Глава 14

Адреналин сделал своё дело — его хватило, чтобы ты оказалась достаточно сообразительной и убедила Хёнджина оставить тебя, пойти за помощью, а не пытаться вернуться за тобой самому. А потом он схлынул, отступил так же внезапно, как и пришёл, уступив место боли — глухой, расползающейся, заполняющей собой всё пространство. Ты не можешь заставить себя посмотреть на ногу и вместо этого упираешься лбом в стену позади себя, чувствуя холод и влажность земли, которая будто смотрит в ответ. Тёмная, сырая, безразличная. Теперь это твой мир: четыре земляные стены, холод, сырость и боль. Ты замечаешь острый каменный выступ, вбитый в стену примерно на середине высоты, и сразу понимаешь — именно в него ты врезалась. В памяти вспыхивает ощущение, будто тебя разорвало надвое, и теперь эта боль живёт в ноге, пульсируя, напоминая о себе каждым движением, каждым вдохом. Резко вдохнув, ты всё-таки опускаешь взгляд — и видишь кровь. Даже при тусклом свете и сквозь накатывающее головокружение ясно: её слишком много. Ты зажмуриваешься, когда к горлу подступают рыдания, и позволяешь себе плакать — осознанно, почти намеренно. Это твой выбор. Ты знаешь, что можешь остановиться, если захочешь. Ты плачешь, вцепившись обеими руками в заднюю поверхность бедра, плачешь до тех пор, пока не становится трудно дышать и не приходится остановиться хотя бы затем, чтобы унять пульсирующую боль в голове. Голова кружится, и ты не понимаешь, от слёз это или от потери крови, а может, ты всё-таки ударилась головой при падении. Когда ты отпускаешь бедро и опускаешь ногу на землю, из груди вырывается крик — резкая, стреляющая боль пронзает тебя насквозь, заставляя содрогнуться. Не плачь, умоляешь ты себя. Хватит. Перестань. Ты дышишь слишком часто, и, стараясь взять себя в руки, обещаешь себе, что поплачешь позже — когда рядом будет кто-то, кто сможет позаботиться о тебе. Тогда можно. А сейчас единственный человек, который у тебя есть, — это ты сама, и от тебя зависит, истечёшь ли ты кровью на дне этой чёртовой ямы. Ты делаешь глубокий вдох — и тут же снова вскрикиваешь, потому что боль вспыхивает в груди, острая, пугающая. Тебе кажется, что ты не можешь дышать, что воздух застрял где-то внутри и не хочет выходить. Ты упираешь ладони в землю под собой, заставляя себя сосредоточиться. Ты можешь дышать — просто не глубоко. Нужно дышать нормально, спокойно: вдох… и выдох, неглубокий, осторожный. Ты снова смотришь на ногу и видишь, что икра разорвана так, словно кто-то приставил нож и хотел разрезать до самой кости. Ты снова закрываешь глаза, повторяя про себя, как заклинание: дыши ровно, не глубоко. Когда ты стягиваешь с себя платье, становится ясно, что повреждений больше. Рука порезана — не так сильно, как нога, но плечо невозможно поднять выше определённого уровня, не морщась от боли, а некоторые движения снова вызывают ту же вспышку в груди — в рёбрах, как ты понимаешь после третьего приступа колющей боли. Так что, даже если ты пообещала себе не плакать и закусила губу, слёзы всё равно капают с подбородка к тому моменту, как ты снимаешь платье. Ты обматываешь его вокруг ноги, стараясь, чтобы внутренняя, более чистая сторона ткани прижималась к ране, и понимаешь, что это всё, что ты можешь сделать. Всё, что ты умеешь. Закончив, ты делаешь несколько неглубоких вдохов — осторожных, будто боишься спугнуть равновесие. А потом мир гаснет. *** Всего на секунду — на крошечную, почти неуловимую долю секунды — ты приходишь в себя с ясной и неприятной мыслью о том, что тебе холодно. По-настоящему, чертовски холодно, так, что если бы ты была в постели, то просто потянулась бы за одеялом, не задумываясь. Но ты не в постели. Боль поднимается на поверхность, накатывает волной, и холод мгновенно теряет всякое значение, отступая перед ней без борьбы. В яме стало темнее. Солнцу приходится пробиваться сквозь облака и густой полог леса, и его свет тянется вниз, тянется — но до тебя добирается лишь малая часть, словно кончики пальцев, едва касающиеся кожи, не способные согреть. И дальше будет только хуже, потому что рано или поздно солнце сядет. И ты останешься одна, в темноте. Ты чувствуешь, как дыхание становится быстрее и поверхностнее вопреки всем попыткам держать себя в руках. Они найдут тебя — Хёнджин позаботится о том, чтобы тебя нашли, и ты знаешь это так же твёрдо, как знаешь собственное желание быть найденной, как веришь в него. Но телу этого не объяснишь. Мир начинает кружиться, и ты наклоняешься, с трудом подавляя рвоту, дыша неглубоко, стискивая зубы и просто пережидая накатывающую волну тошноты, пока она не начинает отступать. Когда это наконец происходит, силы покидают тебя, и ты безвольно падаешь на бок. Голова пульсирует болью, а рёбра ноют каждый раз, когда вдох выходит чуть глубже, чем следовало бы, напоминая о себе тупыми, настойчивыми уколами. А потом мир гаснет. Во второй раз. *** Когда ты просыпаешься, темноты становится больше — это уже не сумерки, не переходное состояние между днём и ночью, а сама ночь, вступившая в свои права. Ты резко садишься, тут же морщась от боли, и инстинктивно отползаешь назад, пока не упираешься спиной в стену; движение отзывается огнём, и нога вспыхивает так ярко, что на мгновение заслоняет всё остальное. И ты почти благодарна тому, что вокруг слишком темно, чтобы видеть её. Почему никто до сих пор не пришёл? Должны были пройти часы — независимо от того, только что ли село солнце или ночь давно и окончательно установилась над лесом, это были часы, долгие, тянущиеся, наполненные ожиданием. Они шли за тобой. Твоя задача была простой: ждать — дышать и ждать, снова и снова, не делая ничего другого. И вдруг в голову приходит мысль — настолько абсурдная, что у тебя почти вырывается смешок. Ты успеваешь его сдержать, не желая проверять, насколько сильно отзовутся рёбра. — Я одна, — говоришь ты в темноту, и собственный голос кажется чужим, глухим. Одна. Когда-то ты думала, что уже знала, что это значит. Но никогда — так. Никогда в жизни ты не была по-настоящему одна до этого момента. Даже тогда, много лет назад, когда ты хватала ртом воздух и падала на колени в мокрый песок, ты не была одна — ты чувствовала одиночество, да, чувствовала страх от мысли, что если бы ты утонула той ночью, этого никто бы не заметил. Но ты встала. Ты пошла по пляжу. И там были люди. Твои люди. Всё было иначе. Раньше ты не была одна. Ты злоупотребляла этим словом, повторяла его слишком легко, слишком небрежно, произносила, не зная, что оно на самом деле значит. Ты дрожишь, когда ночной воздух начинает медленно, методично вытягивать тепло из твоей кожи, не спеша, словно у него нет причин торопиться. Вот это — одиночество. И у тебя нет выбора, кроме как почувствовать его, позволить ему накрыть тебя с головой и прожить его целиком, до самого дна, без попыток отвернуться или притвориться, что это не оно. Чтобы потом — если потом вообще будет — ты узнала его с первого взгляда, безошибочно отличила бы настоящее от подделки, распознала бы самозванца. И никогда больше не называла одиночеством то, чем оно не является. *** Тебе кажется, что ты то засыпаешь, то просыпаешься, хотя это совсем не похоже на сон — скорее на исчезновение, когда в один миг ты ещё здесь, а в следующий тебя словно выключают. Время тянется, растекается, но перестаёт ощущаться, а звуки вокруг постепенно меняются: птицы умолкают, и их место занимают насекомые, настойчивые, монотонные, будто отсчитывающие что-то своё. А потом — вспышка света. Твой взгляд взлетает вверх, к небу, к рваному отверстию ямы, и ты замираешь, не до конца понимая, видела ли ты это на самом деле или мозг просто решил заполнить пустоту. Ты видела свет. Или это была галлюцинация. Голова кружится, и на мгновение тебе кажется, что всё снова исчезает — но свет появляется вновь, на этот раз отчётливо, неоспоримо. — Эй! — кричишь ты, не думая; звук вырывается отчаянный, почти сломанный. — Я здесь! Эй! Я здесь, внизу! Луч описывает круг, медленно, будто ощупывая пространство. Фонарик. Фонарик в темноте. А затем ты слышишь своё имя, и даже сквозь головокружение понимаешь — это Минхо. Ты хочешь закричать снова, но тебя прерывает собственный всхлип — слишком рано, слишком резко. — Минхо! — на этот раз получается. — Я в… я здесь, внизу! Я… Свет бьёт прямо в глаза, и ты прикрываешь их единственной рукой, которую можешь поднять, чувствуя, как мир снова начинает плыть. А потом он исчезает — и, проморгавшись, ты видишь его. Свою вторую половинку. Он отражает свет фонарика чем-то блестящим, подсвечивая лицо, и от этого он кажется почти нереальным, словно часть сна, который не спешит рассеиваться. — Я нашёл тебя, — говорит он, задыхаясь. — Я здесь. Я нашёл тебя. Ты моргаешь, глядя на него воспалёнными глазами, словно боишься, что если моргнёшь, он исчезнет. — Минхо, — отвечаешь ты беспомощно. — Закрой глаза. Свет снова возвращается к тебе; он замолкает на мгновение, оценивая, прикидывая, и это молчание тянется слишком долго. — Хорошо, — наконец говорит он. — Теперь можешь открыть. Он смотрит вниз, освещённый фонариком, и его лицо кажется сосредоточенным, слишком серьёзным. — Я сейчас спущусь, ладно? С тобой всё будет хорошо. Ты в порядке. Что? Нет. Нет! Он снова исчезает за краем, и ты больше ничего не видишь — только слышишь движение, шорохи, осторожные шаги. Он готовится спускаться в чёртову яму, где нет тропинки вниз, только крутой обрыв и камни, достаточно острые, чтобы рвать мышцы и кожу. — Минхо! Он возвращается, ложится на живот и смотрит на тебя сверху. — Я никуда не уйду, — быстро говорит он. — Я здесь. — Тебе нельзя спускаться сюда, — шепчешь ты, задыхаясь. — Пожалуйста. Пожалуйста, не спускайся. Короткая пауза. — Почему? — Ты упадёшь, — выпаливаешь ты, дыхание рваное, поверхностное. — Тут камни. Я порезалась о камни. Ты… — Эй, — перебивает он. — Мне нужно, чтобы ты ответила честно, хорошо? Ты была без сознания после падения? Ты хмуришься, пытаясь ухватиться за воспоминания, которые ускользают. — Я… да. Несколько раз. — Ты засыпала? Или теряла сознание? — Я… я не знаю. Он выглядит печальным, и ты слишком медленно понимаешь, что это был неправильный ответ. Минхо собирается попробовать. Он собирается спуститься к тебе. Паника накрывает тебя волной, словно пытается заменить потерянную кровь, заполнить все пустоты внутри, заставляя сердце биться быстрее, чем тело может выдержать. — Пожалуйста, — умоляешь ты. — Пожалуйста, Минхо… Ты всхлипываешь его имя. Ты уже видела, как он падал раньше — с лестницы, в мягкую траву, и тогда он отделался всего лишь сломанным запястьем. Теперь же ты представляешь его у своих ног, с переломанной шеей, и себя — застрявшую в яме, рядом с его телом. Одна. Одна. Одна. — Посмотри на меня, — говорит Минхо. Ты делаешь неглубокий вдох и замираешь, встречаясь с ним взглядом. Он смотрит тебе в глаза. — Прости, детка, — говорит он тихо. — Я должен. Дыхание срывается всхлипом, и мир начинает вращаться, когда через несколько минут он опускается за край. Ты напоминаешь себе, что мир вращается не у него — может быть, расстояние между его ногами и тем камнем посреди стены было меньше, чем казалось, может быть, ты просто плохо видишь. Если он промахнётся — он порежется. Может быть, упадёт в то же место, что и ты. Может быть, его кровь смешается с твоей. Ты закрываешь глаза, когда он прыгает. Тишина. Свет фонарика на его голове скользит по стене, и ты видишь, как он удерживается — раскинув руки, балансируя на узком выступе. Может быть, ты могла бы встать. Может быть, помочь ему пройти остаток пути. Может быть… — Оставайся там, — говорит он. В его голосе — страх, и ты знаешь, как он звучит: иногда злой, иногда резкий, громкий или, наоборот, почти неслышный. Но сейчас это страх, пропущенный через действие, сдержанный усилием — так он звучал, когда Минхо был храбрым. Ты слышишь его и слушаешься. Не двигаешься. Он осторожно продвигается вдоль стены, пока не добирается до корня, торчащего из земли на уровне пояса; несколько неудачных попыток — и он всё-таки спускается ниже, цепляясь за него, чтобы нащупать камень под ногами и проверить, выдержит ли опора его вес. Он хватается за край — гораздо менее острый, чем тот, что ранил тебя, — и, напрягаясь, перелезает дальше. Даже если бы вы поменялись местами, тебе не хватило бы ни силы, ни выносливости: контролировать тело, удерживать собственный вес, доверяя лишь пальцам и трению, требует большего, чем одно лишь отчаяние. Он висит, держась на пальцах, уже наполовину внизу, и всё равно под ним остаётся пустота. Он пытается заглянуть вниз, посветить фонариком под себя, но нога соскальзывает, и ему приходится снова сосредоточиться на том, за что он держится, отбросив любую попытку оглядеться. Здесь слишком темно, и ты ничем не можешь помочь; ты видишь под ним не больше, чем он сам. Это падение в темноту. Слепое падение. Когда он срывается, у тебя перехватывает дыхание, будто воздух из груди выбили ударом. Он ударяется о землю со стоном. Боль. Тишина. — Минхо? — зовёшь ты в темноту, не узнавая собственный голос. Его фонарик бесполезно светит в стену, выхватывая кусок земли и камней, но он двигается — и это единственное, что имеет значение. — Минхо? — повторяешь ты тише. — Ответь мне, пожалуйста. Он срывает фонарик с головы. — Я в порядке. Ты закрываешь глаза и заставляешь себя сосредоточиться на дыхании, потому что иначе слёзы снова прорвутся. Он ставит фонарь на землю так, чтобы тот более-менее равномерно освещал яму, и затем оказывается рядом с тобой, слишком близко, чтобы быть призраком, слишком реальным, чтобы исчезнуть. Твой взгляд скользит по нему — так же внимательно, как его по тебе. Из-за теней сложно быть уверенной, но смертельных ран ты не видишь; его лицо, напротив, выражает явное недовольство результатами собственной проверки. Он смотрит на твою ногу, на ткань, пропитанную кровью, а потом обхватывает твоё лицо ладонями. — Просто проверю голову, хорошо? — говорит он. Ты моргаешь, не совсем понимая, в какой момент его пальцы зарываются в твои волосы, скользят по коже головы, тщательно и осторожно выискивая раны, не торопясь и не причиняя боли. Его прикосновение — бережное, уверенное — пробивает тонкую, как бумага, перегородку, которая всё это время сдерживала слёзы. Ты начинаешь плакать, когда он заканчивает. Большие пальцы мягко касаются твоих щёк, прежде чем он отстраняется. — Что-нибудь ещё болит, кроме ноги? — спрашивает он. Ты поднимаешь руку к рёбрам, чуть ниже левой груди. — Здесь. Он накрывает твою руку своей. — Чувствуешь, как двигается ребро? Ты киваешь. Он откидывается на пятки и стягивает рубашку через голову, а затем жестом указывает на тебя — немой вопрос. Ты немного наклоняешься вперёд, создавая пространство между собой и стеной. Он осторожно натягивает на тебя рубашку, но когда ты пытаешься поднять руку, плечо тут же напоминает о себе резкой болью. Ты вздрагиваешь. — Что? — сразу спрашивает он. — Где болит? — Плечо. Я… забыла. Болит, когда поднимаю. Он склоняется ближе, хмурясь. — Не выглядит смещённым. С виду всё нормально. — Пауза. — Просто не будем засовывать руку в рукав, хорошо? Ты киваешь, и он помогает тебе другой рукой. Ткань тёплая, и часть его тепла передаётся тебе, просачиваясь сквозь холод, в который ты успела закутаться. Это ощущение — знакомое, успокаивающее тепло его тела на твоей холодной коже — почти снова доводит тебя до слёз. — Хорошо, — говорит он. — Теперь я посмотрю ногу. Ладно? Ты снова киваешь. Он тянется к сумке, пристёгнутой к боку, достаёт бутылку воды, откручивает крышку и протягивает тебе. Боже, вода. Ты почти физически ощущаешь, как с каждым глотком в голове становится чуть яснее; возможно, это ненадолго, но даже эта крошечная ясность кажется настоящим чудом. И тут Минхо приподнимает край ткани, обмотанной вокруг твоей ноги. Ткань прилипла к ране, отзываясь вспышкой боли, и ты вздрагиваешь, не в силах это скрыть. — Прости, — сразу говорит он, почти шёпотом. — Прости. Нужно промыть и перевязать как следует. Между вами, на сумке, лежит небольшая аптечка, и ты не можешь смотреть на неё, не думая о Хёнджине. Несколькими днями раньше он швырнул её тебе в голову, когда ты выходила за дверь, а в день вашего знакомства достал из шкафа твою аптечку и аккуратно обработал мазью маленький порез на голени, сосредоточенный и неожиданно заботливый. — Всё в порядке, — говоришь ты. — Я выдержу. Минхо работает осторожно, медленно, и ему удаётся почти полностью размотать повязку, даже не поднимая ногу, словно он боится потревожить не только рану, но и тебя саму. — Хёнджин и Сухо пошли за спасателями, — говорит он, не отрываясь от дела. — Они скоро будут здесь. Верно. Он пришёл один. Ты не понимаешь, как эта мысль не пришла тебе в голову раньше. Ты вздрагиваешь, когда он слегка приподнимает твою ногу, проверяя, как ты отреагируешь. — Ты вообще можешь её согнуть? — спрашивает он. Ты киваешь, хотя не уверена, и, собравшись с силами, сгибаешь колено. Он аккуратно опускает ногу обратно. — Хорошо, — говорит он. — Просто подержи так. Ты прислоняешься затылком к стене, пока он тянется за ножницами в аптечке. — Как ты меня нашёл? — спрашиваешь ты, когда он расстёгивает молнию. — Хёнджин дал мне направление. Ты поднимаешь голову и некоторое время молча наблюдаешь, как он копается в маленькой сумке, доставая всё необходимое. — Как ты шёл? — спрашиваешь ты наконец. — Как… как ты вообще… — Он рассказал мне про следы, — отвечает Минхо. — Про то, что запомнил. Про ориентиры. Всё, что смог вспомнить. — И ты… — ты сглатываешь. — Ты просто нашёл меня? Он замирает; его руки останавливаются на твоей ноге. — Я нашёл тебя, — говорит он просто. Это звучит не как объяснение, скорее как утверждение — и, может быть, как напоминание самому себе. Ты снова опускаешь голову, и он продолжает. Чуда не случается — Минхо не врач. Он работает с маленькой походной аптечкой, в темноте, на дне ямы, делая всё, что может, и даже чуть больше. Но когда он заканчивает, ты можешь смотреть на свою ногу, не чувствуя, что вот-вот потеряешь сознание. Ты чувствуешь себя не хорошо — но лучше, устойчивее, словно тебя наконец поставили на землю. Голова всё ещё кружится, иногда, но уже не так пугающе. Он садится, прислоняясь к стене, и протягивает тебе воду. — Продолжай пить, — говорит он. — Маленькими глотками. — Да, доктор, — бормочешь ты. Он сдвигается ближе, и его плечо касается твоего. Ты ловишь себя на том, что тянешься к этому теплу, хотя соприкасается с тобой лишь крошечная часть его тела. — Как твой врач, — продолжает он, — я должен назначить тебе ещё кое-что. Ты поворачиваешься к нему; темнота помогает — он выключил фонарик, экономя батарею. Ты молчишь. — Можно я сяду позади тебя? — спрашивает он. — Тебе холодно. Да. — Хорошо. Ты двигаешься медленно и осторожно, останавливаясь каждый раз, когда рёбра напоминают о себе резкой болью, но в конце концов находишь положение, в котором можешь дышать чуть свободнее. Минхо садится между тобой и стеной, согнув ноги, словно закрывая тебя собой. Его грудь прижимается к твоей спине, и спустя минуту ты находишь идеальное место — между его плечом и шеей, куда можно положить голову. Гораздо лучше, чем холодная, влажная земля. — Спасибо, — шепчешь ты. — Спасибо, что нашёл меня. Его губы касаются твоего виска. — Прости, что так долго. — Всё в порядке. — Я всегда опаздываю. Ты дрожишь — не от холода, а от того, как тепло его тела постепенно проникает в тебя. Его руки обнимают тебя под рёбрами, осторожно, бережно, словно он боится причинить боль даже прикосновением. — Теперь ты здесь, — говоришь ты. Он тихо выдыхает, почти мурлычет. — Я устала, — признаёшься ты. Его большой палец скользит по твоей коже под тканью рубашки — его рубашки, — медленно и успокаивающе. — Я знаю, — говорит он. — Тебе не стоит спать. Ты теряла сознание. Голова… — Расскажи мне что-нибудь, — перебиваешь ты. — Что именно? — Что угодно. Его дыхание тёплое у твоего виска. — Я не уверен, как я вообще сюда добрался, — говорит он после паузы. — В смысле? Его палец продолжает двигаться, осознанно, будто удерживая тебя здесь, в настоящем. — Стемнело, и я просто… шёл. Даже когда ещё был свет, указания Хёнджина перестали иметь смысл почти сразу. — Значит, это была удача? — тихо спрашиваешь ты. Пауза тянется, наполняясь его дыханием. — Может быть. — Минхо… — Было бы странно, правда? — говорит он. — Если бы все дело было бы в том, что мы родственные души. Особенного после всего, что было. Родственные души. Судьба. Этих слов оказалось достаточно, чтобы мир сошёл с ума, чтобы люди начали хотеть не любви, а гарантий, не выбора — а подтверждения. Сервис, созданный, чтобы сделать то, чего не смогла природа: найти того, кто подходит тебе больше всех, и назвать это судьбой. Скептики говорили, что трудно назвать судьбой то, что начинается в запертой комнате. — Какая разница, — отвечали им, — если вы счастливы? А если не совсем? Если что-то не сходится, если встреча посредством приложений не может повторить то, как люди на самом деле привязываются друг к другу — так, что способны найти друг друга, если захотят достаточно сильно? — Разве не логичнее предположить, что тебе просто повезло? — спрашиваешь ты. — Может быть, — отвечает он. Он крепче обнимает тебя, словно делая выбор, и ты позволяешь себе остаться здесь, в этом объятии, не споря. — Минхо, это не… это нереально. — Разве? — Нет. — Почему нет? Ты хмуришься, подбирая слова, чувствуя, как они ускользают. — Потому что мы не… мы не… — ты замолкаешь, потом выдыхаешь: — Потому что это было трудно. Если бы мы были… предначертаны судьбой, всё должно было быть проще. Легче. — Легче, — повторяет он, словно впервые слышит это слово, словно пробует его на вкус. — Я пошёл на тот приём, потому что Хёнджин попросил. Я боялся, но пошёл. А потом я увидел тебя — и понял, что прежний страх был ничем. Совсем ничем. Как будто что-то внутри меня знало: дальше будет хуже, чем я вообще способен себе представить. Он прыгнет с моста, если ты попросишь. И в яму — даже если ты будешь умолять его не делать этого. — Хуже? — Как твоё ребро? — спрашивает он, не переставая выводить большим пальцем узоры на твоей коже. — Нормально. Он тихо напевает, будто его это устраивает. — Что значит «хуже»? — Ты знаешь, — говорит он. — Я уже сказал тебе достаточно. Ты знаешь, чего я боялся. Знаешь, почему я был напуган. И знаешь, почему я сейчас здесь. Я же говорил тебе. Ты снова вздрагиваешь. — Всё в порядке, — мягко добавляет он. — Мы можем говорить о чём-нибудь другом. Небольшая пауза. — Ты знал, что я была в саду тем утром? После грозы. — Догадывался. — Удачная догадка. — Мм, — откликается он после секунды молчания. — Наверное, я просто везучий парень. Ты ловишь себя на том, что рисуешь пальцем узоры на тыльной стороне его ладони, медленно, почти рассеянно. — Я правда очень устала. — Я знаю. — Мне правда нельзя поспать? — Нет. Ты закрываешь глаза, зная, что это неправильно, но сил спорить больше нет. Ты слишком устала. Чертовски устала. Минхо щипает тебя за живот. Ты вскрикиваешь, отмахиваясь от его руки. — Хочешь разговоры поинтереснее? — быстро говорит он, тут же возвращая палец на место и виновато потирая покрасневшую кожу. — Быть предначертанными друг другу судьбой оказалось недостаточно занимательно? — Мы не… — Сухо хочет тебя, — перебивает он. — Это ведь интересно, да? — Разве? — А ты что думаешь? — спрашивает он. — Скажи правду. Ты вздыхаешь. — Думаю, иногда приятно чувствовать себя желанной. Так что… да. Это интересно. — Он заставляет тебя чувствовать себя желанной. Это не вопрос, но ты всё равно отвечаешь: — Да. Он молчит, затем тянется за бутылкой. — Пей. Ты делаешь несколько глотков. — Я могу лучше, — говорит он тихо. — Если ты захочешь. Я могу сделать лучше. Для тебя. — С Сухо или с кем-то ещё всё иначе. Это может быть… ничем. А с тобой — это всё. Это край. Единственный выход. — Не обязательно, — отвечает он. — Это может быть чем угодно. Тем, чем ты захочешь. — И ты не будешь против? Тебе не будет больно? — Я не против. Если бы ты не лежала на дне ямы — истекая кровью, с сотрясением и отчаянно борясь со сном, — ты, возможно, заметила бы, что он ответил только на один из твоих вопросов. Но ты здесь. И всё, что ты можешь сказать, — это: — Интересно.