2

Часть 1. ХХХ Ощущение всеобъемлющей невыразимой пустоты накрыло Джона. Чувство потери было настолько сильным, что не могло уместиться в груди, и казалось, что она разорвется от горя, но слез не было. Он не мог больше плакать. Он стоял и безмолвно смотрел, как могильщики опускают в землю гроб с его маленьким Джеком. Марджери не было, она не могла смириться с его решением похоронить сына. Джон взял горсть земли, и она, гулко ударившись о крышку гроба, рассыпалась на отдельные комья. Начинался дождь. Работники быстро забросали могилу землей и поставили на нее простой деревянный крест. Джек прожил так мало. Так безбожно мало. И почти треть своей, и без того короткой жизни, он медленно умирал. А Джона не было рядом. Ему было невыносимо тяжело думать о том, что его сын лежит там, под шестью футами холодной мокрой земли, в своем маленьком гробу, и вода сочиться сквозь щели между досками. Он упал на колени перед могилой и завыл страшно и дико, как раненый зверь. Слезы, которые никак не могли вырваться наружу, текли по его щекам, смешиваясь с дождем. Его, и без того разбитое сердце, теперь просто рассыпалось в прах. Только пустота, безысходность и отчаяние остались с ним и, если бы Джон мог умереть, он бы непременно утопился в Темзе или повесился на ближайшем дереве. Но, увы, это тело было бессмертным. Какой парадокс! Какая насмешка судьбы! Воскреснуть, чтобы страдать вечно. В какой-то момент у него даже был порыв выкопать Джека, как умоляла его жена, и отнести его Виктору. - Ты чертов эгоист! – обругал он сам себя, - Неужели ты хочешь ему той же участи? И желание это прошло. Он всей душой хотел, чтобы его мальчик был живым ребенком, а не бледной, холодной нежитью. Но он не хотел, чтобы в Джеке не осталось ничего человеческого, чтобы он стал безобразным уродом, каким считал себя Джон. Обречь его на страдания, которые он сам пережил, чтобы его сын стал чудовищем, которое ненавидят и боятся? Нет, этого он допустить не мог. ХХХ Джон вернулся на квартиру Марджери. Ее не было дома. Немногочисленные его вещи были сложены в сумку, которая стояла на столе. Сверху лежал сложенный вдвое листок бумаги. Он развернул его. Неровным почерком было написано: «Калеб Аддерли, я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся. Ты теперь Джон Клэр, и я больше не твоя жена. Прощай». - Калеб Аддерли… И тут он вспомнил все. Калеб Аддерли родился 9 марта1860 года на окраине Лондона в семье простого рабочего. Он был шестым, последним ребенком в семье, единственным из детей, кто остался жив после эпидемии холеры 1866 года. Как бы кощунственно это не звучало, но родители его выдохнули. Ведь прокормить одного ребенка значительно проще, чем шестерых. К тому же теперь отцу стали платить больше, ведь работников стало меньше, а работы осталось столько же. Денег даже хватило на то, чтобы мальчик пошел в школу. В 15 лет он пошел работать вместе отцом на ткацкую фабрику. Женился в 1880, в 1882 году у них с Марджери родился Джек, и Калеб оставил эту работу и устроился в психиатрическую клинику санитаром. Проработал там 8 лет, до того момента, как встретил там мисс Айвз. В тот самый день, когда он получил расчет, случилось то, что привело его в лабораторию доктора Франкенштейна. Было около девяти часов утра, когда он вышел на улицу и направился ко входу в подземку, намереваясь сегодня же собрать вещи и уехать с женой и сыном к морю. Джеку морской воздух пойдет на пользу и, возможно, хотя бы немного затормозит его болезнь. До дома он не доехал: поезд сошел с рельсов, и проехав по инерции несколько сотен футов, врезался в стену, разделяющую тоннели. Погибли только машинист и Калеб, которому обломок вагона проломил череп. В морге ему присвоили номер и имя Джон Доу, потому что документов при нем не нашли. Официально он стал считаться пропавшим без вести. А неофициально попал в лабораторию доктора Виктора Франкенштейна. Доктор, удивившись сохранности мозга подопытного, что было почти невозможно при подобной травме, заново приладил на место обломки костей, скрепив их между собой металлическими пластинами, чтобы восстановить свод черепа, наложил сверху швы, стараясь максимально ровно совмещать края. Но шрамы все равно выглядели чудовищно. Виктор был нимало удивлен: такие травмы всегда приводили к разрушению мозга, минимум к обширному ушибу. Но в данном случае подопытный умер не от этого, а от массивной кровопотери – у него были повреждены крупные сосуды, которые доктор зашил максимально тщательно. А потом влил в мертвое тело физиологическую жидкость, чтобы нормализовать давление. Он очнулся и первое, что увидел - это нещадно бьющий в глаза свет. Это была всего лишь свеча, но после суток мрака небытия, она показалась ему по яркости равной солнцу. Какой-то человек, мужчина, склонился над ним и разглядывал. Ощущение нереальности и ненормальности происходящего накрыло его волной тревоги, переходящей в ужас. «Я же умер! Я же умер! Я умер! Я мертвый!» - билась в мозгу одна единственная мысль. Он попробовал это произнести, но из горла вылетел хриплый крик. Язык не слушался, голова была одновременно тяжелой и пустой. Конечности, казалось действуют сами по себе. Он попытался встать, но ноги его не слушались и, если бы не секционный стол, с которого он поднялся, то он неминуемо упал бы на пол. Он схватился за край, но тот был скользким от крови, тогда он ухватился за одежду человека со свечей. Тот в ужасе отшатнулся и, высвободившись, с криком выбежал из комнаты и запер за собой двери. Он кричал и плакал, сидя на полу, совершенно голый, покинутый всеми, с чувством полной нереальности происходящего. Слезы промыли две светлые дорожки на покрытых кровью щеках. Постепенно он успокоился. Встал, нашел ведро с водой, кое-как помылся. Он помнил все об окружающих его предметах: их названия, предназначение и способы применения. Он помнил, что умер и воскрес, но совершенно не помнил, как его зовут, кто он такой, откуда он, где его семья. Он почему-то был убежден, что его ищут, что кто-то ждет его дома. Он нашел одежду. Кальсоны были ему коротки, рубашка не сходилась. Человек, которому они раньше принадлежали, был ниже и стройнее. Но выбора особо не было. Есть не хотелось, пить тоже не хотелось. Хотелось спать. Он лег на заправленную кровать и почти сразу погрузился в глубокий сон с обрывками тревожных сновидений. ХХХ Он решил, что будет Джоном. Не потому, что так хотела Марджери, а потому что это имя он выбрал сам. А еще он решил, что уедет из Лондона и вообще из Англии. Уедет в Новый Свет. Там никто его не знает, туда едут все, кому не нашлось места на родине. Он заработает денег и купит билет на теплоход до Нью-Йорка. Благо с работой сейчас не было проблем: в доках, на кладбищах, везде требовались люди. Он снял ту самую комнату, которую они когда-то занимали втроем. Теперь в ней стояла только одна кровать. Стол, два стула, этажерка с книгами и чугунная печь дополняли спартанскую обстановку помещения. Джон работал, как проклятый. Он старался не думать, не вспоминать о сыне, поэтому работал до изнеможения. Приходил вечером и падал от усталости. И так до апреля. Ему удалось скопить приличную сумму, которой хватит не только на билет и новую одежду, но и на то, чтобы обосноваться и жить в Нью-Йорке первое время. Он заказал надгробный камень для могилы Джека. Это меньшее, что он мог для него сделать. «Джек Аддерли (27.11.1882 – 30.09.1892)» значилось на нем. Он положил цветы на могилу сына и постоял немного. Потом нашел могилу мисс Айвз. Эта потеря была несравнимо меньше, но, тем не менее, это была потеря. Ванесса была его единственным другом, единственным человеком, которому было не плевать на его чувства и на него самого. Теперь и эта нить оборвалась. Он еще немного постоял и отправился восвояси. ХХХ Перед отъездом Джон зашел к Виктору, не потому что хотел этого, а потому что Виктор был единственным человеком, с которым Джона что-то связывало. - Ты пришел, чтобы убить меня? Доктор выглядел неважно: щеки впалые, глаза болезненно блестят, руки трясутся. - Нет. Я пришел попрощаться. Навсегда. Завтра я уезжаю. - Куда? - В Новый Свет. В Нью-Йорк. - Что ж. Возможно, там тебе будет лучше. - Прощай, - Джон уже собрался уходить, когда Виктор остановил его. - Постой. Я хочу… Прости меня. Я действительно хотел, как лучше. - Как лучше? Ты играл в Бога, но твои дети не ангелы. Мы демоны, чудовища, обреченные на вечное изгнание и одиночество. Мой сын, мой маленький сын, умер у меня на руках. Ты понимаешь, что мне пришлось пережить? Я похоронил его, хотя сам должен был умереть раньше. Отец не должен хоронить своего ребенка. А знаешь, что сказала его мать? О чем она меня попросила? - О чем же? - Чтобы я отнес его тело тебе. Чтобы ты создал еще одного монстра. Вечное дитя, которое вечно будет страдать без возможности вырасти, без возможности быть таким, как все дети. Я отказал, хотя знаю, что ты бы сделал это. - И, что она? - А она меня выгнала. - Мне жаль, мне правда жаль. - Он бы все равно умер. Он был болен. Но, знаешь, мне от этого не легче. Поэтому, оставь себе свои сожаления. - Ты прав: я был амбициозен. Я хотел славы и признания. Но, я действительно сожалею о том, чем все это обернулось для тебя. - Возможно, я прощу тебя когда-нибудь. А сейчас – прощай. - Напиши мне, когда устроишься в Нью-Йорке. - Зачем? - Все-таки я должен знать, что с тобой все в порядке. Я, вроде как, ответственен за тебя. - Да неужели? Впрочем, хорошо. Я напишу. Джон вышел, а Виктор стоял в проеме, пока не хлопнула дверь в парадную. ХХХ Джон стоял на борту теплохода и смотрел, как берег отдаляется с каждой секундой. Ему казалось, что это путешествие изменит его жизнь, наполнит ее смыслом и, если не счастьем, то хотя бы покоем. Все невзгоды и печали остались там – на берегу. Он смотрел вдаль, ветер трепал его волосы, в голове вертелись обрывки каких-то стихов: «…и даль морская, что тебя сокрыла, мой милый берег, мой родимый край…» Чайки метались по небу, пронзительно крича. ХХХ «Здравствуй, Созд оте, Виктор. Я работаю в театре. Механиком сцены. Здесь платят значительно больше, чем в Лондоне, но и театр больше, и работа сложнее. Я снял квартиру. Я больше не похож на бродягу. Я много думал о своей жизни и пришел к выводу, что это – шанс, который я получил благодаря тебе. Да, безусловно, моя жизнь полна трудностей, но и «до» их было не меньше. Мне стало проще, будто бы я повзрослел, как будто из подростка превратился в мужчину. Ко мне частично вернулась память, а с нею и прожитый опыт. Но, ты, безусловно, сделал меня умнее, чем я был при жизни. Я много читаю здесь, значительно больше, чем в Лондоне. Не только стихи, но и прозу. Думаю о том, чтобы получить образование. Это, конечно, пока только мечты, но они вполне осуществимы. За этот год, что я здесь, я много думал о том, что ты сотворил со мной, и, знаешь, я больше не испытываю к тебе ненависти. Это не значит, что я полюбил тебя, как отца, это значит, что я примирился со своей судьбой и принял ее. Я прощаю тебя, Виктор. И начинаю свою новую жизнь. Джон Клэр 30.09.1893 Нью-Йорк» Писал он не аккуратно, испачкал руки в чернилах, но переписывать не стал. ХХХ Прошло шесть лет. Джон работал в Бруклинской музыкальной академии техником и отвечал за сценические механизмы. Работа была не легкой, но привычной и здесь к нему никто не относился, как к дурачку, как это было в Лондоне. Сослуживцы здоровались с ним за руку, женщины не визжали, когда он поворачивался к ним правой стороной лица, но и особой любви к нему никто не питал. Впрочем, этого ему было достаточно. Он так же много читал, записался в библиотеку, открыл для себя американскую литературу. Зарплаты хватало на более чем сносную жизнь. Джон снял квартиру недалеко от театра, там была крошечная спальня, кухня-гостиная и даже отдельная уборная. Вид из окна был правда в проулок, но он редко смотрел в окно, предпочитая смотреть в книгу. Постепенно он привык к тому, что жизнь может быть комфортной, не на грани выживания и нищеты, когда приходиться ночевать с бродягами в холерном бараке. Что можно спать в чистой постели без клопов, принимать ванну, и иметь больше одежды, чем смена белья. Черт возьми! Он купил себе зонт! Особенно нравилось ему то, что жителям Нью-Йорка было плевать на то, кто ты, как выглядишь и чем занимаешься. Тем не менее, привычка прятать лицо никуда не делась. Джон все так же носил пальто и плащи с высоким воротом, а зимой еще и шарф, ему не хватало смелости показать себя миру. Или он был к этому пока не готов? Однажды, возвращаясь домой после работы, он машинально заглянул в почтовый ящик. И в нем лежало письмо. Настоящее письмо, со штампами. Он поспешно поднялся к себе на этаж и прямо на площадке около двери вскрыл конверт. «Уважаемый, Джон Клэр, с прискорбием сообщаем Вам, что Виктор Франкенштейн, доктор медицины, скончался 12 июля 1899 года. По последней воле усопшего все его движимое и недвижимое имущество переходит к Вам. Вам необходимо явится в контору, по адресу: Лондон, Фор-Стрит, 5 с документами, удостоверяющими Вашу личность, чтобы вступить в права. 13.07.1899года Томас Джерард». На конверте значился адрес адвокатской конторы. В конверте лежал еще один лист, сложенный вдвое. Джон прошел в квартиру, разделся и сел за обеденный стол. «Дорогой Джон, здравствуй. По правде говоря, не проходило и дня, чтобы я не пожалел о том, как жестоко обошелся с тобой. Я ведь вернулся в свою старую лабораторию, но тебя там уже не было. Какой-то человек сказал, что видел мужчину, выходящего из дома. Вот все, что мне удалось узнать о тебе тогда. Прости меня. Я был тогда в полном ужасе, ведь я был уверен, что мой эксперимент снова провалится. Снова, потому что ты не был первым, кто побывал на моем столе в этой лаборатории. Но, вопреки ожиданиям, я добился успеха. Сейчас я уже больше не работаю. Вообще ни над чем. Я болен, тяжело. Я знаю точно, что это последствия употребления мной морфия. И, хотя я уже давно бросил это занятие, организм так и не восстановился. Я знаю, что осталось мне недолго, что вряд ли я доживу до осени, поэтому я решил написать завещание. Я завещаю все свое имущество тебе, ведь ты в своем роде мой сын. Я надеюсь, что это хоть на толику компенсирует мое деяние. 18 июня 1899 года Виктор Франкенштейн P.S. Если бы я мог хоть что-то изменить, вымолить прощение, но, увы, это, видимо, невозможно. Я заигрался в Бога, почувствовал себя всемогущим. И устрашился своего деяния. Если бы я не оставил тебя, наши жизни сложились бы иначе. Если бы я не занялся опасными экспериментами, то я бы сейчас не умирал, разлагаясь заживо. Я надеюсь, что ты все же обретешь счастье, ведь у тебя в запасе есть то, чего нет ни у кого – время. Прощай, Джон, и будь счастлив». Последняя ниточка, связывавшая его с прошлой жизнью, оборвалась. Он так хотел убить своего создателя, столько раз прокручивал в голове способы убийства, склоняясь больше всего к тому, чтобы свернуть ему шею. А теперь не чувствовал облегчения или, тем более, радости. Только пустоту потери. Он уже давно простил доктора. В конце концов, тот не желал ему зла. Поэтому весть о смерти Виктора его опечалила. Он сложил письмо, приготовил ужин и налил себе выпить. Завтра был выходной, и можно было расслабиться. Алкоголь опьянял, как и до смерти. Теперь же он не вызывал никакого негативного действия на организм – хуже быть уже не могло. Он прикончил бутылку виски и не заметил, как уснул в кресле. А на утро проснулся с жутким похмельем. «Все же человеческого во мне осталось более чем мне того хотелось», - подумал Джон, поднимаясь. На следующий день он взял отпуск и купил билет в Англию. ХХХ Джон вновь пересек Атлантику и оказался на родной земле. За эти шесть лет, что он не был на родине, почти ничего не поменялось. Разве что людей на улицах Лондона стало больше. Он не сразу нашел адвоката, эта часть города была ему малознакома. Но, к обеду Джон все же нашел нужный дом и офис, на входной двери которого красовалась резная табличка с золотыми буквами Юридическая контора «Джерард и Паркер» работаем с 1877 года пн-пт 10:00-17:00 он вошел, дверь едва скрипнула. За конторкой сидела миловидная молодая женщина и что-то печатала на пишущей машинке. Заметив посетителя, она подняла голову, и глаза ее на миг приняли испуганное выражение, но она быстро собралась и спросила: - Здравствуйте, сэр, Вам назначено? - Здравствуйте, нет. Я получил письмо, - он протянул конверт. - О, мистер Клэр, проходите. Мистер Джерард ждет Вас, - сказала девушка и добавила, - Следуйте за мной. Она приоткрыла дверь в один из кабинетов и произнесла: - Мистер Клэр здесь. - Пусть заходит, - ответил ей мужской голос. Джон вошел. Кабинет был просторным, по стенам стояли стеллажи с книгами, посредине находился массивный стол с резными ножками, а за столом сидел совершенно седой мужчина на вид лет шестидесяти. - Здравствуйте, мистер Клэр, - адвокат встал, вышел из-за стола и протянул Джону руку, - Я Томас Джерард, я Вам писал. - Здравствуйте, - Джон пожал ему руку. - Садитесь, - мистер Джерард жестом указал на кресло для посетителей, а сам вернулся на свое. - Как прошло Ваше путешествие? - Спасибо, нормально - Что ж, полагаю, я должен озвучить Вам последнюю волю покойного мистера Франкенштейна, - сказал юрист и достал папку с документами, - Будьте добры Ваш паспорт. Джон протянул ему документ. - И так, поместье Литл Би, недвижимость по адресу Шед Темз, дом 17, квартира 4 и 2385 фунтов отходит Вам. Джон был весьма удивлен, ведь он всегда считал, что у Виктора крайне мало денег. Он подписал бумаги, забрал ключи от квартиры и вышел. Вышел весьма состоятельным человеком. ХХХ Квартира Виктора была все в том же плачевном состоянии, в котором Джон ее запомнил. Передняя, которая была одновременно и кухней, и столовой, и гостиной, крошечная спальня без окна и уборная. Вот и все помещения, которые располагались на четвертом этаже. А сверху находилась лаборатория, занимающая всю мансарду. Оставаться здесь, даже на ночь, не было желания, а уж тем более жить в этой квартире. Джон решил, что продаст и квартиру, и поместье, и уедет обратно в Штаты. Деньги он решил положить на счет и использовать только в крайнем случае. Весь следующий месяц он потратил на продажу недвижимости. Мистер Джерард помог ему, сделать это как можно выгоднее. И вот, шестого сентября 1899 года Джон Клэр был одним из первых пассажиров, который поднялся на борт самого большого трансатлантического лайнера того времени – «Океаник», отбывающего из Ливерпуля в Нью-Йорк. Джон путешествовал на этот раз первым классом, и не потому что решил шикануть, но потому что хотел запомнить навсегда эту поездку. Он был уверен, что этого больше никогда не повториться – прогресс всегда уничтожает прекрасное. И этих роскошных интерьеров уже не будет никогда. А его романтическая натура требовала красоты. Он вдруг почувствовал себя абсолютно свободным, лишенным каких бы то ни было рамок и ограничений и настолько уверенным в себе, что решился «выйти в свет». Как ни странно, но его вид никого не пугал. Этому, вероятно, способствовали его безупречный костюм и туфли. Он конечно же не знал, как подобает вести себя в подобном обществе, но быстро разобрался – он просто делал, как все. И никто не заподозрил в нем дилетанта. В Нью-Йорке он, как и планировал, положил деньги в банк и продолжил жить своей привычной жизнью. ХХХ Впрочем, продлилась она не так долго, как хотелось, ведь Джон не старел. Скрывать это было совершенно невозможно. Поэтому через четыре года, в начале 1903, он снова собрал вещи и переехал в Австралию. Там он тоже прожил десять лет и переехал в Новую Зеландию, потом в Канаду, потом в Ирландию. Он сознательно избегал Великобритании – не хотел бередить свое сердце, слишком яркими были воспоминания. Везде, где он жил, Джон занимался одним и тем же – механизмы, декорации, реквизит. Со временем он настолько изучил свое ремесло, что выучился на сценографа, получил диплом о высшем образовании и больше уже не таскал тяжести и не сидел под сценой. Он создавал декорации к спектаклям, яркие и самобытные, но сам всегда держался в тени. Отчасти для того, чтобы его выдающуюся внешность не запомнили, отчасти от того, что уверенность в себе у него так и не появилась. Под конец Великой Депрессии Джон вернулся в США, в Нью-Йорк. И даже снял свою старую квартиру. Прежние знакомые, если и были еще живы, вряд ли бы узнали его, по прошествии сорока лет. За это время он накопил приличную сумму, поэтому решил не работать, а полностью посвятить себя своему любимому занятию – чтению. Классическая литература, современная, проза, поэзия, драматургия. Он читал все. И чем больше он читал, тем больше ему было нужно. Джону казалось, что он упускает самую суть произведений, когда читает их на английском языке. Поэтому он стал изучать – сначала французский, потом немецкий. А в конце 50-х годов, когда Гюго, Бодлер, Санд, Шиллер и Гете были прочитаны и поняты на их родных языках, Джон обратил свой взор в сторону Толстого и Достоевского. Это было тяжело. Язык, который был минимально похож на его родной, давался с трудом. Но ему и английский по началу давался с трудом. Два года у него ушло только на то, чтобы выучить алфавит и слова вроде «спасибо, пожалуйста, здравствуйте». Падежи, спряжения, склонения. От всего этого голова шла кругом. Но книги помогали разобраться, а времени было бесконечно много. После Войны он снова работал в театре, снова занимался обслуживанием оборудования. И стабильно каждые десять лет менял место жительства. Но всегда это был большой многолюдный город, где так легко затеряться в толпе. И к началу 21 века, когда «Анна Каренина» и «Идиот» были прочитаны в оригинале, Джон устремил свой взор на восток. Прикинув, что бескрайних просторов России ему хватит лет на пятьсот, он купил билет до Москвы, собрал свой все такой же немногочисленный скарб и отбыл из Нью-Йорка. Здесь, на родине Пушкина и Толстого, как нельзя лучше пригодился навык Джона, отточенный годами: выход на тех, кто занимается подделкой документов. Имя и фамилию он поменял обратно на Джон Клэр, странно конечно, но он устал без своего имени, а также обзавелся дипломом сценографа и благополучно уехал в Санкт-Петербург. Он решил начать именно тут, в городе, где происходили события его любимых книг. И Северная Столица более, чем любой другой город, где он жил, напомнила ему Лондон. Та же осенняя сырость, тот же туман, переходящий в дождь, то же низкое небо, такая же река, несущая свои свинцовые воды к холодному морю. Но, было здесь и что-то еще. В отличии от узких переулков и улочек Старого Лондона, улицы и даже переулки Санк-Петербурга были прямыми и светлыми. Особенно на окраинах, где по широким проспектам дули сквозняки подобные ветрам. ХХХ В этот маленький театр он пришел целенаправленно. Джону хотелось заниматься любимым делом, но в то же самое время, он не хотел, чтобы его узнавали. А в известном заведении он так или иначе станет тоже известен, в узких кругах, конечно, но тем не менее. Слава ему была вообще не нужна. Поэтому, побрившись и надев свой самый простой наряд, он явился к назначенному времени в «Небольшой Театр», что на севере. - Так-так-так, молодой человек, - начал руководитель театра Борис Львович. Немолодой уже человек, с лысиной на полголовы и седым ежиком на другой ее половине, - Вы, значит, сценограф. - Да. - Опыта, я вижу, у Вас маловато, но выбора у меня еще меньше. Сроки горят, а работа стоит. Давайте так – Вы поработаете месяц по договору, а если все будет нормально, оформим Вас постоянно. - Я согласен. - Ну, вот и славно, - Борис Львович пожал руку Джону и добавил, - Завтра в десять жду Вас на работу. - Хорошо, - Джон поднялся, и попрощавшись вышел из кабинета. Началось его новое десятилетие.