Глава 14. Сохраненное в памяти

Кира злилась так, что это чувствовалось даже в том, как она держала бокал — пальцы сжимали стекло чуть сильнее, чем нужно, будто оно могло треснуть и выпустить наружу всё её раздражение. Лисёнок не написал ни строчки. Ни утром, когда она проснулась и машинально потянулась к телефону. Ни днём, когда проверяла уведомления между делом. Ни вечером — в самый нужный момент, когда ей особенно хотелось услышать от него хоть что-то живое, тёплое, настоящее. И теперь музыка била по ушам, тяжёлый бас вибрировал где-то в груди, смешиваясь с гулом голосов, звоном бокалов и редкими всплесками смеха. Воздух был густой, пропитанный сладковатым ароматом духов, алкоголя и чего-то пряного, едва уловимого. Свет мягко переливался — золотистые лампы, отражаясь в стекле и украшениях, создавали ощущение, будто всё вокруг слегка плывёт. Она стояла у фуршетного стола, не особо глядя, что берёт — пальцы сами сомкнулись вокруг холодного бокала. Первый попавшийся коктейль оказался слишком сладким, с лёгкой горечью на послевкусии. Кира сделала глоток и скривилась, но всё равно продолжила пить, как будто это могло заглушить её внутреннее раздражение. Одежда на ней была простой, почти нарочито. Тёмные широкие брюки мягко струились при каждом движении, красная футболка подчёркивала тепло её кожи, а тонкая цепочка на шее едва заметно холодила ключицы. Блёстки на веках ловили свет и мерцали при каждом моргании, но даже они не могли скрыть усталую тень в её взгляде. Настроение сейчас могло спасти только чудо. …И, кажется, оно вошло в зал. Слава появился почти незаметно, но внимание к нему притягивалось само, словно воздух вокруг него становился чуть плотнее. Чёрная рубашка подчёркивала линию плеч, джинсы сидели идеально, а кожаный ремень добавлял какой-то небрежной уверенности. Волосы, как всегда безупречные, будто он только что вышел из кадра фильма. Он искал ее взглядом — медленно, внимательно, будто выцепляя лица из толпы. Кира почувствовала, как внутри что-то едва уловимо дрогнуло. Раздражение не исчезло, но сместилось, уступая место чему-то более тёплому и опасному. Она прикусила нижнюю губу, на секунду задержав дыхание, а затем сама пошла к нему — решительно, почти резко. Её пальцы цепляются за его локоть — неожиданно, уверенно. Слава вздрагивает от лёгкого удивления, но почти сразу улыбается. И в этой улыбке — тепло, которое словно проходит сквозь неё. Где-то внутри Киры тихо тает что-то маленькое и упрямое. Он уже хотел было повести её к танцполу — туда, где свет становится ярче, а движения свободнее — но она тянет его обратно, к столику. Садится, допивает коктейль одним глотком, чувствуя, как холод и сладость растекаются по горлу. Он садится рядом и берёт себе бокал. Их плечи почти касаются — и это «почти» ощущается сильнее любого прикосновения. Они смотрят друг на друга. Кира ловит его взгляд — и тут же отводит, будто обожглась. Он подмигивает, и в этом жесте есть что-то игривое, почти дерзкое. И, чёрт возьми… она смущается. Настояще, неловко. Почти забыто. Коктейль за коктейлем — и каждый следующий уже не имеет вкуса, только ощущение: лёгкое тепло, растекающееся по телу, чуть притупляющее остроту мыслей. Слова сначала цепляются друг за друга, осторожные, как будто оба пробуют почву — можно ли шагнуть ближе. Но потом что-то отпускает. Фразы становятся живее, быстрее, они перебивают друг друга, смеются, договаривают за другого. Смех Киры сначала тихий, прятанный за краем бокала, а потом настоящий, звонкий, срывающийся, когда она на секунду запрокидывает голову, и свет цепляется за блёстки на её веках, рассыпаясь мелкими искрами. Музыка продолжает греметь, но будто уходит куда-то вглубь, растворяется. Бас уже не давит — он становится пульсом где-то далеко, фоном, на котором звучат только их голоса. Мир сужается до расстояния между ними. Танец за танцем. Её ладони сначала осторожно ложатся в его прохладные, чуть влажные от бокала. Потом увереннее, пальцы переплетаются, словно это давно привычное движение. Его рука на её талии сначала лёгкая, почти формальная… но с каждым шагом становится ощутимее. Тепло его ладони проходит сквозь ткань, задерживается на коже, и от этого по позвоночнику медленно тянется тонкая, едва заметная дрожь. Они двигаются слишком близко. Иногда их дыхание сбивается в один ритм — короткий, чуть неровный. Иногда она чувствует, как его грудь почти касается её, и тогда приходится отвести взгляд, будто это единственный способ не утонуть в этом ощущении. Её волосы иногда касаются его щеки — лёгко, как случайность. Но эти случайности повторяются слишком часто, чтобы быть случайными. И всё вокруг — люди, свет, музыка — начинает терять чёткость, как будто размывается по краям. А потом — резкий переход. Тишина не абсолютная — где-то вдалеке всё ещё гудит город, проезжает машина, шуршит ветер. Но после зала это кажется почти звенящей пустотой. Они одни. Её машина стоит в стороне, там, где фонари дают слабый, рассеянный свет. Внутри тепло, воздух наполнен запахами — кожа салона, её чуть сладкие духи, остаточный холод улицы, который ещё держится в ткани одежды. Кира сидит рядом. Слава смотрит на неё, и в этот момент всё вдруг становится предельно ясным. Без шума, лишних мыслей и оправданий. Он не сможет делить её с кем-то ещё. Эта мысль будто обрушивается. Тяжёлая и окончательная. Не сможет быть тем, кто ждёт своей очереди, делать вид, что ему достаточно половины её внимания. Это даже не ревность — это что-то глубже, упрямее. Она рядом — и это ощущается слишком сильно. Он будто вдыхает её всем восприятием сразу. И от этого мысли теряют форму, расплываются. Логика отступает куда-то на задний план, становится тихой и бесполезной. В поле зрения остаётся только она. Контур её лица в полумраке, лёгкий блеск глаз, тень от ресниц. То, как она чуть сжимает губы, будто собираясь что-то сказать… Или наоборот. Её голос тише, чем раньше. Её дыхание почти слышно. И этого достаточно, чтобы всё остальное перестало иметь значение. Здравый смысл? Где-то далеко. Логика? Почти смешно, есть только этот момент, и он сильнее всего, что он раньше считал важным. Они с Кирой валятся на сложенное заднее сиденье. Точнее, девушка его утягивает за собой, оказываясь снизу. Пьяные глаза, абсолютно пьяные в хлам. Да и Слава не лучше. Мужчина опускается пониже, носом проводя по шее. Как же она пахнет… Он аккуратно кусает её за шею, на что девушка реагирует тихим рваным выдохом. Она обхватывает скулы Славы, притягивая его к своему лицу. Просто так. Душа этого требовала. Кира чувствует его горячее дыхание на своих губах, они невольно приоткрываются. Мужчина наклоняет голову чуть-чуть вбок, аккуратно, почти невесомо касаясь её губ своими. Вскоре, не замечая сопротивления, он прижимается увереннее, завлекая девушку в жаркий активный поцелуй. Их языки сталкиваются, в тишине слышатся лишь тихие вздохи. Поцелуй долгий. Отстраняются они нехотя, приоткрывают глаза, смотря друг на друга с азартом. Колено Славы переставляется между ног девушки, на что она прикусывает губу и тянется краем рубашки, задирая её. Они принимают сидячее положение. Девушка сидит на коленях Славы, покусывая его шею, в то время как он мягко сминает её ягодицы сквозь ткань одежды. Они вскоре снова соединяются губами, жадно целуя друг друга. Копейкин отстраняется первый, припадая к ключицам Калининой, покусывая их, зацеловывая места укусов под тихие томные вздохи. Девушка зарывается руками в волосы мужчины, откидывая голову назад и чуть прогибаясь. Как же, блять, приятно… Но в голове у обоих что-то щёлкает. Это совесть щёлкнула. Каждый представлял далеко не друг друга, а человека из чата. Каждый своего. Кира останавливает Славу, да и он сам уже держит её за запястья. — Давай остановимся? — в один голос выдыхают они, кивая друг другу. Копейкин виновато прикусывает губу, помогая девушке распутать цепочку из своих волос. Хорошо, что они остановились. А то ни один из них не смог бы больше спокойно спать. Девушка отсаживается чуть дальше, внимательно рассматривая мужчину. Она не влезает, да и Слава не выходит из машины. — У тебя кто-то есть? — спрашивает она первая. — Не совсем… Просто совесть не позволила сделать… Это, — запинаясь, отвечает ей Слава. — Вот и у меня так же, — Кира вздыхает, смотря в глаза напротив. Мужчина обнимает её в качестве поддержки, и девушка принимает объятия, закрывая глаза. Её лисёнок, кажется, теряет к ней интерес. А Слава… Слава не теряет. Кира задумывается над целью общения в анонимном чате и делает микровывод, что долго это продолжаться в любом случае не могло бы. Копейкин тоже думает. Напряжённо. Котёнок сегодня не писала. Да и он хорош. Вообще забыл про существование анонимного чата. Наверное, это знак? Стоит ещё подумать.

***

В анонимном чате — тишина. Не та спокойная, уютная, а тяжёлая, вязкая, будто воздух перед грозой. Уже третий… а может, четвёртый день подряд. Сообщения не приходят. Экран остаётся пустым, холодным, равнодушным. Слава ловит себя на том, что открывает диалог почти машинально. Палец сам находит нужный чат, будто там может что-то измениться, если проверить ещё раз. Но нет — всё то же. Последние строки застыли, как фотография. Ни движения, ни жизни. И от этого внутри как-то пусто, непривычно. Он перелистывает переписку вверх — медленно, задерживаясь на отдельных фразах. Где она смеётся, дразнит его. Где вдруг становится серьёзной. Он читает, как будто заново проживает это — каждое слово, каждую паузу между ними, и ловит себя на странном чувстве: ему не хватает её. Не просто диалога и привычки писать по вечерам, а её. «Написать?..» Мысль возникает и тут же упирается во что-то внутри. Страх? Неловкость? Он сам не до конца понимает. Она ведь ему никто. Просто человек из анонимного чата. Без лица, без имени и гарантий. Тогда почему так важно, что она подумает? Почему так тревожно от мысли, что она могла обидеться? Почему он вообще думает о её состоянии? Слава выдыхает, проводя ладонью по лицу. Если честно… ответ очевиден. Он влюбился. И от этого становится почти неловко. Даже немного стыдно. Потому что это нелепо — влюбиться в того, кого ты никогда не видел. Влюбиться, когда рядом есть другая, реальная, осязаемая. Но именно она зацепила. Слишком точно и глубоко. Вы: Прости меня. Я долго не писал. Честно скажу, иногда забывал, а иногда уставал. Прости, пожалуйста. Ответ приходит не сразу. И эти минуты тянутся так медленно, что он успевает пожалеть, что вообще написал. Собеседник: И ты меня прости, лисенок. Я разозлилась и обиделась на тебя, совсем позабыв о том, что ты можешь уставать… Он чуть сильнее сжимает телефон. Вы: Сейчас ты не держишь обиды? Собеседник: Нет. И будто что-то тяжёлое внутри сдвигается. Отпускает. Слава откидывается назад, закрывая глаза на секунду. Дышать становится легче. Намного. Вы: Что ты думаешь по поводу нашего общения? Слава откладывает телефон экраном вниз, волнуясь так сильно, что даже дыхание сбилось. Очень страшно получить ответ. Потому что не хочется расстраивать котенка. Очень не хочется. Собеседник: Честно… Я ни разу не остыла. Но не знаю, имеет ли оно смысл. Он читает это медленно. По словам. И в груди что-то сжимается. Вы: Вот и я так подумал совсем недавно… Собеседник: Обменяемся последний раз чем-нибудь? Слова простые. Но за ними — прощание. Он понимает это сразу. Вы: Согласен. Только давай не выходить из чата, не искать новых собеседников. Вдруг кто-то из нас решится всё-таки написать. Собеседник: Договорились. Собеседник: Для тебя и такого не жалко. Фото открывается медленно, будто даже интернет тянет момент. Слава замирает. На снимке — её тело, обнажённое, но не вульгарное. Линии мягкие, свет ложится так, будто подчёркивает каждую деталь. Розовые верёвки обвивают голую грудь — аккуратно, почти художественно, создавая контраст между нежностью цвета и напряжением узлов. Это выглядит не просто откровенно — это выглядит… красиво. Почти завораживающе. Он выдыхает, даже не заметив, что задержал дыхание. Вы: Убиваешь меня, малышка… Он делает фото — не менее откровенное. Голый торс, опускающийся еще ниже, очерчивающий силуэт его возбуждения в боксерах. Отправляет и ждёт. Собеседник: Как всегда прекрасен. Что ж тогда… До следующего раза) Слова с улыбкой. Но в них — точка. Вы: До следующего раза. И всё. Чат замирает снова. Но теперь эта тишина другая. Она уже не просто пустая — она наполнена тем, что между ними было. Слава смотрит на экран ещё несколько секунд, будто надеясь, что появится новое сообщение. Не появляется. Он откладывает телефон и вдруг ощущает — внутри стало пусто. Гораздо сильнее, чем раньше. Оба понимают: встреча — встреча почти невозможна. Он всё-таки открывает фото ещё раз… и почти сразу закрывает. Слишком сильно. Слишком красиво. Такое сложно просто «посмотреть». Он откидывается назад, закрывает глаза. И удивительно — картинка всплывает сама. Чёткая, до деталей. Свет, линии, цвет верёвок, изгибы. Он запомнил слишком хорошо. И, наверное, теперь будет помнить долго. Его котёнок остаётся где-то там — по ту сторону экрана. Недосягаемой, как мечта. И, кажется, именно поэтому — такой сильной.