перестанет иметь значение. Пауза. Его взгляд по‑прежнему прикован к тебе. — Как оказалось, ключевым было постоянство. А с этим у меня всегда были проблемы. Я каждый раз сдавался. Неважно, сколько держался накануне — в итоге всё равно приходил голод. Он хмурится, сводя брови. — Такой, что кроме еды ничего не существовало. Ни тех мыслей, которыми я терзал себя часами раньше. Ничего. Он опускает взгляд. — Поэтому я разозлился, когда ты открыла ту дверь, — признаётся он, и в его голосе слышится стыд. — Это было то же самое чувство, что и тогда, когда я заказывал еду поздно ночью и перечёркивал дни мучений одним нажатием кнопки. Он глубоко вдыхает. — Чёртова трата времени: в одну секунду ненавидеть тебя, а в следующую — стоять у твоей двери с ощущением, что ты единственное существо в мире, которому я не безразличен. Минхо садится. Ты — нет. Ты смотришь на его спину, на то, как он слегка наклоняется вперёд, и ловишь себя на мысли, каково было бы просто прижаться к нему сейчас, не говоря ни слова. — Но это меня не остановило, — продолжает он, уже не глядя на тебя. Дождь глушит его голос. — Странно… я раньше об этом не думал. Не так. Ты медленно садишься рядом. Всё ещё молчишь. Ты не знаешь, что здесь можно сказать — и нужно ли вообще что‑то говорить. Ты знала, что он тебя ненавидел. Пытался, — тихо поправляет внутренний голос. Когда он снова говорит — теперь, когда ты ближе, — его слова звучат яснее. — Если бы я хотел тебя меньше, мне не пришлось бы так яростно сопротивляться. Минхо слегка поворачивается, ровно настолько, чтобы улыбнуться тебе краем губ. — Мне было больно, когда ты сказала, что я только начал хотеть тебя. Будто это что‑то новое. И будто сад был всего лишь способом загладить вину, заработать очки для прощения. Он смеётся. По‑настоящему. И ты вдруг понимаешь, что эта шутка — не для тебя. — Я, чёрт возьми, мучил себя с самого первого дня, — говорит он. — А ты… ты забралась ко мне на колени, напомнила, что всё это было напрасно, и через пару минут уснула. Ты отвечаешь ему грустной улыбкой. Ты не знаешь, что значит этот разговор. И значит ли он вообще что‑нибудь. Но всё равно улыбаешься. А потом он поворачивается к тебе, обхватывает твою голову ладонями и смотрит так, будто ты сказала нечто отчаянно важное — даже если молчала. — Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит он. — Сад… — он замолкает, оставляя место для твоих слов. Моля. Что ещё? — спрашивает его взгляд. Его палец касается твоего уха. — Работа в нашем саду — это не подарок, — говорит он. — Не подношение. И не извинение. Если ты хочешь пить — я принесу тебе воды. Если тебе нужен сад — я выращу его для тебя. Вот и всё. Ты моргаешь, глядя на него в темноте. Ты веришь ему. По‑настоящему. *** МИНХО. Она слушает. Я знаю, что слушает — даже сейчас, даже в этом молчании. И это нормально. Гораздо хуже другое: холод, который пробрался в неё. Её кожа не такая тёплая, какой должна быть. Короткая встреча с полуночным дождём выстудила её до костей, и я чувствую это слишком ясно. В обычный день — зная, что она всегда была чуть холоднее, чем нужно, — мне хотелось делать глупости. Например, держать её за руку и притворяться, что этого достаточно. В такой день, как этот — странный, выбитый из привычного, — когда она в моей одежде, в моей палатке, мне хочется прижаться к ней каждым дюймом кожи, обвиться вокруг неё, удерживать, пока она не согреется. Любым способом, который ей нужен. Любым, который она позволит. — Сухо думает, что ты любишь меня, — шепчет она. Молчание рвётся внезапно, одним коротким толчком, от которого у меня замирает сердце. Мои пальцы неловко скользят по её шее. Мне не нужна телепатия. Но, чёрт возьми, если бы только — крошечная подсказка, намёк на направление её мыслей. Я бы отдал что угодно за это. Возможно, смог бы уберечь сердце от износа, если бы умел предугадывать момент взрыва тех эмоциональных гранат, которые она так часто бросает — не со зла, просто потому что иначе не умеет. Это вопрос. Даже если он звучит не как вопрос. Она спрашивает. Я отстраняюсь — резко, почти судорожно, снова сворачиваясь калачиком, сгорбившись, когда паника накрывает меня волной. Всё происходит так внезапно, что на мгновение я не уверен, смогу ли вдохнуть. Но вдыхаю. Конечно, вдыхаю. Потому что я не умираю. И она тоже. Она жива. Она рядом. И её ладонь мягко ложится мне на спину — осторожно, будто проверяя, не рассыплюсь ли я под этим прикосновением. — Минхо? — произносит она моё имя тихо, бережно, так, будто ей действительно не всё равно. — Да, — отвечаю я наконец. Я не чувствую, что сдаюсь. Не чувствую, что обрекаю себя на неизбежную, катастрофическую боль — ту, о которой всегда предупреждал себя заранее, будто она могла стать менее разрушительной, если подготовиться. Она была моей с самого первого дня. Вся. Включая её боль — ту, что перекрыла мою собственную; это ужасное чувство, которое я теперь принимаю с распростёртыми объятиями. И если бы оно попыталось сбежать от меня, я бы удержал. Я бы вырвал у неё всю её боль, до последней капли, даже если бы руки начали кровоточить. Если бы только я не тонул, когда она нашла меня. Если бы только мне удалось выбраться на берег без её света, указывающего путь. Я мог бы спасти её от самого себя. Но сейчас я здесь. Я на суше. — Я люблю тебя, — выдыхаю я. И это добавление к моему признанию — простое, запоздалое, неизбежное — на этот раз, кажется, достигает цели. Её рука соскальзывает с моей спины. А потом она отступает. Это больно. Меня буквально разрывает, когда она, не сказав ни слова, выскакивает из палатки — дождь, ночь, пустота захлопываются вместе с ней, оставляя после себя только шум и холод. Но это нормально. Эта боль — нормальна. В конце концов, она ведь только моя. *** Утром, когда я вышел из палатки, Хёнджин сидел один. — Остальные пошли купаться, — сообщил он с напускной ленцой, которая никого бы не обманула, если бы рядом был хоть кто-то ещё. Я загнал внезапную, острую тревогу поглубже. Стоит приблизить её к воде — и моё тело реагирует так, словно меня только что затолкали в логово льва: мышцы сжимаются, дыхание сбивается, зрение будто сужается. Это непроизвольно. И крайне неудобно. К счастью, я умею подавлять это чувство — по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы не дать ему испортить утро. — Значит, ты с ней так и не поговорил? — спрашиваю я, перекидывая ногу через скамейку и садясь напротив него так, чтобы между нами оставался стол. — Она вела себя так, будто ничего не произошло, — отвечает он. — Поела, собралась, разговаривала… и попросила передать ей ложку. Он выглядит как человек, переживающий худший день в своей жизни. Будь я кем-то другим, я бы это прокомментировал. Сказал бы, что это вряд ли конец света, что подобные вещи случаются, что жизнь продолжается. Но я предвзят. Он поссорился с ней. Причинил ей боль. Его увядшее состояние кажется мне вполне уместным. — Она простит тебя, — неуверенно говорю я, скорее из привычки, чем из убеждённости. — А ты? — спрашивает он. — Что? — Я причинил ей боль. — Да, — отвечаю я. — Ты так и сделал. Он отводит взгляд, и что-то тёмное накрывает его — тяжёлое, вязкое, будто давно позабытое, но никуда не исчезнувшее. Мне хочется это прекратить, не дать ему углубиться туда. — Я ведь так и не поблагодарил тебя, да? — начинаю я, нащупывая другую тему. Он поднимает голову так, словно она слишком тяжела для его плеч, будто ему приходится бороться с притяжением. В его глазах по-прежнему вопросы. — Ты был с ней, когда я… — я запинаюсь. — Когда я тонул. Когда был в полном раздрае. Ты был ей нужен. Я подвёл её, а ты — нет. — Нужен, — говорит он. И всё меняется из-за его тона. Я моргаю, и в углу сознания вспыхивает неоновая вывеска с очевидным, которое я каким-то образом умудрился упустить. Отвлёкся. Не захотел увидеть. — Ты ревнуешь. Хёнджин слишком резко ставит чашку на стол. — Я не… я не… — заикается он, а потом словно сдувается. — Я плохой, — бормочет он, и стыд делает его голос почти неслышным. — Она думает, что я хороший. А на самом деле я… я… Это чистая мышечная память — я тянусь через стол и беру его за руку. Наши пальцы совпадают идеально, и меня накрывает всем, через что мы прошли вместе. Тем временем, когда его боль была единственным, чего я боялся. До моих собственных ночных бурь. — Расскажи мне, — говорю я. — Что бы ни происходило. Расскажи, и мы с этим разберёмся. Он поднимает голову и изучает меня, будто проверяя на прочность. Его пальцы дрожат. — Она мне нужна. Я жду продолжения, но его не следует. Ну разве она нужна не нам всем, чёрт возьми? — И ты… злишься из-за этого? Хёнджин отдёргивает руку. — Я весь… — он замолкает, хватаясь за грудь, будто пытается вытащить из себя слова. — …сломанный. Я влюблён в брата моей умершей второй половинки. Я злюсь, потому что мой лучший друг может отнять у меня его вторую половинку. Я запутался. Я чертовски запутался, Минхо. Я не… — он тяжело выдыхает. — Я думаю, это меня окончательно вымотало. Ара умерла — и теперь у меня внутри всё перекручено. А что, если нам об этом не сказали? Что, если смерть одного из нас ломает навсегда? По краям зрения сгущается тьма — клубящийся туман, от которого я отворачиваюсь, сосредотачиваясь на его голосе. — В этом вы похожи. Он тяжело дышит, опустив голову. Ему нужны были слова. От меня. А я, как известно, в них не силён. Хотя практика у меня была. С ней. И, похоже, мне придётся продолжать. — Вы оба думаете, что не заслуживаете любви, которую можете получить, — говорю я. — Ты думаешь, что она видит в тебе то, чего нет, а про себя думаешь, что ты… как ты там говорил? Это дурацкое слово. — Злокачественный, — бормочет он. Я бы рассмеялся, если бы он не выглядел таким раздавленным. — Вот. А она думает, что как только ты убедишься, что мы не станем неразлучными, ты сбежишь и больше никогда её не увидишь. Она в этом уверена. И ей хватает пары злых слов — потому что она такая же, как ты. Я ковыряю старую краску на столе. Отвратительный бежевый. Совсем не похожий на жёлтые пятна на одежде, в которой я был, когда мы вместе красили беседку. — Она тебя любит, — напоминаю я. — Ты ей нужен. Сейчас. Но да, ты причинил ей боль. Она думает, что любовь нужно заслужить — и что её легко отнять. Мои собственные слова бьют меня по голове. Я наклоняюсь к столу и закрываю лицо руками. — Она думает, что я могу отнять у неё свою любовь, — бормочу я. Если она когда-нибудь полюбит меня, я всегда знал, что эта любовь будет ответной. Я полюблю её первым. Но она думает, что любовь — хрупкая штука. Она не знает, что я люблю так, как всегда умел: отчаянно, до потребности. В любви я всегда был однолюбом. Когда я снова смотрю на Хёнджина, он беззвучно плачет. Губы приоткрываются, затем сжимаются. Он пытается что-то сказать, но слова не идут. Я встаю, обхожу стол и сажусь рядом, притягивая его к себе. Слова — это хорошо. Полезный инструмент. Оказывается, я даже не так уж плох в них. Но классика — тоже работает. Он плачет, вцепившись в меня. Я сжимаю его плечи крепче. — Мы все немного не в себе, — говорю я наконец. — Это не делает нас плохими. Просто… Он улыбается — робко, но по-настоящему. — Я понял, — говорит он, избавляя меня от необходимости заканчивать мысль. Правда в том, что я не знал, кто мы такие. Мы все четверо сломаны, немного не в себе и только начинаем исцеляться. Но мы не были плохими. И уж точно не злокачественными. Это паршивое слово. Слишком близкое к слову «зараза», чтобы чувствовать себя спокойно. И я немного ненавижу себя за мысль о том, что, возможно, использовал его именно потому, что видел, как Хёнджин выплюнул это слово, говоря о себе. Потому что я знал, как такая мысль может разорвать человека. Особенно того, кто отчаянно хочет быть любимым. *** ТЫ Ты замираешь, заметив их вместе. Воображение тут же услужливо дорисовывает над их головами огромные предупреждающие плакаты — такие, какие вешают в местах повышенной опасности: «Не приближаться. Возможен эмоциональный ущерб». Это было бы почти смешно — ты даже ловишь себя на мимолётной улыбке. О. «Прошло 0 дней с момента последнего несчастного случая». Да, вот это подошло бы идеально. Подходить к ним сейчас — верный способ нажить неприятности, и ты это прекрасно понимаешь. Зато Сухо, как всегда, кажется лёгким, почти невесомым — словно всё происходящее его касается лишь краем. — Мы могли бы сбежать, — говорит он так буднично, будто предлагает сходить за кофе. — Это было бы совсем несложно. Мы в чертовой глуши. Они нас ни за что не найдут. Ты усмехаешься, не оборачиваясь: — Это так мило, что ты притворяешься, что смог бы пережить разлуку с Хёнджином хотя бы один день. — Эй, — тут же возражает он, — я ни хрена не говорил о целом дне. Я думал… ну, час. Или около того. — Мило, — повторяешь ты с рассеянным одобрением. Сухо морщит нос, словно уловил в воздухе запах чего-то испорченного, затем, будто собравшись с мыслями, продолжает: — Я бы поставил на сторожевого пса. Он сейчас явно не в себе и болтает о том, насколько отвратительно одержим своей родственной душой. Надо поднять ему настроение. А уже потом — Хёнджину. — Я настроена куда менее оптимистично, — признаёшься ты. — Это ещё мягко сказано, — смеётся он. — Я бы не назвал тебя лучиком солнца, дорогая. — Не будь таким, — отвечаешь ты, наконец поворачиваясь. — Я собираюсь войти в… — ты неопределённо машешь рукой в сторону стола, — …это. Твоя задача — меня подбодрить. Он заходит тебе за спину и толкает вперёд — не грубо, но достаточно уверенно, чтобы ты сделала шаг. — Сначала родственная душа, — произносит он с притворной торжественностью. Ты направляешься к столу, не сводя глаз с Хёнджина, чувствуя, как с каждым шагом напряжение в воздухе становится гуще — и как отступать теперь уже поздно. *** МИНХО Я замечаю её раньше, чем Хёнджин. В любой другой день я бы его предупредил — окликнул, кивнул, дал знак. Но сегодня нет. Я не видел её с тех пор, как признался в любви, и если она решила провести ночь в одиночестве, под грозой, промокнуть до нитки и вернуться с этим холодом в костях, — пусть побудет со мной ещё немного. Хотя бы так. Хотя бы на расстоянии взгляда. Поэтому вместо того, чтобы окликнуть друга, я просто смотрю. На ней тонкое платье, наброшенное поверх мокрого купальника; ткань липнет к телу в нескольких местах, подчёркивая то, на что мне сейчас смотреть не следует. Я сознательно отталкиваю этот образ и заставляю себя поднять взгляд выше — к её лицу. Она одна. И она напряжена. Она ещё слишком далеко, чтобы я мог разглядеть выражение наверняка, но походка выдаёт её с головой. Я знаю это выражение. Оно появляется всегда, когда она готовится к драке. Я ловлю себя на том, что немного по нему скучаю. Совсем чуть-чуть. Где-то в далёком будущем, в версии мира, где всё уже пережито и пережёвано, было бы даже весело снова с ней поспорить — зная, что в основе этого спора лежит не страх, а любовь. Видеть это выражение, чувствовать приближение ссоры, быть уверенным, что, когда всё закончится, я смогу загладить вину, обвив её плечи руками, притянуть к себе, удержать. Я моргаю, когда она садится напротив. — Джинни, — говорит она, вынуждая нашего друга поднять на неё взгляд через стол. Он явно не ожидал, что она заговорит первой. — Прогуляемся? Сердце в груди колотится от странной, тёплой гордости. Она всегда была смелой — но особенно в те моменты, когда это действительно имело значение. Иногда мне даже нравилось фантазировать о том, как я отниму у неё эту смелость. Хотя бы ненадолго. Чем бы она её заменила, если бы я встал между ней и угрозой? Рука Хёнджина дёргается на столе, возвращая меня в реальность. Он кивает. Я смотрю, как они уходят. Слежу за ними, пока они не скрываются из виду. И продолжаю смотреть туда, где видел её в последний раз, пока рядом не появляется Сухо. — Выдохни, — говорит он. Я поворачиваюсь к нему на скамье — и тут же раздражаюсь. Это его суперсила. — Ты не можешь ненавидеть меня вечно, приятель, — продолжает он. — Может, это была судьба. Я вздыхаю, снова глядя туда, где исчезли два человека, которых я люблю. Только их. — Я тебя не ненавижу, — лениво отвечаю я. — Ты это знаешь. — Мне нужна уверенность, — не унимается он. — У меня тоже есть чувства. В этой чёртовой маленькой компании всё держится на чувствах — ровно до тех пор, пока я не вмешиваюсь. А потом внезапно наступает ледяное безразличие. Я встаю и, прежде чем выпрямиться, наклоняюсь через стол, упираясь ладонями в потёртое дерево. — Я вообще-то веду себя как святой, — говорю я, — учитывая, что ты не перестаёшь говорить девушке, которую я люблю, что хочешь её трахнуть. Сухо ухмыляется. Медленно. С явным удовольствием — тем самым, что приходит, когда смысл сказанного доходит не сразу. Я стону и отшатываюсь так быстро, как только могу. Он следует за мной почти вприпрыжку. — Любишь? — он обгоняет меня и встаёт передо мной, шагая спиной вперёд, когда я ускоряюсь, не отставая ни на шаг. — Ты, должно быть, обделался от страха, — говорит он с почти детским восторгом. — Вообще-то нет, — вру я. — Мне было ни капельки не страшно. *** ТЫ Хёнджина легко простить. Он позволил страху сделать себя жестоким — почти так же, как это когда-то делал Минхо. Но Минхо ты тогда не любила. А Хёнджина — любишь. Хёнджин любил тебя в ответ и держал на плаву именно в тот момент, когда ты больше всего нуждалась в опоре. И всё же сердце тревожно сжимается, пока он изливает перед тобой слезливые извинения. Чем дольше он говорит, тем дольше ты остаёшься в его объятиях. И, если быть честной, это приятно. Одной ссоры с Хёнджином тебе хватило на всю жизнь, спасибо большое. Обратная сторона таких всепоглощающих, выматывающих примирений — рассеянность. Ты замечаешь, как мысли плывут мимо, теряются в воздухе между вами, как будто всё вокруг замедлилось и осталась только эта близость, тепло и стук сердца, не требующего слов. Прошло несколько часов после вашей прогулки, когда вы наконец останавливаетесь, обнаружив перед собой дерево — большое, заметное, такое, что невозможно не обратить внимания, не только друг на друга, но и на мир вокруг. Если быть честной, оглядываясь назад, можно сказать, что вы действительно шли по какой-то тропе. Кто-то когда-то пользовался ею, но это уже давно не был тот путь, с которого вы начали. Сначала вы не тревожились. Вы оба были почти умиротворены, возвращаясь по собственным следам, позволяя себе наслаждаться ощущением эмоциональной разрядки. Хёнджин любил тебя — но был уверен, что это не взаимно. Он думал, что ты его заменяешь. Что оставишь позади. Что он — лишь временная замена Минхо. С твоей точки зрения — абсурд. Он был незаменим. И, оглядываясь назад — совершенно неизбежен. Без Хёнджина не было бы Минхо. А Минхо был твоим. Значит, Хёнджин всегда будет рядом — где-то на твоём пути, стоя рядом с твоей второй половинкой. Платонические родственные души — так вы однажды называли себя во Франции, одной ночью. Сейчас ты уже не была уверена, что согласилась бы с этим определением. После всего пережитого эти слова казались почти наивными. Но одно оставалось бесспорным: Хёнджин был незаменим. И, как оказалось, вас объединяла ещё одна вещь — поразительная неспособность распознать любовь, когда она смотрит прямо в лицо. Ты усомнилась в его чувствах сразу же. Для него это, вероятно, выглядело столь же нелепо. И это немного пугало. Общий изъян, разделённый друзьями — опасная вещь. Как можно уберечь другого от пропасти, если сам смотришь в неё теми же глазами? И вот вы идёте рядом, возвращаясь по собственным следам, смеясь над этим. А потом — внезапно, без всякого предупреждения — смех обрывается. *** МИНХО В таком месте, как это, крики растворяются в фоне. Белый шум. Вокруг семьи: дети визжат, пожилые пары перекрикиваются, смех, возгласы, раздражённые оклики. Ещё один крик среди всего этого — ничто. Пока кто-то не зовёт меня по имени. Я поднимаю взгляд от карт в руках. Сухо делает то же самое — почти одновременно со мной. Потому что это Хёнджин кричит. С другого конца лагеря. И он бежит. Он спотыкается о чью-то наполовину собранную палатку. Я смотрю, не отрываясь, как он опрокидывает походный стул, протискивается мимо мужчины, которому тот, очевидно, принадлежал, даже не замечая ни его, ни собственных извинений. Сухо уже движется. Я — нет. Я стою и чувствую, как меня тянет вниз, в гнилую, вязкую темноту на дне той кучи мыслей и страхов, куда я годами запихивала всё лишнее, всё невыносимое. Потому что Хёнджин в панике. А девушка, в руках которой моя жизнь — не рядом с ним. Кажется, он снова зовёт меня по имени. Я едва различаю звук за гулом крови в ушах. Он всё ещё бежит. А потом — останавливается. Сухо хватает его за плечи. Я поднимаюсь. Ноги дрожат. Я оказываюсь между ними. Хёнджин говорит. Она в ловушке. Ей больно. Ей холодно. Она одна. — Я пойду в администрацию и позову на помощь, — говорит Сухо, как только между нами наступает тишина. Как только Хёнджин заканчивает говорить, я понимаю то, что я всегда знал: однажды моя родственная душа разорвёт меня надвое. Спокойный, ровный тон Сухо настолько контрастирует с голосом Хёнджина, что меня будто выдёргивает в другую реальность. Я не могу быть в реальности Хёнджина. Я там не функционирую. Здесь, рядом с Сухо, всё рационально. Чётко. И… Хёнджин всхлипывает. Он всхлипывает, и я чувствую, как трещу по швам. Я хватаю его за плечи, притягиваю к себе, молча умоляя не развалиться, не потянуть меня за собой. Он дрожит в моих руках — истощение и ужас сменяют друг друга, и он едва держится на ногах. — Ты нужен мне сейчас, — говорю я. — Посмотри на меня. Ты нужен ей. Он делает глубокий вдох. Тот звучит болезненно, будто рвёт грудь изнутри. Потом кивает. Я смотрю через его плечо на Сухо. Тот стоит и ждёт — спокойный, собранный. Я почти начинаю объяснять план, то, что собираюсь делать, но по выражению его лица понимаю: он уже всё понял. Я отбрасываю эту мысль и возвращаюсь к Хёнджину. — Мне нужно, чтобы ты сказал, куда идти. — Я… — Я знаю, — мягко перебиваю я, стараясь, чтобы в голосе не было нажима. Мне нужно, чтобы он вспомнил. Мне нужно, чтобы он был достаточно спокоен, чтобы вспомнить — больше, чем мне когда-либо было нужно что-то в жизни. — Ты заблудился. Я это знаю. Но ты здесь. И прямо сейчас ты — единственный человек в мире, который знает, где она. Мне нужно, чтобы ты убедился, что я тоже это знаю. Он оборачивается, смотрит через плечо на Сухо. Потом снова на меня. В его взгляде — растерянность. Он не понимает меня, как Сухо. — Ты пойдёшь с Сухо за помощью, — продолжаю я. — Ты объяснишь спасателям, где она и что с ней… как она ранена. Но сначала ты расскажешь мне, как её найти. Точно так же, как собираешься сказать им. Он хочет спорить. Я вижу это. Я знаю, что он любит меня. Но сейчас дело не в этом. И вместо того чтобы спорить, Хёнджин говорит мне то, что мне нужно знать. *** Сухо засовывает мои руки в лямки рюкзака, а Хёнджин заканчивает объяснять, как быстрее всего добраться туда, куда мне нужно. Слова, направления, ориентиры — всё сливается в вязкую кашу, но этого хватает. Этого должно хватить. И уже в тот момент, когда мы собираемся разойтись в разные стороны, Хёнджин вдруг хватает меня за руку. — Будь осторожен. Я почти отталкиваю его. Это не важно. Не сейчас. Но он держит крепко, не давая стряхнуть себя, сопротивляясь не силой, а упрямством — тем самым, которое всегда делало его опасным, когда он во что-то верил. Я поднимаю взгляд. Он смотрит прямо на меня, не моргая. — Она хотела, чтобы я нашёл тебя, — говорит он. — Ты ей нужен. И как только эта мысль оформляется, она вытесняет всё остальное, сметая остатки порядка и рациональности. Я вижу её — одну, замёрзшую, дрожащую от боли. Слышу, как она кричит, как просит помощи, как зовёт меня по имени, даже если на самом деле вокруг лишь дождь. Это выбивает меня из того хрупкого спокойствия, которое я на мгновение разделил с Сухо, с той ровной поверхности, на которой я ещё держался. Я и так продержался достаточно долго. Достаточно, чтобы думать. Говорить. Взвешивать. Хватит. Теперь я свободен.