3. Les Ombres et les Lueurs

Это началось через два дня.

      Она услышала его шаги еще до того, как дверь открылась. Тяжелые, медленные, уверенные. Шаги человека, который не спрашивает разрешения войти. Сердце сделало кульбит, и она мысленно обругала себя за это. Он сел на тот же стул напротив нее, так, чтобы видеть ее лицо. Положил на стойку деньги аккуратной стопкой, как будто кто-то учил его, что так надо. Посмотрел на нее. — Наливай, — сказал он.       Она налила. Не спросила, что он хочет. Просто взяла бутылку, которую приготовила заранее. Ту, которую хотела показать ему.       Они пили молча. Не потому, что нечего было сказать. Скорее потому, что слова казались лишними. Он пил медленно, держа бокал правильно, она заметила, что он запомнил. Потом поставил, провел пальцем по ободку, как делал всегда, когда о чем-то думал. — Покажешь ещё? — спросил он. — Как правильно. Вив посмотрела на него. На его руки, лежащие на стойке. На татуировки, которые она уже начинала узнавать, не как угрозу, а как часть его, как шрамы, которые не заживают. — Покажу, — кивнула та.       Так начались их "уроки".       Они происходили по ночам, когда бар пустел. Кадзуки уходил ровно в десять, бросив на Вивьен быстрый, тревожный взгляд, который она научилась не замечать. Накамура, администратор, делал вид, что не замечает, как сомелье задерживается после смены. Он не задавал вопросов. Может, боялся. Может, просто решил, что хорошая работа стоит того, чтобы закрывать глаза на то, что происходит после.       Вивьен оставляла для Шуджи одну бутылку. Ту, которую хотела показать. Не самую дорогую, она не могла позволить себе тратить запасы отеля на ночные уроки. Но хорошую. Ту, о которой было что рассказать.       Он садился напротив, и они начинали.       Сначала — основы. Как держать бокал. Он все еще иногда забывал, хватал за чашу широкими пальцами, оставляя на стекле жирные следы. Она терпеливо поправляла. Каждый раз. — Вот так, — она касалась его пальцев, переставляла их выше, на тонкую ножку. — Чувствуешь разницу?       Его кожа была горячей. Всегда горячей, как будто внутри него горело что-то, что не могло погаснуть. Ее пальцы были холодными, она много работала с холодными бутылками, с ледяной водой, с кондиционером в баре. Когда они соприкасались, она чувствовала, как тепло перетекает от него к ней, и это было странно. Не неприятно. Просто она не знала, что с этим делать. — Твои пальцы холодные, — сказал он однажды. Не в первый раз, но в этот раз его голос был другим. Тише. — Это потому, что ты нагрел бокал, — ответила она, как всегда. — Я не про бокал.       Она подняла глаза. Он смотрел на нее. В его взгляде не было ничего, что она могла бы назвать. Не насмешка, не вызов. Просто, он смотрел. Ждал, что она скажет. Она не знала, что ответить. Пальцы замерли на его руке, и Вивьен вдруг остро почувствовала, как это выглядит: она держит его за руку, поправляя бокал, как будто это было самое естественное в мире. Она убрала ладонь, может быть, слишком быстро. — Держи так, — сказала она, возвращаясь к профессиональному тону. — Не сжимай. Бокал не враг.       Он не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось. Стало мягче. Он разжал пальцы, ослабил хватку. — Так? — Да. Так правильно. Девушка не смотрела на него. Смотрела на бокал, на вино, на что угодно, только не на его лицо.       Потом — как крутить вино, чтобы смотреть на «ноги». Как наклонять бокал, как поднимать, как наблюдать за тем, как стекают капли по стеклу — Это называется «слезы вина», — сказала она. — Чем медленнее стекают, тем больше алкоголя. И тем дольше оно будет жить. — Жить? — он поднял бровь. — У вина есть жизнь. Оно рождается, зреет, умирает. Хорошее вино живет долго. Плохое умирает сразу, как только его открыли. Он смотрел на бокал, на красные «ноги», стекающие по стеклу.       Потом — как нюхать. Он был нетерпелив, хмурился, когда у него не получалось, когда запахи смешивались, когда он не мог выделить один. — Не торопись, — говорила она. — Медленно. Не глубоко. — Я не чувствую, — отвечал тот. — Чувствуешь. Просто не знаешь, как назвать.       Она учила его различать ароматы. Табак, кожа, черная смородина. Фиалка, вишня, земля после дождя. Он хмурился, возвращался к бокалу снова и снова, и она видела, как он злится на себя, когда не может найти слово. Но он не сдавался. — Закрой глаза, — сказала она однажды. — Не думай о словах. Просто скажи, что чувствуешь. Шуджи закрыл глаза. Лицо его стало другим, спокойным, почти беззащитным. Татуировки, вылезающие из-за ворота футболки, казались чужими на этом лице. Как будто они принадлежали кому-то другому, а он просто носил их, не зная, как снять. Он молчал долго. Так долго, что она уже хотела сказать что-то, чтобы нарушить тишину. — Табак, —начал тот. — Что-то сладкое. — Фиалка. Это каберне. — А если я не знаю, как пахнет фиалка? — Тогда запомни этот запах. Теперь ты знаешь.       Он открыл глаза. Посмотрел на нее. В его взгляде было что-то, чего она не могла назвать. Не благодарность. Не нежность. Что-то другое. Жадность? Нет. Голод? Нет. Просто он смотрел на нее, как на что-то, что хочет понять до конца. Как на вино, которое никак не мог распробовать.       Она отвела глаза. — Попробуй еще, — передвинула та бокалы, пододвигая один вперед. — Это вино меняется, когда постоит. Он поднес бокал к губам, сделал глоток. Закрыл глаза снова. Она смотрела на его лицо, освещенное мягким светом бара, и думала о том, что он, наверное, никогда не закрывал глаза, когда пил раньше. Не было нужды. Не было времени. Не было того, ради чего стоило закрывать. — Теперь земля, — сказал он. — И что-то… зеленое. Трава? — Да. Это вино из долины, где много лугов. Ты чувствуешь траву, потому что виноградники окружены полями.       Он кивнул, как будто запоминал. Как будто это было важно.       Через неделю он стал узнавать сорта винограда вслепую.       Она налила ему три бокала, отвернула этикетки. Он нюхал, пробовал, хмурился. Потом поставил бокалы в ряд. — Это пино нуар, — сказал он, указывая на первый. — Почему? — Легкий. Пахнет вишней. Немного земли. — Правильно. Он указал на второй. — Каберне. Плотный. Табак, кожа, черная смородина. — Правильно. Третий. Он взял бокал, поднес к лицу, помедлил. — Это… — Шуджи замолчал, подбирая слово. — Это другое. Не такое, как первые два. Сладкое. Пахнет персиком. И цветами. — Шардоне. Из жаркого года. Много солнца, много фруктов. Он поставил бокал. Посмотрел на нее. — Я угадал? — Ты понял. Это не угадывание.       Она улыбнулась. Не заметила, как, пока не увидела, что он смотрит на нее. — Ты улыбаешься, когда я угадываю. — Потому что ты быстро учишься. — Это комплимент? — Это факт. Он посмотрел на нее. Долго. Потом взял бокал, сделал глоток. — У тебя хороший нос, — сказала она. — Это комплимент? — Факт.       Он почти улыбнулся. Не той кривой усмешкой, которой пугал людей, а чем-то настоящим, неуклюжим, как будто он не привык, чтобы его хвалили. Улыбка была короткой, быстро спрятанной, но она ее увидела.       И поняла, что хочет видеть ее снова.       Однажды она дала ему попробовать вино, которое сама любила.       Она достала его не из отельного шкафа, а из своей сумки, принесла из дома, зная, что сегодня будет особенный урок. Бутылка была старой, этикетка потертой, пробка рассохшейся. — Что это? — спросил он, глядя, как она открывает бутылку. — Это из Лангедока, — ответила Вив. — Не дорогое. Не выдержанное. Просто хорошее. — Почему ты его любишь?       Она налила себе, ему. Сделала глоток, закрыла глаза. Вкус вернул ее туда, где она была в восемнадцать, в маленький ресторан в Монпелье, где она впервые поняла, что хочет быть сомелье. — Я пила его впервые, когда мне было восемнадцать, — выдохнула девушка. — Я пришла в ресторан с родителями. Сомелье подал это вино к рыбе. Я попробовала и поняла. Что это мое. Что я хочу понимать вино. Говорить с ним. Учить других.       Он слушал. Не перебивал. Она рассказывала о том, как уехала из дома, как работала на виноградниках, спала в общежитии с двумя другими девушками, мыла полы в ресторане, чтобы платить за учебу. О том, как родители не понимали, зачем она это делает. О том, как она иногда не понимала сама. — Твои родители не хотели, чтобы ты этим занималась? — спросил он. — Они хотели, чтобы я была счастлива. Но они не понимали, что вино может сделать человека счастливым. — А может? — Может. — Она посмотрела на бокал в своей руке. — Если пить его с тем, кто понимает. Он замолчал. Долго смотрел на свое вино, потом на нее. — Я не понимаю. — Ты учишься. — А ты учишь. Они помолчали. Тишина была не неловко, спокойной. Как будто они оба устали от слов. — А ты? — начала брюнетка. — Как ты стал тем, кем стал? Она не планировала спрашивать. Вопрос вырвался сам, как будто тишина вытолкнула его наружу. Она хотела сказать: «Не надо», хотела вернуть слова обратно, но было поздно. Он долго не отвечал. Так долго, что она уже открыла рот, чтобы сказать, что она не имеет права спрашивать. — Меня никто не учил, — сказал он наконец. Голос был тихим, ровным, как будто он рассказывал о погоде. — Я просто вырос там, где либо ты бьешь, либо бьют тебя. Я выбрал бить. — А другой выбор был? — Не знаю. Я не думал об этом. Она смотрела на его руки. На татуировки, покрывающие пальцы, запястья, предплечья. На шрамы: старые, белые, и новые, розовые, которые еще не зажили до конца. На то, как он держит бокал правильно, как она учила. Шуджи смотрел на свои руки тоже. — Меня никто не учил держать бокал, — сказал он. — Или нюхать вино. Или ждать. Я не умел ждать. — А теперь? — Теперь умею. — Ты думаешь сейчас? — спросила она. — О другом выборе? Он посмотрел на нее. В его глазах было что-то тяжелое, почти болезненное. Как будто она спросила о том, о чем он не хотел думать, но не мог перестать. — Думаю, — сказал он. — Каждый раз, когда я здесь.       В ту ночь они разошлось позже, чем обычно.       Она закрыла бар, выключила свет, вышла на улицу. Он ждал у входа, прислонившись к стене, курил. Дым поднимался вверх, растворяясь в неоне. — Проводить? — Не надо. Я на метро.       Он кивнул. Не спорил. Она пошла к станции, чувствуя его взгляд на спине. Не угрожающий. Просто… смотрел.       На полпути она обернулась. Он все еще стоял у стены, смотрел ей вслед. Она помахала рукой, сама не знала зачем. Он поднял руку в ответ. Девушка пошла дальше пока в кармане бренчал брелок. Она носила его с собой каждый день, хотя не признавалась себе, зачем.       Вивьен думала о том, что он сказал: «Я не умел ждать». И о том, что он научился. Ради нее? Ради вина? Ради себя?       Она не знала. Но знала, что завтра он придет снова. Сядет на тот же стул. Скажет: «Наливай». И она нальет.       Потому что она тоже научилась ждать.       В ту ночь Шуджи не пошел домой. Ветер ударил ему в лицо. Не холодом, августовский Токио был душным, влажным, тяжелым. Но воздух снаружи был другим. В баре пахло деревом, пробкой, ею. Там воздух был живым, теплым, наполненным. Здесь, на улице, пахло асфальтом, выхлопными газами, жареным мясом из лавки через дорогу и чем-то еще — тем, что он нюхал каждый день, но никогда не мог назвать. Запахом города. Запахом его жизни.       Ханма остановился на секунду, прислушиваясь к себе. В груди было пусто. Не больно, не холодно — пусто. Как будто он оставил что-то там, за стойкой. Или, может быть, впервые взял с собой что-то оттуда, и теперь это что-то давило, не помещаясь в привычную пустоту.       Он закурил. Табак обжег горло, и это была знакомая боль, правильная, понятная. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в небо, которого не было видно из-за неона. В кармане оттягивала куртку пачка денег. Она не взяла. Он сунул их туда, не считая, не глядя. Деньги и брелок. То, чем он платил за вино, и то, что она должна была взять.       Она забрала брелок. Деньги не взяла.       Шуджи не знал, куда идёт. Ноги несли его сами, по привычке, по памяти, которая была старше, чем он мог вспомнить. Мимо станции Эбису, где толпа еще не редела. В Токио толпа не редела никогда, просто меняла состав: днем — офисные работники, вечером — компании после работы, ночью — те, кто не хотел идти домой. Он был из последних. Он никогда не хотел идти домой. Дома была пустота, которую он научился не замечать. Но сегодня, после ее слов, после ее улыбки, после того как она сказала «не выброшу», пустота стала заметной. Как комната, в которой вдруг включили свет, и ты видишь, что в ней ничего нет.       Он повернул налево, потом направо, прошел мимо магазина, где покупал пиво, мимо бара, где пил с Кэнго в прошлый раз, мимо переулка, где впервые ударил человека так, что тот не встал. Он шел, не разбирая дороги, пока неон стал ярче, тени длиннее, а воздух гуще.       Кабуки-тё       Здесь он вырос. Здесь знал каждую щель, каждый бар, каждую дверь, за которой можно было найти работу или неприятности, женщин или смерть. Здесь запах жареного мяса смешивался с бензином и по́том, а неон отражался в лужах так, что казалось, будто город горит изнутри. Здесь он был своим. Здесь он был Ханмой.       Он зашел в идзакаю, которую знал с тех пор, как мог держать кружку. Она была старой, с облупившейся вывеской и занавеской, которая помнила его еще подростком — тощим, злым, с разбитыми костяшками и пустыми карманами. Хозяин, старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, кивнул ему, не спрашивая, что он будет. Поставил пиво. Шуджи сел в углу, где всегда сидел, откуда был виден вход и все лица. Внутри пахло табаком, соевым соусом и чем-то еще: старым деревом, старым дымом, старыми историями, которые въелись в стены.       За стойкой сидели двое. Кэнго и кто-то из молодых, лицо новое, незнакомое, таких появлялось много, и Шуджи перестал запоминать их имена, потому что они исчезали так же быстро, как появлялись. Кэнго был другим. Кэнго был из старых, из тех, кто помнил, как Шуджи впервые пришел сюда с разбитым носом и сказал Танаке: «Я хочу работать». Кэнго поднял голову, когда дверь скрипнула. Его лицо, уже раскрасневшееся от саке, расплылось в улыбке. — О, Ханма! — голос был громким, радостным, чуть пьяным. — А мы думали, ты забыл, как сюда заходить!       Шуджи кивнул. Не улыбнулся. Кэнго привык. Он сел, взял пиво, сделал глоток. Пиво было холодным, горьким, безвкусным. Он не чувствовал вкуса. Он вообще не чувствовал ничего, кроме тяжести в кармане. Кэнго не унимался. Он говорил о делах: кто получил новый участок, кто сел, кто вышел. О машинах: Кэнго купил новую, черную, быструю, хвастался, что на ней можно уйти от любой погони. О девчонках: в Роппонги открылся новый клуб, там работают русские и филиппинки, и одна из них, говорят, спит с самим Кисаки.       Шуджи отвечал односложно: «Угу», «Ага», «Не знаю». Он не слушал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Костяшки все еще были красными, хотя крови уже не было. Он вымыл их в баре, перед тем как уйти, но кожа помнила. Она была горячей, натянутой, как будто кулаки все еще были сжаты. Он думал о том, как она поправляла его пальцы на бокале. Ее руки были холодными. Тонкими. Она не боялась прикасаться к нему. К его рукам, которые делали то, что делали. Она не боялась.       Всегда важно было лишь то, что он делал то, что нужно. То, что от него ждали. То, что приносило деньги, власть, страх. Выбор был роскошью, которой у него никогда не было. Или он сам не замечал, что он есть. Он думал о брелке. О том, как она улыбнулась, когда развернула его. Как сказала: «Это ужасно». Как повесила на сумку. Она могла выбросить. Не выбросила. — Ханма! — голос Кэнго пробился сквозь мысли. — Ты вообще слушаешь? — Что? — Шуджи поднял голову. — Я говорю, Танака-сан ждет тебя. Говорят, какие-то проблемы с китайцами. Нужна твоя помощь. — Разберусь, — кивнул он. — Когда? Ты же пропадаешь где-то в отеле.       Кэнго смотрел на него с любопытством, без злобы, но с тем настойчивым интересом, который Шуджи ненавидел. Он не ответил. Взял пиво, сделал глоток. Кэнго понял, что сегодня не тот день. Отступил. Повернулся к молодому парню, заговорил о чем-то своем.       Ханма остался один. Сидел в углу, пил пиво, которое становилось теплым и горьким, и думал о том, что она говорила.       Он не заметил, как вошел Кисаки.       Кисаки был бесшумным, как тень, как дым, как вода, которая просачивается сквозь трещины, не спрашивая разрешения. Шуджи поднял голову только когда тот сел напротив: плавно, без звука, как будто его здесь уже давно ждали. На Кисаки был идеально выглаженный костюм. Не такой, как у остальных: дешевый, мятый, купленный в универмаге. На Кисаки костюм сидел как вторая кожа, как броня, которую он носил так долго, что забыл, что под ней есть тело. Лицо спокойное, глаза, ничего не выражающие, но все видящие. Глаза, которые смотрели сквозь тебя, видели то, что ты прятал, и запоминали на будущее.       Кисаки поставил на стол чашку саке. Не заказал, хозяин уже нес, знал, что Кисаки придет, знал, что он всегда приходит в одно время, садится на одно место, пьет одно и то же. Кисаки был человеком порядка. Порядка, который он создавал вокруг себя. — Ханма, — обратился Тетта. Голос тихий, ровный, как у человека, который никогда не повышает голоса, потому что ему не нужно. — Давно не видел тебя в этих местах. — Был занят, — ответил Шуджи. — Слышал. — Кисаки налил саке, не торопясь. Жидкость лилась тонкой струйкой, без брызг, без спешки. — Ты часто бываешь в отеле «Парк Хаятт». В баре.       Не вопрос. Утверждение. Шуджи не ответил. Кисаки не ждал ответа. Он сделал глоток, поставил чашку, провел пальцем по ободку, бессознательное движение, которое Шуджи видел сотни раз. Кисаки всегда так делал. Как будто проверял, не треснула ли чашка. — Там работает француженка, — кивнул он. — Сомелье. Красивая, говорят. — Кто говорит? — Люди. — Кисаки улыбнулся своей улыбкой: спокойной, понимающей, опасной. Улыбкой человека, который знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем знает. — Ты знаешь, Токио маленький город. Особенно для тех, кто знает, куда смотреть.       Шуджи сжал кружку с пивом. Стекло хрустнуло под пальцами. Кисаки заметил. Он всегда замечал. Его глаза скользнули по рукам Ханмы, по сжатым пальцам, по напряженным плечам, и он улыбнулся чуть шире. — Я не слежу за тобой, — вздохнул Тетта. — Ты стал реже появляться. Танака заметил. — Танака может не беспокоиться. — Танака беспокоится, потому что ты его человек. Его сила. Когда сила начинает ходить в отели, пить вино с француженками, это становится заметно.       Шуджи поставил кружку. Посмотрел на Кисаки в упор. В его взгляде не было вызова, была тяжесть, которую он не мог сбросить. — Я делаю свою работу, — сказал он. — Никто не жаловался. — Работу ты делаешь. — Кисаки кивнул, как будто признавая факт. — Но ты изменился. Он наклонился ближе, и Шуджи почувствовал запах: дорогой одеколон, саке, что-то еще, неуловимое, холодное, как лезвие. — Ты стал рассеяннее, — сказал Кисаки, и голос его стал тише, почти доверительным. — Ты думаешь о ней, когда должен думать о другом. — Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — Потому что я знаю, Ханма. — Кисаки откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнуло что-то, не насмешка, не жалость. Уверенность. — Я вижу, что ты носишь в кармане.       Шуджи машинально дернулся. Рука дернулась к карману куртки, и замерла, он замер, понимая, что выдал себя. Кисаки усмехнулся коротко, без веселья, как человек, который только что подтвердил свою правоту. — Не нужно быть гением, чтобы понять, — сказал он. — Ты пришел сюда с пустыми руками, а ушел с какой-то безделушкой. Ты думаешь, я не заметил? Шуджи молчал. Кисаки допил саке, налил еще. Движения его были медленными, почти ленивыми, но Шуджи знал, в этой лени была сила. Кисаки не спешил. У него было время. Время было его оружием. — Я не осуждаю, — кивнул тот. — Женщины — это хорошо. Но ты же знаешь, кто ты. И где твое место. — Мое место там, где я решу. — Твое место здесь, Ханма. — Голос Кисаки стал тверже, хотя громкость не изменилась. — Всегда было. И всегда будет. Ты не можешь стать кем-то другим, просто потому что тебе нравится, как пахнет французское вино.       Слова упали на стол тяжелые, как камни. Шуджи смотрел на Кисаки. В его глазах не было ненависти, но была холодная, твердая уверенность. Кисаки не угрожал. Он просто напоминал. Это было страшнее, чем угроза. Угрозу можно было встретить, отбить, уничтожить. Напоминание было внутри. Оно было частью его самого. Он вспомнил, как она сказала: «Пахнет как после дождя». Как он почувствовал это впервые, не вино, а что-то другое. Возможность. Что-то, что было за пределами его мира. Кисаки говорил ему, что этой возможности нет. Что он не может быть никем, кроме того, кем стал. — Танака стар, — кивнул младший. — Скоро будут перемены. Ты же со мной?       Вопрос повис в воздухе. Шуджи слышал его, но не мог ответить. Потому что ответа не было. Или он был, но он не хотел его знать. Он думал о ее руках, поправляющих бокал. О ее улыбке, когда он принес дешевое вино. О слове «жди», которое она сказала в первый раз. О том, что, когда он с ней, он не Ханма. Он просто человек, который учится чувствовать. Но здесь, в этой идзакае, в этом городе, в этом мире, он был Ханмой. И Ханма не мог быть никем другим. — Я с кланом, — сказал он наконец. Кисаки кивнул. Улыбнулся той самой улыбкой, которая никогда не достигала глаз. Улыбкой победителя, который знает, что победа не требует слов. — Хорошо. Тогда не забывай об этом.       Он встал. Поправил манжеты, безупречно, машинально, как делал всегда. Положил на стол деньги за саке аккуратной стопкой, даже не посмотрев на сумму. Он никогда не смотрел на сумму. Деньги были для него тем же, чем воздух, он просто дышал ими, не замечая. И вышел. Занавеска за ним качнулась и замерла. Идзакая опустела, Шуджи не заметил, когда ушли Кэнго и молодой парень. Хозяин за стойкой протирал кружки, поглядывая на Шуджи с опаской. Старик знал, кто сидит в углу. Знал, что лучше не подходить. Шуджи остался один. Сидел, смотрел на пустое место напротив, где только что был Кисаки. На столе осталась чашка, недопитое саке, аккуратная стопка денег. Кисаки ушел, но слова остались.       «Ты не можешь стать кем-то другим».       Он допил пиво — теплое, горькое, безвкусное. Встал. Хозяин проводил его взглядом, но ничего не сказал.

В следующий раз он принес бутылку.

      Шел дождь, тот самый мелкий, нудный, который просачивается сквозь одежду быстрее, чем ливень. Вивьен сидела за стойкой одна, перебирала бокалы, слушала, как вода стучит по стеклу витрины. Кадзуки ушел час назад, Накамура не заглядывал. Бар был пуст, и она почти радовалась этому: можно было не улыбаться, не говорить, просто быть. Дождь напоминал ей о Париже. О том, как она сидела в маленьком баре в Марэ, пила вино, смотрела на мокрый асфальт и думала, что когда-нибудь уедет далеко. Она уехала. Но дождь был тот же. Она не слышала, как он вошел. Услышала только шорох пакета, который он поставил на стойку.       Шуджи стоял перед ней, мокрый, с волосами, прилипшими ко лбу. На нем была та же черная футболка, которая промокла насквозь, и она видела, как ткань прилипает к татуировкам на плечах. Он не стал отряхиваться, не извинился за лужи на полу. Просто сел на свой стул и выложил на стойку пакет. Обычный пакет из супермаркета, какой дают на кассе, если забыл свою сумку. Из него торчало горлышко бутылки, и Вивьен с удивлением поняла, что он не заказывает вино у нее — он принес свое. — Что это? — спросила она, глядя на пакет. — Вино, — кивнул тот. — Купил сам. Хочу, чтобы ты попробовала. Она взяла бутылку, вытащила из пакета. Повертела в руках, рассматривая этикетку. Шардоне. Калифорния. Производство — масс-маркет, из тех, что стоят на нижних полках в каждом супермаркете мира. Яркая, кричащая этикетка, на которой был нарисован несуществующий замок, составленный из нескольких французских шато, которые художник, наверное, видел только на открытках. «Golden Valley Vineyards». Название, которое ничего не значило. Винтаж — прошлый год. Цена, наверное, тысяча йен, не больше.       Она подняла глаза на Шуджи. Он смотрел на нее. И в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Не вызов. Не любопытство. Не то тяжелое, опасное выражение, которое появлялось, когда он говорил о своей работе. Это было ожидание. Он ждал, что она скажет. Ждал, что ей понравится. — Ты серьезно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что не так?       Слова уже были на языке — профессиональные, правильные. Что это вино не стоит того, чтобы его пить. Что это кислотная бомба, сделанная для того, чтобы быстро напиться, а не чтобы понимать. Что на этикетке ложь, а внутри вода, красители и дешевый дуб. Что он потратил деньги на то, что не заслуживает даже того, чтобы его открывали.       Но она смотрела на него. На его лицо — напряженное, почти испуганное, хотя он никогда не показывал страха. На его руки, которые он положил на стойку, сжатые в кулаки, но не угрожающе, а так, как сжимают пальцы, когда ждешь приговора. На его плечи, которые были шире, чем нужно для этого маленького бара, а сейчас казались не угрожающими, просто уставшими. Он купил это вино. Сам. Выбрал в магазине, среди сотен бутылок, которые он не понимал. Заплатил деньги, которые, возможно, заработал не самым чистым способом. Принес ей, промокнув под дождем. Поставил на стойку и ждал. Она вспомнила, как он сказал тогда, в первый раз: «А если я захочу купить такое? Не для него. Для себя». И как она ответила: «Великое вино — это не про деньги. Это про время». Он потратил свое время. На нее.       — Открывай, — кивнула Вивьен. Он взял бутылку. Пальцы, привыкшие к другому: к ударам, к оружию, к грубой работе, неуклюже обхватили горлышко. Он посмотрел на пробку, потом на нее. — Как? Она показала. Штопор, движение, выдох. Он повторил, медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Пробка вышла с тихим хлопком, и он выдохнул, она заметила это.       Налил ей. Налил себе. Вивьен взяла бокал, поднесла к свету. Цвет был слишком ярким, золотистым, не естественным, наверное, добавки. Понюхала. Аромат резкий, сладковатый, с нотами ванили, которой там не могло быть, и дешевого дуба, который использовали, чтобы скрыть кислоту. Она знала это вино. Пробовала его в Париже, когда была студенткой и не могла позволить себе ничего лучше. Тогда оно казалось ей роскошью. Теперь она знала правду.       Она сделала глоток. Кислота резанула язык. Вкус был плоским, искусственным, с привкусом дешевого спирта и химической сладости. Она с трудом проглотила, чувствуя, как желудок сжимается от отвращения. Не от вина. Оттого, что она не могла сказать правду. — Ну? — спросил он.       Она подняла глаза. Он ждал. В его глазах не было вызова, было что-то другое. Что-то, от чего у нее сжалось сердце.       «Он никогда не делал этого раньше», — подумала Вив. «Никогда не выбирал сам. Ничего. Ни вино. Ни жизнь. Ему всегда говорили, что делать. А он взял и выбрал. Для меня». — Это… — она запнулась. — Плохое? — спросил он. Голос был ровным, но она заметила, как напряглись его плечи. Как пальцы сжали бокал. Как дернулся кадык, когда он сглотнул.       Она могла сказать правду. Профессиональную, правильную правду. Сказать, что это вино не стоит его времени, что он потратил деньги впустую, что в следующий раз нужно спросить у нее, что выбрать. Она могла бы научить его, показать, объяснить. Это было бы правильно. Но она смотрела на его лицо. На то, как он ждал. Как боялся, что она скажет «плохое». Он был тем, кто учится. Тем, кто пробует. Тем, кто приносит плохое вино, потому что не знает, как выбрать хорошее, но пытается. — Оно… не хорошее, — сказала та осторожно.       Его лицо не изменилось, но она почувствовала, как что-то в нем сжалось. Надежда? Гордость? Вивьен не знала. — Но… — она замолчала, собираясь с мыслями. — Ты выбрал его. Сам. Это важно. — Важно, что я выбрал плохое вино? — уточнил Шуджи. В его голосе появилась горечь, которую она не слышала раньше. — Важно, что ты выбрал. — девушка поставила бокал, посмотрела на него прямо. — Думал обо мне, когда выбирал? Он молчал. Долго. Так долго, что она начала считать секунды, чтобы не смотреть на него. — В магазине много бутылок, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти неслышным. — Я ничего не понимал. Этикетки, названия, цифры. Все одинаковое. Я не знал, что выбрать. Ханма взял бутылку, посмотрел на этикетку. На замок, которого не существовало. — Потом увидел эту. На этикетке был замок. Похожий на французские. Я подумал… — он замолчал. — Что? — спросила она тихо. — Я подумал, может, тебе понравится.       Он сказал это так просто. Как будто это было само собой разумеющееся, выбрать вино не по вкусу, не по выдержке, не по цене. А по замку на этикетке. По картинке, которая напоминала о ее мире. Вивьен смотрела на него. На его руки, сжимающие дешевую бутылку. На его лицо, на котором впервые не было маски. Он был открытым, уязвимым, и это пугало ее больше, чем его кулаки, сжатые в драке. — Спасибо, — тут же произнесла брюнетка. — За что? За плохое вино? — За то, что ты подумал обо мне. Он не ответил. Просто налил себе еще. Выпил одним глотком, не почувствовав вкуса или сделав вид. Она видела, как дернулся кадык, как он поставил бокал на стойку чуть резче, чем нужно. — Дай мне, — Вив тут же забрала бутылку. — Что? — Я знаю, что с ним сделать.       Она вышла из-за стойки, прошла в подсобку. Там был маленький уголок для персонала: раковина, микроволновка, плитка, шкафчик с посудой. Она нашла кастрюлю, сахар, корицу. Апельсин лежал на полке, та купила его сегодня, чтобы перекусить между дегустациями. Вернулась в бар с кастрюлей в руках. — Глинтвейн, — уточнила девушка. — Из плохого вина получается хороший глинтвейн. Он смотрел, как она режет апельсин, тонкие дольки, почти прозрачные. Как сыпет сахар, не меряя, на глаз, как учила ее мать. Как добавляет корицу, щедро, чтобы перебить кислоту. Как греет вино на маленькой плитке, которую принесла из подсобки и поставила прямо на стойку.       Движения были быстрыми, уверенными, как в танце, который она знала наизусть. Вив не думала о том, что делает. Руки помнили сами. А он смотрел. И она чувствовала его взгляд: тяжелый, изучающий, но не угрожающий. Ханма смотрел на нее так, как смотрел на вино, когда учился понимать его. Сосредоточенно. С надеждой. — Ты всегда так делаешь? — спросил он. — Спасаешь то, что не получилось? — Если можно спасти — да. — Она помешала глинтвейн, пробуя на вкус. Мало сахара. Добавила еще. — А если нельзя, — она пожала плечами, — Тогда выливаешь и начинаешь заново. — А если жалко выливать? — Тогда не жалей. Лучше потратить время на то, что получится. Шуджи наблюдал за ней. А она чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий. — А люди? — переспросил тот. — С ними тоже так? Она замерла с половником в руке. Вино кипело, пахло корицей и апельсином, и этот запах смешивался с запахом дождя за окном. — Если человек не получился. Его спасают? Или выливают и начинают заново? Вив повернулась к нему. Свет из подсобки падал на его лицо сверху, делая его чужим, почти незнакомым. Но глаза были те же. Темные, тяжелые, полные чего-то, что она не могла назвать. Она думала о том, что он сказал тогда. О том, как он смотрел на свои руки, когда она поправляла его пальцы на бокале. О том, как он принес это вино: плохое, дешевое, но выбранное для неё. Она подумала о том, что он, наверное, считает себя «человеком, который не получился». Что кто-то, может быть, он сам, решил, что его нельзя спасти. Что его можно только использовать. — Не знаю, — сказала она честно. — Я не спасала людей. Только вино. Он кивнул, как будто ожидал этого ответа. Она поставила на стойку кастрюлю, разлила по кружкам.       Они пили молча. Глинтвейн был теплым, сладким, с корицей и апельсином. Шуджи ничего не сказал про вкус, но выпил две кружки, а третью допивал. — Это лучше, — выдал тот наконец. — Что? — Вино. Которое ты спасла. Лучше, чем было. Она улыбнулась. Грустно, наверное, потому что он посмотрел на нее с чем-то, похожим на тревогу. — Это потому, что я добавила сахар, — уточнила брюнетка. — Нет, — он покачал головой. — Потому что ты его не вылила. Она не знала, что ответить. Смотрела на свои руки, обхватившие кружку. На его руки, лежащие на стойке. Татуировки, шрамы, костяшки, которые были разбиты так часто, что срослись неправильно. — Шуджи, — начала она. — Мм? — То вино. Которое ты принес. Я… — она замолчала, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты знал. Ты выбрал не плохое вино. Ты выбрал вино, которое тебе понравилось. Это не одно и то же. Ханма посмотрел на нее. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Не благодарность. Не нежность. Что-то другое. Понимание? — А если мне понравилось то, что нельзя спасти? — спросил он. Она не поняла вопроса. Или поняла, но не хотела отвечать. — Тогда, — начала та, — нужно пробовать снова. Пока не найдешь то, что можно. Старший смотрел на нее долго. Потом кивнул. Взял кружку, допил глинтвейн. — Завтра, — сказал он, — покажешь мне другое. Хорошее. — Покажу. — То вино. Которое ты спасла. Оно теперь хорошее? Она посмотрела на пустую бутылку, стоящую на стойке. На этикетку с замком, которого не существовало. На дно, где осталось несколько капель. — Оно… другое, — кивнула та. — Не плохое. Не хорошее. Просто другое. Он кивнул. После встал и накинув куртку на плечо направился к выходу.       Она осталась одна. С пустой бутылкой, двумя кружками, запахом корицы и апельсина. Дождь все еще шел, стучал по стеклу. Она взяла бутылку, посмотрела на этикетку. Замок. Французский замок, которого нет. Он выбрал это. Для нее.       Она не выбросила бутылку. Поставила на полку, где хранила свои записи. Рядом с блокнотом, где описывала вина, которые пробовала. Это вино она не описала. Просто поставила. Чтобы помнить.

Токио. Отель «Парк Хаятт», 22:28

— Завтра у меня выходной, — начала разговор Вивьен.       Слова вышли сами. Она не планировала их. Просто вдруг захотела сказать что-то, что не было связано с работой, с вином, с уроками. Что-то о себе. Он поднял голову. Смотрел на нее, не понимая, зачем она говорит ему это. — И что будешь делать? — спросил он. Голос был ровным, без любопытства, без давления. Просто вопрос. — Не знаю, — пожала плечами та. Убрала бокал, взяла следующий, протерла. — Спать. Гулять. — она помолчала, раздумывая. — Может, схожу в винный магазин в Эбису. Там работает мой знакомый, француз. Обещал показать новую коллекцию.       Вив говорила и чувствовала, как слова становятся тяжелее. Не от смысла, от того, что не договаривала. Она говорила о магазине, а думала о том, что было бы, если бы он пошел с ней. Как бы он смотрел на полки с бутылками, как бы Лоран с его красным носом и вечным акцентом говорил с ним по-французски, который Шуджи не понимает, а она переводила. Как бы он стоял рядом, слишком высокий, слишком опасный для этого маленького магазина, но все равно стоял.       Она не должна была думать об этом.       Он молчал.       Тишина затянулась. Вивьен продолжала протирать бокалы, хотя они были чистыми. Она чувствовала его взгляд, тяжелый, непроницаемый. Он смотрел на нее, и она не знала, что он видит. — Хочешь пойти со мной? — спросила девушка.       Слова вырвались прежде, чем та успела их остановить. Она замерла с бокалом в руке, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было слишком личное. Слишком близкое. Она приглашала его в свой мир, не в бар, где он был клиентом, не в нейтральное пространство, где они встречались по ночам. В место, где она была собой. Где Лоран называл ее «маленькая Вивьен» и рассказывал истории о виноградниках, которые никто больше не хотел слушать. Она пожалела сразу. Слова уже нельзя было вернуть, но она попыталась, мысленно. «Забудь, это была глупая идея, я просто так сказала, не обращай внимания». Она открыла рот, чтобы сказать что-то, что снимет напряжение.       Но он все время смотрел на нее. Взгляд был долгим. Таким долгим, что она перестала дышать. В его глазах не было удивления, не было насмешки, не было того холодного расчета, который она иногда видела, когда он разговаривал с другими. Был только вопрос. Или, может быть, ответ, который он не решался дать. — В винный магазин, — уточнил Шуджи. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Она поставила бокал, положила руки на стойку, чтобы они не дрожали. — Я покажу тебе… нормальное место. Где не надо бояться начальника. Она хотела сказать «место, где ты можешь быть собой», но испугалась. Слишком много. Слишком рано. Он усмехнулся. Коротко, без веселья. — Я никого не боюсь. — Я знаю. — кивнула та. — Но там… по-другому. Люди не будут смотреть на твои татуировки.       Он опустил взгляд на свои руки. Татуировки выползали из-под рукавов, чернильные узоры, которые она уже начинала узнавать. Карпы, драконы, цветы — она не знала их значений, но знала, что они значат для него. Кожу, покрытую чернилами, шрамами, историей, которую он не рассказывал. — Всегда смотрят.       Голос был ровным, но она услышала в нем что-то. Не горечь. Не злость. Усталость. Усталость от взглядов, которые он носил с собой с тех пор, как сделал первую татуировку. Может быть с тех пор, как стал тем, кем стал. — Там не будут, — сказала она.       Вив сказала это так уверенно, что сама удивилась. Она не могла обещать. Лоран был ее другом, но она не знала, как он посмотрит на человека с татуировками якудза. Он был старым французом, который видел многое, но не это. Однако она знала Лорана. Знала, что он любит вино больше, чем людей. Знала, что для него важно только то, что в бокале. И, может быть, то, кто этот бокал держит. — Почему ты так уверена?       Он смотрел на нее, и в его взгляде было нечто большее, чем просто вопрос. Он проверял. Ждал, скажет ли она что-то, что заставит его поверить. Или не поверить. — Потому что хозяин мой друг, — кивнула девушка. — И он любит вино больше, чем людей. Ему все равно, кто ты, главное, что ты пьешь.       Она подумала о Лоране. О том, как он встретил ее в первый раз, когда она пришла в его магазин с растерянным видом и плохим японским. О том, как он налил ей бокал бургундского, сказал: «Пей, маленькая, здесь все свои». О том, как он никогда не спрашивал, почему не звонит родителям, почему приходит в его магазин одна, в выходные, когда все с кем-то гуляют. Он просто наливал вино и рассказывал истории. Она хотела, чтобы Шуджи увидел это. Место, где можно просто быть. Без масок. Без страха.       На ответ тот усмехнулся. Усмешка была не насмешливой, она была грустной. Как будто он знал, что таких мест не бывает. Как будто он уже научился не верить. — А что я пью? Вопрос застал ее врасплох. Она посмотрела на его бокал — пустой, только красные разводы на стекле. — Пока — то, что я наливаю, — уточнила та. — Но я научу тебя пить что-то получше.       Она сказала это и поняла, что говорит не о вине. Что она обещает ему что-то, чего не может обещать. Что она ведет его в свой мир, хотя не знает, выдержит ли он этот мир, и выдержит ли мир его.       Он молчал.       Она смотрела на его руки, лежащие на стойке. На татуировки, которые она хотела понять. На шрамы, которые она хотела узнать. На пальцы, которые держали бокал правильно.       «Забудь», — хотелось сказать. «Это была глупая идея. Завтра я просто посплю, схожу в парк, куплю сыр. Ты не обязан». Вив уже открыла рот, чтобы сказать это. Но он поставил бокал. — Во сколько?       Она замерла. Смотрела на него, не веря. Он не шутил. На его лице не было усмешки, не было вызова. Он просто ждал ответа. — В одиннадцать, — выпалила девушка. Голос был тише, чем она хотела. — Встретимся у входа в магазин. Я напишу адрес. Он кивнул. Один раз. Коротко. — В одиннадцать, — повторил Шуджи.

Токио. «Le Cellier», 10:47.

      Магазин назывался «Le Cellier» — «Подвал». Находился он в Эбису, на улице, где время текло иначе, чем в центре Токио. Здесь не было неона, не было толп туристов, не было бесконечного шума, от которого гудело в ушах. Здесь были маленькие дома, прижатые друг к другу, прачечная с вывеской на японском и английском, пекарня, из которой по утрам пахло маслом и мукой, и узкая дверь между ними, над которой висела скромная табличка из потемневшего дерева.       «Le Cellier».       Вивьен знала эту дверь наизусть. Знала, как скрипит ручка, как пахнет внутри деревом, пробкой, сыром, который Лоран привозил из Франции раз в месяц. Знала, что за ней ее ждет не работа, не обязанности, не вежливые улыбки для клиентов. А просто Лоран, который нальет вина, спросит, как дела, и расскажет историю о винограднике, который видел пятьдесят лет назад.       Она пришла первой. Нарочно. Ей нужно было время, чтобы успокоиться. Она стояла у входа, сжимая в руках сумку, ту самую, с брелоком, который висел на молнии. Дешевая       Эйфелева башня покачивалась, красное сердечко блестело на солнце. Она пришла за десять минут до назначенного времени, но все равно чувствовала, как сердце колотится быстрее обычного. Она нервничала. Сама не понимая почему.       Вив бывала здесь много раз. Пила вино с Лораном, сидела за маленьким столом в углу, слушала его истории, смеялась над его шутками. Она чувствовала себя здесь почти как дома. Но сегодня она привела его. И не знала, как это будет. Она представила, как они войдут. Как Лоран посмотрит на Шуджи. Как Шуджи посмотрит на Лорана. Как повиснет тишина, которую нужно будет заполнять словами. Она представила татуировки Шуджи, которые нельзя было спрятать, и нос Лорана, красный от вина, который он потрет, когда увидит, кого она привела. Она почти пожалела, что пригласила его. Почти. — Мадемуазель Вивьен!       Голос Лорана разорвал тишину улицы. Он стоял в дверях магазина, высокий, седой, в старом свитере, который был на нем в их первую встречу. Его нос красноватый, как у всех, кто слишком долго любит бургундское, расплылся в улыбке. — Наконец-то! — воскликнул он, выходя на улицу. — Я думал, ты забыла дорогу! Он обнял ее, прижал к себе, пахнущий деревом и чем-то кисловатым: уксусом? сыром? Она не могла различить, но это был его запах, и он был знакомым, домашним. Он поцеловал ее в обе щеки, громко, по-французски, не стесняясь прохожих. — Ты похудела, — сказал он, отстраняясь и осматривая ее с притворной строгостью. — Слишком много работы? Или ты забываешь есть? — Немного, — она улыбнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Я ем. Просто много работы. — Работа не должна мешать есть, — наставительно сказал Лоран. — Особенно когда у тебя есть друг, который готовит сырную тарелку специально для тебя. Вив рассмеялась. Легко, как не смеялась в баре, где нужно было следить за каждым движением, за каждым словом. Здесь можно было просто быть. — Лоран, — начала она, беря его за руку. — я не одна. Она обернулась к двери.       Шуджи стоял на пороге.       Она не слышала, когда он подошел. Он был бесшумным, как всегда, но сейчас это не пугало, просто было частью его. Ханма стоял, прислонившись к косяку, в черной футболке, с курткой, переброшенной через плечо. Солнце падало на его лицо, и она увидела, как он щурится, непривычно, почти по-детски. Его лицо не выражало ничего. Но та видела: он напряжен. Плечи чуть приподняты, руки в карманах, взгляд скользит по улице, по витрине, по вывеске, по ней. Он сканирует. Проверяет. Ищет угрозы. Вив хотела сказать что-то: расслабься, здесь безопасно, здесь не нужно быть настороже. Но не сказала. Знала, что слова не помогут. Лоран посмотрел на Шуджи. Его взгляд прошелся по фигуре, от лица до ботинок и обратно. Задержался на татуировках, вылезающих из-под рукавов. На лице. В глазах. Вивьен затаила дыхание. — Он твой друг? — спросил Лоран. В его голосе было любопытство, но не страх. Не осуждение. — Да, — кивнула брюнетка. Слово вышло тверже, чем она хотела, как будто защищала его. Или защищала свой выбор. Лоран усмехнулся, покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то: удивление? понимание? Но он ничего не сказал. Просто шагнул вперед, протянул руку. — Лоран. Шуджи посмотрел на руку. Медленно. Как будто проверял, нет ли в ней угрозы. Вивьен видела, как его пальцы сжались в кармане, как разжались. Потом он вытащил руку и пожал ладонь Лорана. — Шуджи. — Шуджи, — повторил мужчина, коверкая произношение. Получилось «Шюджи», с мягким, почти французским звуком. — Ты пьешь вино? — Учусь. Лоран поднял бровь. Посмотрел на Вивьен. Она кивнула. — Она учит, — уточнил тот. Лоран рассмеялся. Громко, по-стариковски, с хрипотцой. — Она хороший учитель, — кивнул тот. — Строгий, но хороший. Она меня учила. В прошлом году я думал, что знаю всё о бургундских, но она открыла бутылку и сказала: «Попробуй. Это вино боится, что его не поймут». Я попробовал. Она была права. Он повернулся к стеллажу, провел рукой по бутылкам, выбирая. — Тогда начнем с простого, — начал француз, доставая бутылку с потертой этикеткой. — Вивьен, ты поможешь? Она кивнула. Улыбнулась. Напряжение начало отпускать.       Часы пролетели незаметно. Лоран открывал одну бутылку за другой, комментировал, шутил, рассказывал истории. Он был в своей стихии: между полок, с бокалом в руке, с голосом, который то повышался, то понижался, как у актера на сцене. Он рассказывал о виноградниках в Бургундии, где собирал урожай в молодости, о старом виноделе, который учил его «слушать вино», о том, как перевозил первую партию во Францию и разбил три бутылки на таможне. — Я плакал, — начал Лоран, прижимая руку к сердцу. — Три бутылки! Мои лучшие!       Вивьен переводила для Шуджи то, что он не понимал. Но постепенно перестала. Парень начал улавливать смысл сам: по интонациям, по жестам, по тому, как Лоран закатывал глаза, когда говорил о «тех идиотах из Бордо», и как разводил руками, описывая размер бочки. Шуджи молчал. Он пил, слушал, смотрел. Вивьен заметила, как он рассматривает магазин — не как угрозу, не как территорию, которую нужно запомнить на случай драки. Он смотрел на полки, на бутылки, на старые этикетки, приколотые к стене. На фотографии Лорана на виноградниках, молодого, с черными волосами, с бокалом в руке. На маленькую статуэтку бычка, которую Лоран привез из Испании. На потертый диван в углу, где, наверное, тот спал после обеда. Он смотрел на это место. На мир, где не было ни иерархии, ни страха, ни крови. Где были только бутылки, истории и старик, который любил вино больше, чем людей. Лоран, казалось, не замечал татуировок Шуджи. Или замечал, но не придавал значения. Он обращался к нему так же, как к любому другому клиенту, который пришел попробовать хорошее вино. С любопытством. С уважением. С легкой насмешкой, которая была не обидной, а почти ласковой. — Ты быстро учишься, — сказал Лоран после того, как Шуджи вслепую определил сорт винограда в третьей бутылке. — Нос хороший. Чутье. — У меня хороший учитель, — усмехнулся Шуджи, кивнув на Вивьен. Лоран рассмеялся. — В прошлом году она показала мне одно вино из Шампани, я до сих пор его продаю. Дороже, чем надо, — добавил он шепотом. — Но клиенты не знают. Вивьен смутилась. — Лоран, ты преувеличиваешь. — Никогда. — Он повернулся к Шуджи, и его лицо стало серьезным. — Она пришла ко мне, когда впервые посетила Токио. Спрашивала, где можно найти хорошее вино. Я дал ей попробовать бургундское. Она сказала: «Это вино боится, что его не поймут». Я тогда подумал — эта девушка чувствует больше, чем говорит. Он посмотрел на Вивьен, и в его глазах было что-то теплое, почти отеческое. — Я не ошибся. Вивьен покраснела. Отвернулась к столу, делая вид, что поправляет бокалы. — Лоран, хватит. — Ладно, ладно. — Он поднял руки. — Я просто скажу: она хороший человек. И ты… — он посмотрел на Шуджи, — ты тоже, наверное, хороший. Если она тебя привела.       Шуджи не ответил. Но Вивьен заметила, как его пальцы сжали бокал чуть сильнее. И как он посмотрел на нее быстро, украдкой, как будто проверяя, не сказала ли она Лорану что-то, чего не должна была говорить. Она не сказала. Но Лоран и так знал.       Лоран оставил их вдвоем, сказав, что ему нужно «проверить что-то в подвале». Вивьен подозревала, что он просто хотел дать им побыть наедине. Он всегда так делал, исчезал в нужный момент, оставляя пространство для разговоров, которые не нужно переводить. Они сидели за маленьким столом в углу магазина. Перед ними три открытых бутылки, бокалы, тарелка с сыром, которую Лоран нарезал толстыми, неровными ломтями. Снаружи, через витрину, было видно, как смеркается над Эбису. Тени становились длиннее, свет мягче. Улица опустила, только в пекарне напротив зажгли свет.             — Здесь не похоже на Токио, — начал разговор Шуджи. — А на что похоже? Он помолчал. Смотрел в витрину, на улицу, на людей, которые проходили мимо, не глядя на магазин, не зная, что внутри. — Не знаю. На что-то, где можно дышать. Она посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку стула, расслабленный, как она никогда его не видела. В полумраке магазина его лицо казалось мягче. Татуировки, виднеющиеся из-под рукава, не выглядели угрожающе, просто рисунки на коже. Карпы, драконы, цветы. Она хотела спросить, что они значат, но не решилась. — Ты часто сюда приходишь? — спросил тот. — Когда могу. Лоран хороший человек. Он помогает мне с японским, дает пробовать новые вина. И не задает лишних вопросов. — О чем? О тебе? — Обо всем. Он просто принимает людей такими, какие они есть. Шуджи кивнул. Взял бокал, сделал глоток. — Он спросил, кто я, — уточнил Ханма. — Ты сказала «друг». — Ты хотел, чтобы я сказала иначе? Он промолчал. Потом поставил бокал, провел пальцем по ободку. — Я не знаю, — пожал плечами тот. — Как ты меня называешь когда думаешь обо мне? Вопрос застал ее врасплох. Она смотрела на его руки, на татуировки, на шрамы, и думала о том, как он сидит здесь, в этом маленьком магазине, среди бутылок и сыра, и выглядит почти нормальным. — Я… не думаю, — отнекивалась брюнетка. — Врешь. Она опустила глаза. Смотрела на свой бокал, на красное вино, на отражение света в стекле. — Я называю тебя Шуджи, — сказала та тихо. — Этого достаточно. Он смотрел на нее. Долго. Так долго, что она перестала дышать. — Этого достаточно, — повторил он.

Токио. «Le Cellier», 20:47.

      Они вышли из магазина, когда стемнело. Лоран подарил им бутылку — пино нуар из Бургундии, недорогой, но хороший. «Для следующего урока»: сказал тот, подмигнув. Он обнял Вивьен, поцеловал в щеку, пожал руку Шуджи, крепко, по-мужски, без страха. — Приходи еще, — кивнул Лоран. — Научу тебя отличать настоящий бургундский от подделки. Это сложнее, чем кажется. Шуджи кивнул. Не ответил, но не убрал руку.       Они вышли на улицу. Вивьен держала бутылку в руках, чувствуя прохладу стекла. Шуджи шел рядом, молча, руки в карманах куртки. Они вышли на главную улицу, где уже зажглись огни, и остановились у перехода. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что показала. — Это просто магазин. — Нет. — Он покачал головой. — Это твой мир.       Она не знала, что ответить. Переход загорелся зеленым, люди пошли через дорогу, но они оба остались стоять на месте. Она смотрела на его профиль, на татуировки на шее, которые обычно прятал воротник, на его руки, которые сейчас были спокойны. — Ты злишься, что я привела тебя? — спросила та. — Лоран, он хороший, но, если ты… — Не злюсь, — перебил тот. — Я… — Он замолчал, подбирая слова. Она видела, как трудно ему дается формулировка. — Я не знал, что у тебя есть такое место. Где ты своя. — Я везде своя. — Нет, — Ханма повернулся к ней. — В отеле ты работаешь. Здесь ты живешь.       Она смотрела на него, не зная, что сказать. Он смотрел на нее, и в его глазах было что-то, чего она не могла назвать. — Ты тоже, — наконец ответила брюнетка. — У тебя есть место, где ты живешь? Он усмехнулся. Криво, грустно. — Нет. У меня есть места, где я работаю. И места, где я дерусь. Но нет места, где я живу.       Она хотела сказать что-то, что-то важное, правильное, но не нашла слов. — Тогда, — кивнула Вив, поднимая бутылку. — Может, выпьем это где-нибудь, где можно просто… быть? Он посмотрел на нее. Долго. Потом кивнул. — На крыше, — уточнил Ханма. —Твоего дома. Если ты не против. — Не против, — улыбнулась девушка.       На следующем светофоре они пошли дальше. В её руке бутылка пино нуар, на сумке брелок с Эйфелевой башней, в груди что-то теплое, что она не хотела называть.